Морская болезнь

***

Их настороженное молчание прерывается задорным смехом вернувшихся спутниц, которые то и дело перешептываюся и заставляют улыбки друг друга становиться ещё игривее. Слегка вздрагивая от касания миниатюрной ладони, Донхёк наконец отрывает внимание от Марка, испытывая не то утрату, не то облегчение, и обращает его на Лиён, чьи щеки окрасились в истомленный от танцев румянец. Она припрятывает мимолётный чмок у него на скуле и улыбается, тянется к купленному для неё напитку. «Скучаешь? – выпытывает кокетливо, сделав глоток – Выглядишь напряжённо.» Донхёк чувствует необъяснимую вспышку смущения, как будто чужие губы коснулись кожи впервые и оставили ожог, так что рука непроизвольно дёргается стереть его шлейф с лица. Он вовремя останавливается, зная, что обидит её ещё сильнее, и вместо этого льнёт заправить прядь волос ей за ухо, проявляя нарочито эскизную заботу. С трепетом накрашенных ресниц она отзывается на прикосновение, ластится ближе и вьётся вокруг него, словно лоза, мягко приземляет руку на бедре. «Я в порядке, – увиливает он, не забывая придать скованному выражению форму непринужденности – Просто устал.» Лиён хмурится и кусает липкую от блеска губу – «Значит ко мне мы уже не поедем?» Пронзительный дребезг бьющегося стекла заставляет обоих повернуться и застать уже смотрящего на них в ответ Марка и обеспокоенную Суин. «Не порезался?» – спрашивает девушка, цепляясь за его локоть и исследуя дрожащие пальцы. Спустя несколько натянутых секунд, за которые Донхёк успевает словить в его выражении не поддающуюся логике угрозу, Марк трясёт головой, наконец устремляет взгляд вниз, на созданную им нелепость из разлитого бренди и разлетевшихся осколков, и, необяснимо – улыбается. «Упс. Кажется, мне придется идти в бар ещё раз.» – поднимается, и зачем-то хрустит костяшками, как задиристый персонаж игры перед началом боя. Память Донхёка невольно подбрасывает картинки его прежней разгоряченной реакции и судорожно пересчитывает выпитые им стаканы; здравый смысл пытается оценить степень трезвости по пасмури его бровей, рассчитать вероятность его встречи с уже знакомым им обоим искателем приключений и возможной перепалки. Донхёк чувствует риск, но не встаёт, чтобы поспеть за ним, упорно следует обострившемуся инстинкту выживания. Знает, что предложение составить компанию чревато ещё более опасным для него исходом – снова остаться с Марком наедине. Для пущего эффекта он даже избегает смотреть ему вслед, вместо этого наблюдает за Суин, уголки рта которой опускаются все ниже с каждым удаляющимся шагом Марка. Пойдя на поводу у ревностной слабости, в первые же минуты их встречи Донхёк позволил себе рассмотреть её в деталях, со скрупулёзностью ювелира проверил каждую черту на изъяны, но остался ни с чем, вынужденный признать не оставляющее сомнений изящество. Даже сейчас, с едва потухшими от разочарования глазами, её красота пленительна – волнистые локоны нежно опускаются на воротник шифоновой блузки, мелованная матовая кожа словно бархат впитывает лучи искусственного света, а сговорчивые губы подрагивают от неуспевших вырваться слов. Суин источает бледный, неумолимый свет луны, будто созданный отражаться в глубинах чьих-то таких же холодных, волнующих чар.

