До бесконечности

Утро у Джисона ознаменовывается ощущением, будто ему Минхо в рот нассал. Обычно говорят «кошки нассали», но, во-первых, Джисон пребывает в уверенности, что Минхо — это инопланетный кот, который принял облик человека для изучения землян, а, во-вторых, у него раньше бывало похмелье, и сейчас ему куда хуже. Голова раскалывается, живот крутит — и не потому, что он чем-то отравился, крутит совсем внутри, как перед течкой. Отвратительно, в общем. Какие-то минуты Джисон думает даже прогулять пары, но потом до него доходит, что всё, скоро промежуточные экзамены, а сегодня коллоквиум по теории музыки. И если он прогуляет без уважительной причины — то минимум треть оценки в минус. А плохие оценки несут за собой столько последствий, включая главное — лишение частей гранта, компенсирующего оплату учебы и всего остального, — что даже если Джисон при смерти, ему всё равно лучше поднять жопу и притащиться туда, на эту самую первую пару. Он собирается буквально через силу: таблетки — хотя бы уж обезбол, — пластырь, который хоть как-то маскирует интенсивность запаха, который сейчас шарашит от почти незаметного до настолько интенсивного, что Минхо говорит, мол, можно нюхать вместо утреннего кофе, а Чан кривится, потому что кофе не выносит, австралиец фигов. Зато веджимайт — кару, придуманную дьяволом — ест чуть ли не килограммами, извращенец. Ещё Джисон берет зарядку от телефона — опытный — и наводит себе в термосе кофе, потому что фитнес-браслет показывает ему, что он спал часа три. Не в первый раз, в принципе, но не в таком же состоянии! Первую пару вроде бы Джисон сидит ничего, забившись в угол, натянув капюшон (своей) толстовки поглубже и уставившись в список заданий на экране ноутбука. Почти не тошнит; и в целом всё хорошо. После второй пары у него перерыв. Смысла возвращаться в общежитие нет, да и, кроме того, Джисон самую капельку побаивается это делать — а вдруг замок не откроется опять? Свободное время он в результате тратит на отдых. Есть в том здании, где Джисон сегодня учится, небольшой закуток с небольшим окном, про который, кажется, забыли вообще все. По крайней мере, в кабинетах, что расположены там, давно не проводится никаких занятий и вообще туда обычно только стаскивают старый хлам. Ещё у окна в этом закутке неожиданно широкий подоконник, что в принципе нехарактерно для корейских зданий. Но Джисон думает, что это потому, что когда-то здание было больше, выглядело иначе — и эта стена, в которой вырублено окно, одна из немногих оставшихся старых: кирпичи больше, кладка шире, подоконник, соответственно, тоже. Джисон любит на нем полусидеть-полулежать, когда ему погано. Никто не тревожит, даже многоголосый шум студентов почти сюда не долетает. Учитывая, что пыль с этого подоконника, кажется, смахивает только Джисон, то тут явно крайне подходящее место для одиноких посиделок для бедного, заёбанного миром омеги. Устроившись поудобнее, с ногами, уставившись в окно, Джисон планирует просто полюбоваться облаками под доносящуюся из динамиков телефона музыку, но абсолютно не рассчитывает, что его накроет неожиданной паникой. То есть нет, Минхо предупреждал, Джисон думал, что ну голова поболит, живот там, всё такое, но, кажется, под коротким «гормональные сбои», к его огромному неведению, скрывается несколько больше, чем ему казалось изначально. Страх медленно подкрадывается изнутри, холодит затылок, провоцирует выплеск адреналина. Начинают дрожать руки, и поначалу Джисон даже не замечает этого, занятый своими ощущениями. По спине пробегает волна мурашек, волоски на руках встают дыбом. Сердце начинает