Морская болезнь

***

«Предложить фен и сразу попросить его уйти.» – повторяет как мантру Донхёк – шёпотом, себе лишь под нос – дрожащей рукой накладывая в чашку растворимый кофе. Знает, что кофеин не лучший спутник нервов, но алкоголя не держит, а простая вода едва ли сможет отвлечь от хаоса, что расположился в груди. Донхёк наливает кипяток и замечает, что воздуха вокруг него становится, почему-то, слишком много – так, что не проглотить. Он трясёт головой, репетирует реплику снова и снова, пытается придавать словам больше решимости с каждым новым повтором; суетливо шагает на месте, стуча ложкой по стенкам чашки и без толку перемешивая давно растворившийся сахар; левой рукой вцепляется в угол столешницы, как в кромку обрыва, будто она – скала, последняя земная твердь, которая может отсрочить его падение. «Мне со сливками.» – раздаётся вдруг над ухом, и тогда Донхёк понимает, что пугающим был не воздух, а внезапно наступившее безмолвие – затишье грядущей бури. «Я не предлагаю, – вырывается неожиданно, удивляя его самого резкостью тона – Но могу предложить фен.» Донхёк аккуратно берет чашку и надевает маску хладнокровия, делает показательно медленный поворот, волосками на шее чувствуя близость чужого тела. Его безучастный взгляд приветствует избыток язвительной наготы, выставленной явно напоказ: лишь мимолётной вспышкой, но он различает, как капли стекают по молочной, серебрящейся влагой коже торса – вниз и вниз, прячась в неказистом сером полотенце. Он запрещает себе смотреть выше, ведь чужие живот и грудь, отмель рёбер и выпирающие косточки таза – кровожадные рифы – все это лишь зона турбулентности; но глаза и губы – невылазный бермудский треугольник. «Вот как, – Марк хмыкает, перекрывая ему путь и заставляя внимательней следить за напитком в чашке – Я думал, ты будешь рад меня видеть.» «Видеть, может быть и да, – думает Донхёк с тоской – На картинке, где ты будешь не таким разговорчивым, раздетым и неудержимым.» «Я не люблю сюрпризов, – он прочищает горло, всё ещё не поднимая глаз – Пойдем я… достану фен.»

***

Бледная ладонь ложится поверх его собственной, за запястье тянет вместе с чашкой вверх, на уровень лица. Из страха окатить и себя и полуобнаженного Марка кипятком, Донхёк не сопротивляется; беспомощным взглядом провожает керамическую миску к чужому рту – наконец, встречается с ним глазами. Словно вылитый из воска, он застывает при контакте с прохладной кожей Марка, чтобы затем расплавиться снова, вынужденный наблюдать, как искусанные губы касаются тёплого края кружки. Убедившись, что Донхёк смотрит прямо на него, Марк впускает в свой взгляд смешливый блеск. Не моргая, он поднимает брови и делает долгожданный для обоих глоток. Кофе оставляет на его губе полупрозрачный глянец, немедленно приковывая к себе взгляд: розовый кончик языка появляется, только чтобы собрать задержавшуюся там каплю и мгновенно скрыться, но для Донхёка этот момент, как в замедленной съёмке, длится, кажется, целые часы. «Сладкий, но терпкий, – Марк отводит чашку в сторону, но руку его не отпускает, начинает медленно двигать её в противоположном направлении – Чем-то напоминает тебя, – не дожидаясь ответа, подносит кофе к лицу Донхёка и ждёт – Попробуй.» Донхёк сглатывает вызванную витающим между ними ароматом слюну и качает головой. «Я не пью горячий.» Взгляд Марка темнеет – «Ну же, – шепчет он – всего один глоток.» Под изношенной, обесцвеченной временем футболкой Донхёка мурашки начинают движение: как жучки-водомерки, они танцуют по поверхности, не зная, где спрятаться; огибают плечи и позвонки, заплывают за каждую впадинку и округлость, дружным инсектарием собираются над его окаменелым сердцем, которое от чужой беззастенчивости просится упасть в пятки. Не получив нужной реакции, Марк хмурится и делает невозможный, казалось бы, шаг навстречу, так что Донхёк оказывается поясницей прижатым к столешнице. Загнанный в ловушку, он нехотя подчиняется – под напором тесных глаз примыкает ртом к краю, и позволяя ресницам трепыхаться, словно крылья бабочки, отпивает. Навязчивый интерес Марка не гаснет, а вспыхивает сильнее, взгляд обволакивает Донхёка целиком и манит на глубину: зрачки запечатлевают сначала смоченные напитком губы, затем движение горла, только чтобы вновь взлететь вверх и впиться в смиренные глаза. Пользуясь его отвлеченностью, Донхёку удается избавиться от плена упрямых пальцев и поставить чашку на стол. Ещё более польщенный сменой расстановки, Марк кладет руки по обе стороны от чужих бёдер, опираясь на столешницу, и склоняется ближе. Это застаёт Донхёка врасплох, и, сжевывая едва ли не вырвавшийся всхлип, он порывается отвернуться; смягченные влагой вольные пальцы обхватывают его подбородок и снова поворачивают к себе. «Ты боишься, – выводят губы напротив, выражая, как Донхёку кажется, недовольство – Я же просил не бояться.» «Зачем ты здесь? – срывается настороженным выдохом, и чувствуя, что ему наконец удалось зацепиться за суть представшей перед ним загадки, Донхёк набирается духа – Кружку я и сам могу себе подержать, футболка тебе не нужна, а душ ты уже принял. Так почему ты здесь?» «Потому что я собрал не все бусины, – говорит Марк так, как будто ответ очевиден, и спешит придвинуться ближе – Потому что нас прервали.» Его рука устраивается в ложбинке между шеей и плечом, легко касается выглядывающей оттуда родинки, затем ползёт вниз – к той, что сегодня спрятана футболкой.

