До бесконечности

И они остаются наедине, немного растерянно глядя друг на друга, пока голос Хёнджина, кажется, эхом всё ещё отдаётся в их ушах. — Вы правда нашли общий язык? — Феликс неуверенно сжимает ладони на его талии. — Это то, что тебя действительно сейчас интересует?.. — удивляется Джисон. Но, если Феликс спрашивает, значит, это и правда важно? — Вроде да, он милый, я даже понимаю, почему он тебе понравился. — Я, наверное, не злюсь на твоего Минхо, потому что тоже тогда запутался. — Помолчав, Феликс коротко гладит его сквозь футболку: — Но, стоило мне тебя унюхать, я забыл его, понимаешь? Я шёл домой и отчаянно завидовал Сынмину, а потом, запах брауни, как из детства — и всё. Как отрезало, понимаешь? Ты моё всё, Джисони, я клянусь тебе, но я просто до сих пор беспокоюсь за Джинни, правда. Он рос среди альф, у него никогда не было друзей-омег, его не любили, и… Ладно. Извини. Я наверное, просто немного нервничаю. Прости, Джисони. Сидя к нему спиной, прислонившись к груди в его объятиях, Джисон не видит его лица, однако эмоции в голосе Феликса, его запах говорят сами за себя. Почему-то Феликсу немного больно, немного страшно и… И нежность перекрывает всё. Не Хёнджину — к самому Джисону. И в последних словах — неуверенность в себе. Неуверенность в возможной реакции Джисона на сказанное им. На самом деле Джисон и раньше за ним такое замечал — еле ощутимое, слабое, но было, было же! Феликс не спорил с Минхо сегодня, дрался не в полную силу тогда, да и вообще, если честно, вел себя слишком, слишком заботливо, словно незаметно наступал себе на горло ради желаний своего омеги. Если виной тому Хёнджин, зло думает Джисон, то будь этот придурок хоть тысячу раз милым, но он его порвёт за то, что сделал его альфу настолько неуверенным в себе. У него и мысли не мелькает, что он мог сделать с ним это сам — своим побегом. — Ликс, — зовёт он и разворачивается. «Ликс» — это потому, что помнит, как это говорил Хёнджин, и ему хочется заменить цепочки ассоциаций, ему хочется, чтобы исчезло все, что сходу напоминает Феликсу о Хёнджине и делает его несчастливым. Ему хочется, чтобы Феликс улыбался не потому, что приходится, скрывая настоящие эмоции, а просто потому что не может иначе. — Ликс? — Да, Джисони? — со вздохом отвечает тот, и вокруг его глаз и на лбу — тревожные морщинки. — Ты самый лучший, — своим самым убедительным тоном заявляет Джисон — просто потому, что может, потому что хочет, чтобы Феликс это услышал. — Если ты хочешь, я хоть спать с ним в одном гнезде буду, пока он не тянет к тебе свои руки. — Не потянет, — уже куда радостнее смеётся тот. — Правда. Мы прошли этот этап, и теперь уже точно оба, у нас обоих есть кое-кто, кто важен гораздо сильнее. — Почему мы вообще говорим про Хёнджина?.. — вновь задаётся вопросом Джисон, на этот раз вслух. — Боялся забыть, — морщится Феликс. — Ты не будешь спрашивать про Минхо? Джисон вздыхает. — Ликс, — немного раздражённо говорит он, и тот сразу же чувствует это, напрягается — учитывая, что Джисон сидит к нему вплотную, держит руки на поясе, это очень хорошо ощущается, да и запах сдаёт. — Ликс, блин. У меня вот-вот стартует полноценная течка, я дома у своего собственного альфы, здесь больше никого нет, и никто нам не помешает и не потревожит. Какой нахрен Минхо? Феликс слушает его, раскрыв рот, и на последнем вопросе, не сдержавшись, прыскает, прикрывая рот ладонью. — Справедливо, — признаёт он. — Как ты себя чувствуешь? Может быть, перейдём в спальню? Джисон прислушивается к себе. Вполне сносно он себя чувствует, на самом-то деле. Трахаться, конечно, хочется, но пока в пределах нормы, хотя неизвестно, сколько это ещё продлится и когда накроет окончательно. Или не накроет, по крайней мере, как обычно, потому что таблетки выпил? Или сильнее накроет? Лучше, пожалуй, быть готовым заранее, решает он. — Нормально вроде, — пожимает плечами он. — Но можно и в спальню, наверное, потому что если накроет внезапно, мне кажется, мы не дойдем. — Тогда давай? — Феликс