биться сильнее, а горло перехватывает так, что Джисон поначалу дышит слишком быстро, а потом вдруг не может сделать вдох вообще. Он, конечно, знаком с паническими атаками и испытывал их ранее, но быть знакомым и уметь с ними бороться — не одно и то же. Ему так погано, так отвратительно, так страшно оттого, что текут секунды — и ничего не меняется, что он думает, что наконец-то скоро умрет. Прямо здесь и сейчас. Или спустя минуту, когда в лёгких кончится воздух. Или разорвет сердце. Какая разница?.. Помимо чисто психологических симптомов — ну, или вызванных выплеском в кровь адреналина, что всё равно психологическое — есть ещё и физические. Уже знакомые ему по утреннему приступу спазмы в животе возвращаются, и, что хуже всего, начинает чесаться под пластырем запаховая железа. Поначалу слабо, как будто комар укусил — но Джисон скребёт и скребёт пальцами, а становится только хуже. Если сначала он просто полулежит на своей толстовке, облокотившись плечом о ледяное стекло, то ещё немного — и он поворачивается набок, лицом к окну, и вынужденно сворачивается в злой, агрессивный клубок, сдирает пластырь с шеи и выбрасывает его куда-то прочь. Больно. Противно. Неприятно и тяжело. Утешает только осознание, что, во-первых, сам виноват (ладно, не очень утешает), и, во-вторых, что страдания на благо. Лучше это, чем беременность и совершенно нежданный и нежеланный сейчас ребёнок. Ему бы, по-хорошему, стоит встать и дойти до медсестры или хотя бы до автомата на первом этаже — взять воды и запить какой-нибудь обезбол из тех, что валяются в сумке в энном количестве, — но сил нет настолько, что Джисон даже не хочет и пытаться. Уверен, что упадёт при первой же попытке подняться. Слишком уж хреново. При этом ему одновременно, в принципе, нормально, то есть буквально он не умирает, хоть и кажется, что наоборот. Просто руки ходуном ходят и погано так, как бывает в старом разболтанном автобусе времён ещё с объединённой Кореи, от которого воняет бензином аж за километр. Тошнит, короче, вестибулярка сходит с ума, в голове какая-то лабуда из смеси жалости к себе, желания сожрать чего-нибудь сладкого и одновременно повеситься. Гормоны, блядь. Ебучие гормоны. Пережидая очередной приступ, Джисон прячет лицо в ладонях из-за слишком яркого сегодня даже сквозь стекло солнца и дышит: медленно, на счёт, надеясь, что вот-вот отпустит. Он понятия не имеет, сколько прошло времени, но не хочет пропустить следующую пару. Несовпадение желаемого с действительным: если так всё пойдёт и дальше, он пропустит не только эту пару, но ещё и две оставшихся. А последней парой у него сегодня композиция, вообще пропускать никак, это чуть ли не самый профильный предмет для будущего музыканта, который собирается создавать собственную музыку. Солнце на миг скрывается за краем облака, и Джисон с облегчением стонет, убирает руки от лица, но тут же снова прячется обратно, когда предательский луч, как будто назло, светит прямо в глаза. Теперь он пахнет омегой, попавшим в беду, на весь коридор, и изо всех сил надеется только, что уединённость и в этот раз сыграет свою роль в его пользу, и никто ничего не почувствует. Кофе в его запахе не просто подгоревший или пережжённый, нет, его, кажется, забыли на жаровне на несколько часов. Джисону самому нюхать отвратительно, но пластырь уже всё. Если вдохнуть совсем глубоко, то после кофе на корне языка останется тяжёлая горечь — ну точно в старбаксе эспрессо взял, один-в-один. А Джисон любит айс американо, и чтобы послаще, а не вот это всё. Хотя кто его спрашивает, конечно, сам себе дурак. Всё ещё играет музыка; Джисон совершенно