***

Донхёк наблюдает, как её губы движутся, обращаясь к Лиён, и под беспечное роптание предоставляет мысли во власть их собственной воли. Его опустевший взгляд не прерывает начатого курса, а странствует ниже, останавливаясь на деликатных запястьях девушки. В тот же миг воображение предает его – он представляет ладони Марка, крепкие, браслетами смыкающиеся на тонкой коже и одаривающие сливовыми следами-жемчужинами. В горле Донхёка жжёт, и он торопится сморгнуть видение, только чтобы вновь застопориться на чужих объятых узкими джинсами бёдрах. Призрачные пальцы выскальзывают из узды его фантазии, лазурной пеной опускаясь на белый песок, дрейфуют от колен и выше, выше – присваивают волны истомы и всплески чувственности. Дыхание Донхёка бессознательно учащается, кровь подступает к губам, щекам, шее – разум перестаёт подчиняться, и сводит нетерпением. Глазами двигаясь по чужому телу осторожными паспье, он впитывает каждый сантиметр, и проглатывает едкое смешение зависти и влечения – не к Суин, а к принесенным приливом оттенкам Марка на её коже. Донхёк не различает, как из зрителя спектакля больного воображения превращается в актёра, как в искусственно додуманных сценах Марк покоряет уже не Суин, а его; как чужой запах щекочет шею, как ловкие пальцы властно впиваются в вздымающуюся грудь, как шепот солёных, пропитанных алкоголем губ посылает мурашки по его животу. Он растворяется в утопии насколько, что даже не замечает вернувшегося к ним объекта его грёз, не видит как тот неуклюже пошатывается и просит почему-то Лиён ему помочь. Та встаёт, лёгким движением снимая с Донхёка плен любвеобильных объятий, и берет один напиток из рук Марка, только один, потому что другой ненадолго задерживается в его бережной правой ладони. Задерживается до того лишь момента, в который Марк оступается и срывается вниз, тонущим судном, огибая Лиён и позволяя столешнице остановить его падение, но не руку; что спорадичным движением вынуждает стакан вылететь, а ледяную жидкость выплеснуться из него до последней капли. Прямо на Донхёка.

***

Уже добравшись до укромного, скрытого от отвлечённых глаз гуляющих туалета, Донхёка вдруг пробирает дрожь – не холода от окатившего его льда, а подозрения. Слишком мгновенно Марк нашёл спасение из им же развернутого бедствия, слишком выученно предложил отдать свою же, напоенную прожитым вечером футболку. Опасение захватывает его сильнее, когда Донхёк осознает, что вместо этого парень мог одолжить ему надетую сверху рубашку, без необходимости следовать за ним и переодеваться, разделяя одно и то же замкнутое пространство. Он силится объяснить это чужой опьянелостью: подрагиванием рук и туманом рассудка, которых стало достаточно, чтобы один за одним истребить два безобидных напитка. Но только лишь переступив порог душной, аляповато отделанной уборной – и послужившей началом их подвешенного разговора – Марк снова удивляет его мутацией облика. Без единого намёка на осиленную за весь вечер выпивку его агатовый взгляд яснеет, и не смотрит никуда кроме Донхёка. Тот играет по суетливо прописанному в голове сценарию: подходит к раковине, смывает остатки липкой субстанции с пальцев и предплечий, сосредоточенно играет невежество. Он медлит, на периферии мыслей ожидает момента, когда Марк начнет снимать рубашку, чтобы быть готовым оберегать уязвимые точки в сознании. Ждёт чужого первого шага, чтобы не делать свой, но бездействие затягивается, а их молчание, подчёркнутое доносящейся из-за двери музыкой, подступает к горлу приторной слюной. «Ты можешь просто оставить мне рубашку, – предлагает Донхёк, решаясь сквозь зеркало поднять на парня глаза; пугается, когда видит, что Марк приближается к нему быстрым движением – Суин за тебя волнуется.» Он вбрасывает имя девушки, словно якорь, способный спасти и его и Марка от смертоносного течения, отчаянно держится штиля; но под тяжёлым, словно мокрый песок, взглядом, колени парня подкашиваются сами по себе, а чувство страха возрождается. «Ей придется подождать.» – раскатом грома бьёт по разделенному ими затишью; чужая рука оказывается на его талии, молнией проходя сквозь нервные окончания. Донхёк зажмуривается. Он знал, что надвигается шторм.