бесцеремонно подталкивает его в бок. — Если ты не встанешь, я тоже не смогу. — Я-то уже, — хихикая, Джисон взглядом указывает себе в пах, но всё же поднимается и делает несколько шагов по направлению к двери спальни, перед которой несмело замирает. — Что такое? — Приобняв его за талию, Феликс заглядывает ему в лицо: — Что ты?.. — Я же здесь был, да? Ничего не помню, — делится сомнениями Джисон. — Только этот стол и свой носок на столе. — Ты его сам там кинул, — хихикает Феликс и всё-таки распахивает дверь. — Зайдешь воскресить воспоминания? Джисон уже не слушает его, потому что вдыхает — и ощущает концентрированную волну ароматов, основную ноту которой ожидаемо составляет корица Феликса. Но есть и мускат, и, кажется, кофейная сладость, и нечто ещё, и всего этого так много, так восхитительно, что он дышит, дышит, раскрыв рот и прикрыв глаза. — Ого, — удивляется рядом Феликс, но, кажется, дело в реакции самого Джисона, а не в чем-то ещё; приобняв за талию, Феликс переводит его через порог и несмело замирает у кровати. Опять?.. Развернувшись, Джисон тянет его к себе, потому что это уже невозможно терпеть — не в плане потрахаться, а в плане того, как чем ближе дело подходит к течке, чем сильнее смущается Феликс, тем сильнее он кажется неуверенным в каждом своем действии — вот и сейчас он вскидывает на Джисона глаза и ищет что-то на его лице. И ведь находит, а найдя — улыбается Джисону в ответ. Он такой солнечный, такой милый и весь такой… альфа, в самом лучшем смысле слова, что, обнимая его, Джисон думает, что не хочет иметь рядом с собой никого другого. Феликс пышет разгорающимся мускатом, медленно ведёт носом вдоль щеки Джисона, но всё никак не делает решающего шага, тянет время — даёт ему возможность самому решить? Боится? Джисон решает. Джисон решает, что, черт побери, это его альфа, что Феликс единственный способен дать ему то, что он хочет от этой жизни. Защиту. Надёжность. Спокойствие. Рядом с Феликсом он впервые в жизни чувствует себя так, будто скрыт от опасностей словно за каменной стеной. Губы Феликса, прохладные, сухие и очень, очень мягкие; Феликс поддаётся ему в первые секунды, но потом, будто спохватившись, перехватывает инициативу. Его руки вмиг обретают волю и уверенность в своих действиях, и Джисон, моргнув, вдруг обнаруживает, что пятится к кровати спиной вперёд, что Феликс ведёт его, словно в танце, не разрывая поцелуя. Он сладкий, такой сладкий и вкусный, что не сравнить даже с обожаемыми Джисоном чизкейком или шоколадным тартом. Самый лучший десерт — это Феликс, который точно знает, чего он хочет, и берёт это — а он наконец берёт, вызывая каждым движением губ и языка мурашки по всему телу, дрожь и восторг. Кровать подкрадывается сзади незаметно, врезается под колени, подбивает их, и Джисон не падает — опускается аккуратно при поддержке Феликса, и тот ложится рядом, восторженный и не отводящий от Джисона глаз. То, как жадно он облизывается, наверное, способно свести с ума любого, не только Джисона — но всё, уже поздно, это его альфа, только его, думает Джисон и в порыве эмоций кусает Феликса за подбородок. Лучась смехом, Феликс, принимая его действия за намёк, послушно запрокидывает голову — и как сопротивляться? Джисон ведёт губами вниз от уха к ключице, собирает глухие звуки, от которых под прикосновениями вибрирует горло, целует запаховую железу — и в нос ему бьёт совсем уж нестерпимо. Оно того стоило, думает Джисон. Весь этот пиздец того стоил. По телу разбегается возбуждение, темной волной бьёт в грудь, а потом в голову, потому что незаконно так хорошо пахнуть, Феликса надо запретить, всего, с этими его веснушками даже на шее, с этими темными волосами и неожиданно нежной, тонкой с легко остающимися на ней следами кожей. Каждый его вздох, каждое движение отдаются во всём теле Джисона жаждой большего, и он сдвигаясь выше, шепчет тому в губы: — Я не знаю, течка ли это или ещё нет, — лёгкое прикосновение-поцелуй, — но я хочу тебя сейчас так, что скоро ширинка нахрен