не слышит, что происходит вокруг. Поэтому что руки, обхватывающие его поперек груди, что резкая, встревоженная корица в запахе вокруг обнимающего его человека становятся сюрпризом. От одного только вздоха сразу же становится значительно легче; он вдыхает ещё и негромко стонет от облегчения. Паника наконец начинает отступать, и вот теперь он выключает музыку за ненадобностью. — Мой бедный омежка, — ласково, неожиданно низким тембром — наверное, как и раньше, но Джисон не помнит ничего, кроме интонаций, — говорит где-то над ним альфа и гладит по голове, словно ребёнка. Подаваясь навстречу его руке, Джисон чуть ли не хнычет. Тошнота становится меньше, теперь ему не кажется, что он выплюнет свои внутренности в первое же мгновение, и он рискует приоткрыть глаза. Солнце мгновенно пользуется этой возможностью: пробирается через атмосферу, застревает в полоске отбитого стекла, путается в нём и бликует, словно бриллиант, прямо в лицо Джисону: ярко. Слишком ярко. Наклонившись ближе, альфа ведёт носом по его шее, и это так знакомо, так привычно-хорошо, так замечательно и прекрасно, что Джисон не выдерживает. — Почуй меня, — просит он. — Ты… уверен? — встревоженно спрашивает альфа. — Я могу обойтись, перетерпеть, сейчас у тебя нет течки… Звучит так, как будто это Джисон ему делает одолжение, а не наоборот. Наверное, стоит потом спросить у Минхо, но это потом. По-любому же есть какие-то тонкости и неписаные правила, которые поддерживаются просто потому, что так удобнее с точки зрения физиологии? Не только у омег, но и у альф? И Джисон сейчас просто чего-то не знает? — Мне это нужно, — даже не думает скрывать он. — Чувствуешь запах? Альфа некоторое время молчит, но Джисон ощущает — колеблется, — и ждёт его решения. В принципе, даже если тот откажет, наверное, Джисону хватит того запаха, что останется на нём от объятий, ну, подумаешь, потыкается в футболку носом часик, ничего унизительного, совсем-совсем ничего! В воздухе плывёт корица с нотками муската, забивая собой любые признаки кофе; почему-то где-то на самой грани обоняния пахнет Чаном. Не веря себе, Джисон ещё раз нюхает — и точно, Чан. Внутри корицы кардамон, и это странно, неожиданно и непонятно. Но сейчас не до того, чтобы разбираться, и Джисон просто отводит голову вбок, выставляя напоказ раздражённую шею — и тут же корчится снова, поднимает плечи, потому что выглядит ужасно, альфе будет неприятно даже касаться, не то что помечать запахом. — Тш-ш, омежка, — успокаивающе бормочет ему альфа. — Я тут, я держу тебя… снова. И, не давая Джисону ответить, он прислоняется носом к шее, глубоко вдыхает его запах и настолько болезненно-знакомо ведёт губами, что Джисона тут же выгибает так, словно у него всё ещё течка. К слову о течке: в штанах уже не то чтобы хлюпает, но влажновато, м-да. Член, разумеется, стоит, как ракета Нури Великой Республики Корея, устремляется ввысь и рвётся в небо, и это альфа ещё ничего толком даже не сделал!.. Альфа трогает губами воспалённую железу, а потом вдруг заботливо лижет её, заглаживает языком, словно древний человек из тех, что верили, будто слюна партнёра целебная и помогает быстрее заживить все раны. Но, даже если это миф — а это почти на сто процентов миф, двадцать первый век, люди бы уже знали, — Джисону всё равно становится легче в целом. Тошнота проходит окончательно, перестаёт кружиться голова, да и живот, кажется, переключается с неприятного «крутит» на радостное «хозяин, сейчас нас выебут!». Конечно, этого не случится — не здесь, не сейчас, и вообще Джисон его даже не знает, — однако инстинкты всё равно работают на всю