***

Движимый непритворной паникой, он оборачивается, вслепую отрывает руки Марка от себя – «Ты пьян, – шепчет, молится – Я вызову для вас с Суин такси.» «Ты повторяешь её имя так часто, – он слышит ухмылку, но отказывается поднимать веки, чтобы её увидеть; холодные ладони снова ищут приют поверх его ремня – Может именно с ней ты хотел бы здесь оказаться?» Голос звучит слишком интимно, щекоткой оседает на его лице, и он сдаётся – размыкает боязливые ресницы. Уголки чужой улыбки – ближе, чем Донхёк рискнул бы подойти к краю обрыва – углубляются. Взор оценивает и подчиняет: изучающе, как будто бы пронизывая, растворяет последнюю тень его притворства. Наконец оказавшись лицом к лицу, всего лишь в шаге от весь вечер терзавшей его здравомыслие одержимости, Донхёк не выдерживает. Приоткрывает губы и ртом вбирает его запах, пьет море глоток за глотком; не может знать, но буквально чувствует, как его зрачки заполняют собой радужку, раскаляются, бросаясь уместить в себе каждую черту – длину ресниц, цвет губ, контур скул. Хитрый ум напротив ловит резолюцию, с взаимным рвением познает его лицо в ответ: Донхёк позволяет теплым щекам покраснеть под пересчётом родинок, зрению помутнеть, а лёгким изумлённо выдохнуть, когда Марк спотыкается на его дрожащих губах, кусая собственные. Не разделяя чужую осторожность, он листает его эмоции словно книгу, внезапно останавливая фокус где-то на щеке – на отпечатке блеска Лиён, догоняет вдруг Донхёкова память – и мрачнеет. «Вишневый?» – спрашивает, и в то же время, к ужасу Донхёка, тянет к нему палец. Его руки, прежде повисшие между ними, как парусные верёвки, приходят в действие – «Не надо, – просит он, перехватывая чужое запястье – Нам стоит переодеться и идти, Марк.» – чеканит, все ещё надеясь удержать их на плаву. «Хорошо.» – парень кивает, удивительно быстро, и отстраняется. С ловкостью сбрасывает рубашку, оголяя белесые, жилистые руки и плечи, небрежно бросает её под заляпанное, обложенное плиткой зеркало, и снова смотря Донхёку в глаза, не моргая, тянется к кромке футболки. «Стой, – хватается тот, мгновенно вызывая на чужом лице улыбку; его пальцы рефлекторно следуют за ладонью Марка в попытке задержать – Погоди.» «Хочешь сделать это сам?» – с поднятой бровью и игривым тоном дразнит, но замедляется. Донхёк находит силы только качать головой и опускать застенчивые глаза, поэтому Марк продолжает – медленно, искусственно растягивая пытку, снимает неугодный кусок материи. Любопытство побеждает трусость, и пара несмелых глаз тянется к оголенному искушению: от дорожки волос, которая ещё сильнее распаляет его щеки, до рисованного пресса; выше, от хранящих чужое сердцебиение мышц до точенных ключиц – превозмогая совесть, Донхёк ныряет с головой. Он тянется к краю собственной украшенной алкоголем и усталостью футболки, задерживает дыхание, чтобы не колебаться, и без промедления тянет её вверх. Его веки падают, пульс учащается, горло саднит от сухости, а живот сворачивается в ком – от резкой смены температуры или нервов – он ждёт их общего исхода, как приговора. «Словно кто-то бусины разбросал.» Его нервозность вдруг сменяется недоумением, слыша чужой полный изумления голос, и он распахивает утомлённые веки, застаёт парня с тянущейся к центру его груди рукой – не останавливает, лишь туго сглатывает волнение. Взгляд Марка ловит лежащую там родинку, наконец понимает он, мягко отмечая её кончиком пальца – её, и их первое касание. Пространство вокруг них начинает таять, расплываясь и собираясь у ног в тягучие лужицы. Донхёк тает вместе с ним, поддаётся, и тянет уже свою стыдливую руку к шее напротив. Он дрожит и сомневается, просчитывает возможные развязки – рука замирает на полпути. «Не бойся, – шепчет Марк, встречая его пальцы и кладя их себе на шею – Здесь некого бояться.» Донхёк судорожно выдыхает, ощущая его пульс под пытливой ладонью. «Здесь – это в грязном туалете, ты имеешь в виду?» – вымученно разгадывает он, делает вид, что его сознание не в шаге от обморока. «Здесь – это под моим присмотром, – подсказывает Марк, поднимая один уголок рта – Здесь – тебе стоит только попросить.»