лопнет. Феликс светится улыбкой и тоже почему-то отвечает шепотом: — Мой омега хочет, чтобы я что-то сделал с этим? Это «мой омега», сказанное голосом Феликса, голосом его альфы, делает с Джисоном что-то невыносимое, что-то сумасшедшее, отчего перекручивает все внутренности, и он только и может, что согласно промычать и подтянуться навстречу, потому что Феликса нужно больше. — Твой омега хочет, чтобы альфа разделся, — провокационно шепчет он, и Феликс со вздохом прикрывает глаза на пару мгновений, явно переживая схожий, почти трансцендентальный опыт. Отстранившись, Феликс цепляется за горловину бесформенной футболки и тянет ее вверх, отбрасывает в сторону и опасливо выпрямляется. Не в силах заставить себя не смотреть, Джисон ещё и руки тянет к его прессу с восхищенным стоном, и Феликс еле слышно облегчённо вздыхает. Но он действительно красивый — непонятно, чего переживал вообще, как на него не пялиться, как его такого не трогать? Как вообще можно не целовать его ежесекундно, не хотеть его, не нюхать и не выгибаться навстречу ловким рукам, задирающим вверх уже его собственную футболку?.. Как Джисон остаётся без одежды, абсолютно нагим — он сам не понимает. Но вот он, вот трётся отчаянно уже просящим внимания членом о джинсовую ткань бедра Феликса, почти отчаянно скулит и выгибается ему навстречу так, что, кажется, вот-вот встанет на «мостик». — Сними! — он недовольно дёргает Феликса за ремень. — Ну же! Пожалуйста! Не заставляя его просить ещё, Феликс приподнимается на одной руке, а другой тут же начинает расстёгиваться, и Джисон активно принимает в этом участие, впрочем, больше мешая, чем помогая — но Феликс, судя по всему, абсолютно не против. Слишком широкие джинсы спадают будто сами собой, оставляя взгляду Джисона натянутую ткань боксеров с мокрым пятном предэякулята там, где в нее упирается головка. Во рту тотчас же копится слюна — и если бы не течка, если бы не горящее, жадное нечто внутри, что хочет получить разрядку, Джисон бы спустился сейчас на колени. Но рукой он всё же трогает, лезет под резинку трусов — хочет запомнить хотя бы раз, хотя бы теперь, обхватывает толщину пальцами, примериваясь — и почти не может сомкнуть их в кольцо. Вне течки, кажется, растягиваться придётся знатно. А длина, длина — Джисон жадно вздыхает, почти инстинктивно раздвигая ноги, потому что между ними уже достаточно мокро и сыро, и ничего они не подстелили, опять загваздают Феликсу всю постель. Последняя мысль вызывает у него только улыбку собственника, потому что чем больше Феликс будет пахнуть им, тем меньше шансов его потерять. Нет уж, несмотря на отсутствие укусов, Феликс только его и больше ничей, решает Джисон и двигает рукой по всей длине, задевает пальцами головку и нагло давит под неё, и Феликс рефлекторно толкается навстречу бёдрами. С одной стороны, смотрел бы вечно — дразнил бы вечно, с другой же — Джисону и самому уже начинает поджимать желанием ощутить в себе кое-что длинное и горячее, и он отпускает член. Понимая намек, Феликс стаскивает с себя трусы и оставляет их где-то там внизу, и накрывает его всем своим телом. Член касается члена, грудь прижимается к груди, Феликс впивается в его рот, будто вампир, высасывает из него душу и ненасытно трётся всем собою. Монстр, настоящий монстр — и это не о Феликсе, это о Джисоне, которому сейчас мало всего, что ему ни дают; ему нужно больше. Поймав руку Феликса, Джисон тянет ее вниз, к их членам, и, поняв наконец-то намёк, Феликс быстро дрочит ему, мучительно сдавливает на миг у основания, а потом сразу по-садистски давит подушечкой на щель. Не в силах сдержаться, Джисон кричит и кончает прямо тут же, ему на пальцы, в первый раз, выплёскивается, судорожно хватая ртом воздух. Теплые губы сцеловывают крик, Феликс снова наваливается на него всем телом, не обращая внимания на то, что измазывается в его сперме сам. Невозможные ощущения. Феликс невозможный. Так Джисон ему и говорит, как только приходит в себя. — Ты невозможный, — говорит он. — Ты самый