катушку. Потом альфа чует его, делится своим запахом, и, ощущая, как по телу мгновенно начинает расходиться тёплая волна, Джисон расслабляется и обмякает в крепких, надёжных объятиях. Он понятия не имел, что нуждается именно в этом: в заботе альфы, в его руках, в уверенности. В том, чтобы совершенно по-собственнически пахнуть кем-то — кем-то, кому Джисон доверяет и кого хочет, и хочет взаимно. Его расплющивает в лужицу имени Джисона — так становится хорошо, прекрасно и замечательно, — и альфа уже полноценно целует его шею, собирает его запах и заменяет своим, по-прежнему ласковый, нежный и внимательный. Джисон хочет лежать так вечно. От окна тянет прохладой, со спины греет альфа, внутри и на душе хорошо и приятно, ему безопасно и спокойно. Вроде бы не о чем больше и мечтать — но, пожалуй, есть ещё одно: Джисон желал бы оказаться не в общественном месте, а снова в постели альфы, но на этот раз понимая, что происходит, зная, что запомнит всё это. Прикусив напоследок железу — Джисон уже плавает в сладком тумане, не как во время течки, но достаточно близко к тому, — альфа отодвигает голову, но объятия его не ослабевают ни на йоту. — Почему ты ушёл? — тихо спрашивает тот, и в его низком голосе Джисон слышит нотки боли. Корица тоже разбавляется нотками перца, колет нос, словно мстит за хозяина. Хочется чихнуть, но Джисон сдерживается изо всех сил. — Испугался, — тихо признаётся он, потому что врать не только не хочется, но и не получается. Не ему. — Замок не открылся, я пошёл к друзьям, а дальше — всё, течка. А потом — очнулся, не зная, где нахожусь и с кем. Нет, я потом понял, что ты… что ты хороший, но тогда всё, чего мне хотелось — это исчезнуть оттуда. — О, бедный мой, — снова повторяет альфа, на этот раз уже опуская упоминание пола, и почему-то Джисону становится от этого приятно, как будто он важен сам по себе, а не только течками. Выпуская волну успокаивающего запаха, альфа трётся носом о его шею и сочувствующе вздыхает: — Ты так сильно боялся дождаться меня, да? — Почему ты ушёл? — вместо ответа приступает к допросу Джисон. — Куда ты делся вообще? Разве ты не знаешь, что от завязанного омеги в первое время вообще нельзя отходить? — Я… — альфа неожиданно напрягается, медлит с ответом и, судя по всему, оглядывается. Когда с груди Джисона исчезает хватка и одновременно с дальнего конца коридора доносится ужасно громкий, злой рык, Джисон вздрагивает и медленно начинает приподниматься. Медленно — потому что в голове всё ещё туман, тело расслаблено так, будто альфа ему массаж делал, а не просто рядом был. Кажется, Джисон знает, кто так может рычать, но, чтобы проверить точно, ему нужно всё-таки встать и повернуться. Он выпрямляется и ёрзает, пытаясь глянуть через плечо; но альфы, как выясняется, абсолютно не собираются ждать, пока он придёт в себя и примет участие в разговоре. Снова раздаётся очень сердитый рык, который на Джисона — он только сейчас понимает — не действует вообще никак, хотя раньше он бы на рефлексах прижал уши, словно перепуганный кот, а потом долго бы выковыривал обосранное сердце из самых пяток. Но не теперь. Теперь он чувствует себя в безопасности. По крайней мере, до тех пор, пока не рычит его альфа. Не менее зло, защищающе, предупреждает: моё, не трогай, не смей. И вот тут-то в Джисоне просыпаются древние гены, буквально силой заставляют его вжать голову в плечи, заткнуться, попытаться втянуть запах и вообще стать как можно незаметнее, потому что его альфа недоволен. Его альфа недоволен, мысленно плачет омега в Джисоне. За рыком доносится грохот, потом снова вскрик — тоже знакомый, не его альфы, а другого, который ворвался сюда; снова рычание и, кажется, удары. Когда Джисон всё-таки оказывается лицом к происходящему — всего через пару секунд, которые, однако, тянутся для него словно вечность — оказывается, что, как он и подозревал, как минимум одного участника драки он знает лично. А также, что у драки имеется в наличии ещё один свидетель, который до сих пор умудрился не дать о себе знать даже запахом. Впрочем, за собственной грустной вонью и защитными специями альфы Джисон вообще до сих пор никого постороннего не чует. Не то чтобы сейчас это, правда, требовалось, потому что у дальнего конца коридора, там, где тот заворачивает влево, метрах в пяти, замерший, высится Чонин, а чуть ли не под ногами у Джисона Минхо, навалившись всем телом со спины, держит его альфу — сопротивляющегося, дёргающегося всем телом, пытающегося сбросить Минхо с себя. Его альфа по размерам уступает Минхо, даже с учётом бесформенной толстовки и явно слишком больших джинс, хотя явно не так прост: извернувшись, он ловит Минхо за шею и впивается пальцами в запаховую железу. Будь Минхо не связан с Чонином, ему бы стало худо от насильственной стимуляции, но он уже да, и поэтому в воздух просто плещет имбирём, да на этом всё и кончается. Минхо отрывает от себя альфу, выворачивает ему руку и наступает коленом на спину. Капюшон, до этого мгновения закрывавший лицо и волосы альфы, чуть сдвигается, и Джисон видит тёмные, прямые волосы, собранные в короткий куцый хвостик на затылке. На этом моменте его переклинивает, и он бросается к Минхо, хватает того за руку и тянет на себя, отчаянно мешает ему изо всех сил. И — напрашивается. Не дело омеге лезть в дела альф; вон, Чонин стоит спокойно и просто ждёт. На Джисона рычат. Рычит тот, кого он считал другом, хёном, самым близким человеком вообще во всём белом свете. Непроизвольно сцепляя от ужаса ладони на его предплечье, Джисон замирает, словно кролик, в ступоре от страха. Однако Минхо явно не устраивает, что его лишают одной из рук (пусть левой, но он амбидекстр, так что левая важна не меньше правой). Одно сильное движение — и Джисон отлетает на метр в сторону. Не падает; Минхо не бьёт его, просто раздражённо отталкивает, чтобы не мешал. — Блядь, Инни! — кричит Минхо. — Убери его, он не в себе сейчас! Уведи куда-нибудь и не выпускай! Чувствуя, как вокруг талии смыкаются сильные, жёсткие объятия — Чонин недаром ходит тренироваться с Чанбином и Чаном, — Джисон вскрикивает и пытается вырваться. Бесполезно. Чонин ещё и толстовку с подоконника каким-то чудом ухватить успевает и тащит, тащит Джисона со всей дури куда-то прочь. Всю дорогу Джисон пытается вырваться, но не получается; когда же он получает наконец свободу, то они оказываются в омежьем туалете на другом этаже, и Чонин как раз поворачивает изнутри барашек замка, закрываясь от любых, нежданных сейчас посетителей. Обхватив себя руками за плечи, точно мёрзнет — а без альфы он чувствует себя так, словно и правда мёрзнет, — опустив голову и уставившись в пол, Джисон замирает. — Зачем? — тихо, почти неслышно спрашивает он. — Зачем, Инни? Чонин подходит ближе и обнимает его, притягивает к себе. Джисон так и продолжает стоять соляным столпом, недвижимый и ледяной. — Он тебя чуял, хён, — говорит Чонин. — Опять. — Я знаю, — безэмоционально отзывается Джисон. — Это я его попросил. Ошеломленно пыхнув грушей, Чонин переспрашивает для верности: — Ты? Но… — Что «но»? — огрызается Джисон. — Мне было плохо, а он мне помог! Какого хрена Минхо вообще полез, Инни? На этом его запал мужества и смелости успешно и иссякает, и он трусливо прячет лицо в ладонях. — Минхо