лучший, Ликс, боже, пожалуйста, можно мне ещё? У меня быстро встанет, обещаю, ты же меня потрогаешь ещё?.. — Я думал, ты хочешь мой узел? — вскидывает свои умопомрачительные брови тот. Джисон, кажется, сейчас не в состоянии думать о Феликсе без этих восторженных прилагательных. Вообще не в состоянии. Никогда. — Всё хочу, — отвечает он и вцепляется в Феликса, обнимает его руками и ногами, прижимает ещё ближе — хотя и некуда, тот и так лежит сверху, — но так, как они находятся сейчас, Феликсу достаточно сдвинуться чуть ниже, и… Джисон ёрзает, пытаясь делать это незаметно, но, конечно же, у него не получается, и закативший глаза Феликс тихо шипит, утыкаясь головкой ему в задницу. Ну да, он-то ещё не кончил. У Джисона, правда, уже тоже всё так, будто бы он и не кончал ни разу за последние полгода, не то что пару минут назад — слишком быстро накатывает вновь, и всплывает снова старое знакомое желание «срочно-важно-нужно-альфу-прямо-сейчас». Правда, по сравнению даже с предыдущим разом и уж тем более со всеми течками ранее, Джисон и представить не в состоянии, будто хоть когда-нибудь сможет захотеть кого-нибудь другого. Терпкий запах Феликса словно прописывается в его ноздрях, становится частью воздуха, и Джисон отчаянно пытается разбавить его карамелью, подставляет Феликсу шею больше на инстинктах, чем сознательно. Пододвигаясь ближе, скользя членом по мокрой от смазки дырке, Феликс наклоняется и чует его, одновременно скользит внутрь, до упора, как будто старается минимизировать неприятные ощущения — но что вообще может быть неприятного, когда это заботливый, нежный Феликс?.. Джисон стонет под наплывом чувств, бездумно подаётся навстречу, почти плачет, сжимает собственную задницу изнутри — и Феликс рычит на него. Это не рык злости, это рык «шевельнешься — и я оттрахаю тебя так, что помнить будешь вечность», это «я держусь из последних сил» и это «не издевайся». Это: — Мой… омега… — Феликс выходит и толкается снова, не щадя его, упирается по обеим сторонам от лица Джисона на вытянутые руки, кусает губы до крови так, как Джисон бы никогда не смог, и ему больно на это смотреть. — Мой альфа, — шепчет он в ответ. — Только мой. Феликс стонет, и Джисон подхватывает: вихрь наслаждения кружит, засасывает в воронку из ничего, нигде и никогда, растворяет в себе, и, кажется, Джисон больше не чувствует собственного тела, пока взрывается сверхновой откуда-то изнутри и во все стороны наружу. Вокруг темнеет, и он не сразу понимает, что дело в том, что у него просто-напросто закрыты глаза. Член Феликса внутри всё ещё пульсирует и остаточно вздрагивает; сжав зубы на его плече — не на шее, не оставляя метку — Феликс дышит тяжело, беспокойно и с присвистом, тыкается носом почти в самую железу и вдыхает с открытым ртом. Ненадолго Джисона отпускает. На пару десятков минут, возможно. Обычно к этому моменту он помнит себя куда хуже — дело, наверное, в таблетках или, может, всё-таки в альфе? — Ликс, — зовёт он, и тот со стоном разжимает зубы. Взгляд на часы даёт понять, что уложились они оба всего лишь в семнадцать минут. И то, кажется, большую часть времени заняла прелюдия. — Джисони, — отвечает Феликс своим низким голосом, от которого у Джисона опять заметно дёргается член. — Как ты? Я не слишком сильно укусил? Тебе не было больно без подготовки?.. — Всё хорошо, — влюбленно усмехается Джисон и стопорится вдруг взглядом на его губах, очевидно, заметно и даже не скрываясь — смысла нет, слишком уже они оба откровенны друг перед другом. — Всё очень хорошо, Ликси. Мне кажется, я был бы в восторге, если бы ты сожрал меня полностью. Во взгляде Феликса мелькает что-то тёмное, хищное. — Хочешь, чтобы все видели? — тихо предполагает он. — Что ты занят, что тебе было хорошо?.. — Что я твой, — поправляет его Джисон и довольно ухмыляется, когда Феликс наклоняется и тут же кусает его под ключицей, не дожидаясь новой волны, втягивает кожу до резкого пощипывания и выпускает. Горделиво смотрит на то, что у него получилось, и вдруг отодвигается прочь. — Куда?.. — возмущённо тянется Джисон следом, недовольно пытается пнуть Феликса, когда тот выходит из его задницы и морщится. — Нужно привести всё в порядок… Хотя бы сейчас, — критически оглядывается по сторонам тот и неуверенно смотрит на Джисона: — Хочешь в душ? Или поесть? Поспать? — Тебя хочу, — фыркает Джисон и тянет его обратно, заставляет обрушиться на кровать по соседству. Конечно, возможно, взгляд Феликса ему сейчас причудился, но он не может не высказаться, потому что все ещё может предположить его причины: — Если тогда я сбежал сразу же, то теперь ты от меня так просто не отделаешься. — Меня… — Феликс нерешительно смотрит на его пока ещё мягкий член. — Обнимашки, — поясняет Джисон и строит жалобную рожу. — Пожалуйста? Конечно, как и любой альфа, Феликс не способен отказать своему омеге в течку — но, кажется, отказывать он и не хочет. По крайней мере, энтузиазму, с которым Феликс придвигается ближе и поворачивает, обнимает со спины, можно только позавидовать. — Пять минут — и я всё равно встану за полотенцем, — обещает он. — Ловлю на слове, — смеётся Джисон. Укладывается ему на руку щекой, прижимается губами на мгновение, прикрывает ненадолго глаза — и засыпает, проваливается в сладкий сон неизвестно на сколько, уставший и опустошенный. *** Просыпается он оттого, что низ живота буквально сводит, из задницы плещет пахнущей мускусом и немного тоже кофе смазкой, а Феликса рядом снова нет. Дурацкое дежа вю. Но он даже испугаться нормально не успевает, не то что встать и свалить — Феликс возвращается обратно с влажным полотенцем наготове и замирает, столкнувшись с его горящим взглядом. Феликс голый, и у него снова стоит. Худой, подтянутый, по фигуре видно, что занимается спортом или чем-то подобным — рельеф мышц говорит сам за себя. Темные волосы собраны в привычный уже куцый хвостик, челка рассыпается над глазами, веснушки огнем горят в полумраке спальни. Взгляд, которым он обводит силуэт отчего-то совсем не стесняющегося своего вида Джисона, темный и жадный, тронь — съест. Джисон трогает. Он раздвигает ноги и скользит ладонью вниз, минуя в этот раз член, по смазке и полузасохшей сперме, двумя пальцами сразу въезжает в отверстие и призывно, жалобно стонет, потому что мало, мало и неглубоко, Джисону неудобно, и запястье болит!.. Мгновенно оказываясь рядом, Феликс сцеловывает стон с его губ, вырывает его руку и переплетает пальцы, не обращая внимания на грязь — и входит, снова резко, до упора, принимается двигаться быстро и резко, словно поршень вгоняет, словно робот. На лице его такое сосредоточенное выражение, которое Джисон не может не попытаться не разрушить, потому что, хоть Феликс и старается, он старается неправильно. Да, Джисону хорошо, но гораздо лучше — сразу лучше, как и в первые разы — ему тогда, когда Феликсу самому кружит голову, когда тот сам на грани. А вовсе не тогда, когда тот находит наилучший темп, чтобы тупо выдержать как можно дольше. — Стой, — шепчет Джисон кладёт ему руку на грудь — и Феликс останавливается мгновенно с испуганным выражением лица. Но это он ещё просто не знает, что Джисон задумал. Обрывая все панические мысли в голове своего альфы, Джисон нагло трогает его за задницу. — Перевернись, — приказывает он. — На спину. В глазах Феликса страх наконец сменяется пониманием и предвкушением — и он медленно выдвигается, словно меч из ножен, и укладывается рядом с ним. Немедленно устраиваясь поверх, Джисон, как будто не впервые, как будто и создан был для этой позы самой природой, опускается вниз до упора и тяжело, громко и протяжно стонет, запрокидывая голову. Руки Феликса оказываются на его талии, сначала просто держат, когда Джисон на пробу, опираясь руками в подушку по обеим сторонам от его головы, скользит вверх-вниз, а потом и направляют, задают темп. В этой позе гораздо удобнее сжиматься изнутри в конкретные моменты, удобнее перенести руку и подрочить себе самому и, дождавшись, когда Феликс расслабится, удобно сбросить его руки и задать свой