хотел тебя защитить… — тянет Чонин, звуча при этом неожиданно задумчиво. — Хён, но то, что этот альфа сделал — это неправильно. Он должен был отвести тебя куда-то в Центр Омег, например, куда-то, где безопасно. Вместо ответа Джисон вытирает лицо — вроде бы слёз не было, но для гарантии — и вырывает толстовку из рук Чонина. Пока он натягивает рукава и застёгивает на себе молнию до самого горла, то может думать только об одном: ещё один слой одежды лучше сохранит на нём и так уже теряющийся запах альфы. Нет, технически от него самого будет ближайшие часы нести кофе с корицей, но тут уж он сам не почувствует, пока запах не станет совсем уж сильным или противным из-за болезни. Но запах на одежде — это святое. Кроме того, если застегнуть шею, может, он сам будет пахнуть меньше. В конце концов, ему ещё на две пары идти. — Он и отвёл меня туда, где, как он был уверен, безопасно, — наконец выплёвывает Джисон. — До ближайшего Центра пилить оттуда дохрена, Инни, меня бы сто раз забрали другие альфы и разложили по кругу. Почти ночь была, как ты думаешь, кого он мог встретить?.. Он вовсе не уверен, что альфа руководствовался именно этими причинами, но что-то ему подсказывает — возможно, природный идиотизм вкупе с доверчивостью, — что его альфа — хороший человек. — Минхо решил, что он напал на тебя, — признаётся Чонин. И на этом его признания не заканчиваются. Ковыряя ногой пол, тот смотрит куда-то вниз и мнётся с пару секунд, а затем словно пыльным мешком огревает: — Минхо так меня в мою первую течку из-под альфы выдернул. И отвёз в Центр. — Поэтому он так переживает?.. — наконец доходит до Джисона. И ещё раз доходит: — Поэтому ты так переживаешь? Ох, прости-прости-прости, пожалуйста! На этот раз он кидается обнимать Чонина — хотя тому вроде бы нормально. Да и то, если подумать: первая течка у того была где-то в шестнадцать, а с Минхо они спарились, уже когда Чонин стал совершеннолетним. Хватило времени пережить травму. — А если бы тебе так не повезло?.. — шепчет Чонин ему в шею, утыкается и дышит, словно не может надышаться. — Минхо не перестаёт об этом думать. — Он куда тяжелее это воспринял? — риторически спрашивает Джисон и вздыхает, потому что вопрос ответа не требует: он Минхо знает чуть ли не лучше Чонина. Конечно, тяжело. Хуже некуда. В то лето, если задуматься, Минхо вообще от Чонина не отходил и пытался везде с собой и Джисона тоже таскать вне зависимости от графика течек. Чан тогда ещё даже не переехал, с Чанбином они все познакомились на год позже, поэтому Минхо отдувался за свою паранойю сам, в одиночку. Вместо ответа Чонин молча кивает: Джисон чувствует движение подбородком. — В любом случае. — Он шмыгает носом и отстраняется: — Мне повезло. Альфа почувствовал, что мне плохо, по запаху, и пришёл ко мне. Это я попросил его почуять, и мне только-только начало становиться лучше. Сейчас опять тошнит, — только в эту секунду понимает и сразу говорит он. — Давай вернёмся, Инни? Пожалуйста? Я даже не успел спросить, как его зовут. И лица не увидел. — Минхо увидел, — утешает Чонин. — Спросишь у него. Ладно, пойдём. Но я до сих пор думаю, что ты слишком сильно доверяешь этому альфе, учти. — Мне плевать, насколько неправильно тот поступил, — решительно отрезает Джисон, отцепляется и идёт в сторону выхода, в который как раз кто-то стеснительно стучит. — Он сделал то, что мне нужно было в тот момент, и сегодня тоже. Мне он нужен, понимаешь, Инни? — Не разделяю, но понимаю, — вздыхает Чонин и комментирует: — Я тоже от Минхо отлепиться не мог. Если тебя не отпустит в ближайшие дни, напомни, я тебе про импринтинг расскажу. — Ладно, — безразлично бросает Джисон. Минхо они встречают на полпути к тому самому коридору. Взъерошенного, злого, пышущего острым на весь этаж, не меньше. Забавно, думает Джисон, в таком состоянии и Минхо, и его альфа пахнут практически одинаково, поэтому он даже не в состоянии различить, сколько в плывущем за тем шлейфе запаха его альфы — и сколько в запахе его альфы боли. Да, он волнуется. Имеет право, в конце концов. Минхо ещё и усугубляет волнение: — Больше он к тебе не подойдёт, — заявляет он с довольным видом. На какую-то исчезающе короткую, почти несуществующую миллисекунду Джисон замирает от ужаса, но потом до него доходит, что Минхо не псих, чтобы убивать кого-то, даже если он считает, что защищает лучшего друга-омегу. А потом до него доходит окончательно, прямо совсем всё, полностью. — Какого хрена, Минхо?! Как ты посмел? — Что?.. — растерянно спрашивает тот, но Джисон уже пробегает мимо него в сторону того коридора, напоследок бросив в сторону Чонина испепеляющий взгляд. В коридоре ожидаемо пусто. Всё так и висит марево запахов, корица есть, тоже пережжённая, из-за чего у Джисона ужасно стискивает горло приступом тошноты, настолько, что он вынужден согнуться и подышать ртом, опираясь о собственные колени, с пару минут, пока не отпускает самый пик. *** Когда он, смирившись, устало бредёт в общагу, то уже на улице кампуса его подстерегает ещё один сюрприз, и тоже неприятный. Но хотя бы с ним Джисон справляется без труда. Когда он проходит по аллее со скамеечками, то с одной из них вскакивает ему наперерез один из однокашников, причём из тех, кого Джисон не любит прямо-таки совсем. Альфа, думающий сугубо членом, без мозгов, и, в общем, всё, что понимается под словом «бык». Сильный, тупой, может покрыть насильно, опасный. Красивый, правда, но тут уж дело вкуса. Пахнет стиральным порошком — и вот это фу. Гадость. — Как дела, омежка? — интересуется он с явными нотками вожделения, окидывает Джисона масляным взглядом. Почему-то это «омежка» звучит совсем не так, как звучало от его альфы, и Джисон в который раз думает, как ему повезло. — Хорошо, — ухмыляется он в лицо Даулю — «быку». В кои-то веки не тушуется стыдливо, не сбегает на полпути, не обходит стороной. — Очень хорошо. Хочешь знать, почему?.. На лице Дауля рисуются лёгкое недоумение и усталость от прилагаемых мозгом усилий к обдумыванию возможных причин нестандартного поведения Джисона. — И почему? — наконец тупо интересуется он. Джисон молча тянет язычок толстовки вниз, торопливо распахивает её и, по-прежнему улыбаясь, суётся грудью чуть ли не в лицо Даулю. Только-только почувствовав, интенсивный запах другого альфы от самого Джисона, Дауль инстинктивно морщится, фыркает и отшатывается. — Да от тебя воняет! — обвиняюще вскрикивает он. — Ага, — с удовольствием подтверждает Джисон. — И будет вонять так до скончания века. Можешь меня поздравить. До последнего удерживая довольное выражение лица, он обходит скривившегося в отвращении Дауля стороной, торопливо, на ходу, застёгивается и, не оглядываясь по сторонам, шагает к общежитию. Замок комнаты опять открывается с первого раза. Дверь хлопает, Джисон торопливо сдергивает с себя сначала толстовку, а потом футболку, и сваливает их комом в кровать. Еда. Душ. Сон. Если же Джисон опять, свернувшись в гнезде в комочек, плачет от обиды, одиночества и безысходности, то это всё ещё гормоны, а не что-то иное. В конце концов, засыпает он быстро, и снятся ему тёплое корейское лето, зелёный луг, белые облака, плывущие по голубому небу, и очень вкусный, крепкий кофе с карамелью, корицей и мускатным орехом.