собственный ритм. Переплести вновь пальцы, ловя горящий огнём взгляд, и задвигать задницей, опускаясь лишь на самую головку и с каждым движением ощущая удар по простате, выбивая из Феликса крик и переходя на крик самому. В какой-то момент Феликс вырывает руки, вновь ловит его за талию и фиксирует, вставляется до упора сам; не замечая, что впивается в его грудь до синяков упавшими было безвольно ладонями, Джисон только сжимается в такт, выгибается и плачет, потому что ещё чуть-чуть, ещё совсем каплю, и его сорвёт, уничтожит и разорвёт, и ему так нужен узел, но он не в состоянии выдавить из себя вообще ничего, помимо жалобного скулежа. — Джи… со… ни… — выдыхает с каждым ударом Феликс и вжимается в него весь, давит на простату со всей дури; и если Джисон думал, что в прошлый раз кончал сильно, то он ошибался. Он буквально теряет сознание. Ну, может, не буквально теряет, но ему так… так неописуемо — в ушах звенит, по телу расплывается такое незыблемое и ничем не измеримое наслаждение, что Джисон плавится в ничто, сгорает, рушится и рассыпается пеплом прямо так, как был, теряет речь, мысли, силы и падает на Феликса сверху, а потом ощущает укус поверх железы. Это больно; мучительно больно. От боли Джисон сжимается весь, чувствуя себя неожиданно маленьким в руках Феликса, почти обижается, как тот мог причинить ему такое — но в ответ на боль внутри пульсирует горячим, бьёт и расширяется, раздувает, вновь давит на простату так, что из-за этого немыслимого контраста Джисон заходится криком такой силы, что, наверное, слышат и соседи. Больно-страшно-приятно-восхитительно-Феликс-Феликс-Ликс-моё-люблю. Джисон плачет, понимая это, только когда чувствует, как щеки вытирают нежные пальцы тяжело дышащего Феликса. Он открывает глаза ещё, наверное, спустя минуту, когда тоже может хоть как-то дышать — и Феликс под ним с такими же глазами на мокром месте смотрит так, что Джисон, кажется, готов кончить третий раз зараз. Он соображает не сразу, но как-то инстинктивно, потому что метка в его понимании значит связь, а связи нет, не изменилось ничего, то есть совсем ничего, только шея болит. Джисон обиженно тянется к ней пальцами, но Феликс перехватывает его руку на полпути и прикладывает к своей шее. Запрокидывает голову и улыбается так широко, что, кажется, вот-вот лопнет. Если это не намёк, то Джисон балерина. Он медлит какое-то мгновение, даже сам не зная, почему, но натыкается на вопросительный взгляд Феликса и смеётся. Чего сомневаться? Это же Феликс. Это же Феликс, повторяет себе Джисон, наклоняясь и смыкая зубы на его железе, и чувствуя, как что-то просыпается внутри — там, где раньше было мучительно, болезненно пусто всю жизнь, настолько всегда, что он сам этого не понимал. Но теперь там занято — там всепоглощающая, невозможная, бесконечно огромная нежность, нежность и любовь. По-омежьи заботливо зализывая рану, Джисон дожидается, когда остановится кровь, и вопросительно вскидывает голову. В глазах Феликса — тот же самый свет, что чувствует Джисон внутри себя. Он улыбается Феликсу и изо всех сил старается, шлёт ему в ответ свое вечное удивление и чистый, ничем не замутненный восторг от того, что такой человек, такой альфа, как Феликс, вообще может существовать, ходить, дышать и думать в этом блядском мире. Они смотрят в глаза друг другу, не в силах оторваться, наверное, целую вечность, купаясь в чувствах друг друга, изучая их и обмениваясь несмелыми ментальными касаниями. Всё, что Джисон слышал об этом, всё, что он об этом знал, оказывается ложью. Нельзя передать словами, насколько это лучше, насколько полнее и ближе теперь ему становится Феликс, и шутки про одно целое как-то незаметно перестают быть шутками. Феликс ласково тянет его к себе и помогает улечься сверху в ожидании, пока не спадет узел. Они молчат — но слова пока и не нужны. Джисон чувствует себя настолько спокойным, удовлетворенным и законченным, что ему больше не нужно сейчас ничего — только Феликс рядом. Течка кончается меньше, чем за день.