***

Мысли путаются, сбитые ускорившимся пульсом, кожа поёт в ответ на чужое тепло, но Донхёк не намерен повторять вчерашних ошибок – не сдается и настойчиво ищет истину. «Ты хочешь позлить Суин? В этом дело? – он перехватывает запястье Марка и держит его навесу, игнорирует следующий за этим разочарованный вздох – Думаешь, я помогу мстить ей за ваши ссоры?» С невеселой усмешкой Марк запястье вырывает, цепляется за чужое в ответ и притягивает к себе, кладёт на сердце, вызывая у Донхёка табун мурашек от прямого кожа-на-коже контакта. Обезвредив преграду, возвращается к незаконченному исследованию, но на этот раз его пальцы прокрадываются под линию челюсти и становятся ей пьедесталом – держат так, чтобы чужое лицо застыло для идеального обзора. «По-твоему я хочу думать о ней, когда передо мной вот это? – он едва заметно приподнимает его подбородок, демонстрируя свою находку – Что именно из всего этого тебе не понятно?» «Да ничего мне не понятно! – взрывается Донхёк с раздражением, поневоле переходя на высокие ноты; его пальцы неосторожно впиваются в чужую кожу, и Марк шипит – Ты ведь ни слова не сказал – ни вчера, ни сегодня. Когда ты заметил, что я… Я думал, ты мне врежешь! – парень хмурится сильнее, услышав чужой несдержанный смешок – Но ты просто приходишь и начинаешь–» «У тебя такой высокий голос, – прерывают его с проницательной ухмылкой – Интересно, как высоко я мог бы заставить тебя–» Без единого колебания, Донхёк мгновенно затыкает чужой бесстыдный рот рукой. «Если ты закончишь эту фразу, я клянусь, что возьму этот чёртов кофе и вылью тебе в–!» Он чувствует вибрацию ещё более разыгравшегося смеха и урывистое дыхание в своей ладони; затем – примирительное мычание. «Хорошо, – сдаётся Марк, когда его губам снова позволяют свободно двигаться; в смущающем Донхёка жесте, рука его соскальзывает с лица и опускается на талию, щекотливо сжимает чувствительный бок – Давай объясню по слогам: вчера ты пришёл в клуб, думая, что весь вечер будешь, как обычно, развлекать Лиён. Но вместо этого встретил меня, и был вынужден с первой же минуты скрещивать ноги, дабы не выдать своё крайнее восхищение знакомством, – шлепок по обнаженной, но твердой груди нисколько не сбавляет его пыл, однако оставляет приятный глазу розовый след; кусая губы, Марк съедает очередную насмешку и продолжает – Я, к твоему сведению, был рад нашей встрече не меньше, даже попытался сделать её приятней, украв нам немного времени наедине. Ты этого, почему-то, не оценил, как ошпаренный сбежал от меня, стоило только Лиён позвонить, – с тяжёлым вздохом он лениво роняет лоб Донхёку на плечо, мокрыми волосами отпечатывая последние слова ему куда-то в ключицу – Поэтому я приехал сюда, где нам никто не помешает.» Ладонь, лежавшая между ними и служившая последним барьером, незаметно перемещается на шею Марка, в слепой попытке держать его ближе или же оттолкнуть, Донхёк и сам не до конца уверен. «Не помешает чему?» Марк отвечает не сразу – и не словами. Погрузившись в тишину, Донхёк уже было находит силы испугаться; чего – не ясно, но рядом с новым своенравным знакомым любая оплошность кажется ему прыжком с обрыва. От невнятного хода разговора пальцы бросаются в тревожное перестукивание по чужой шее, украдкой проникают в волосы на затылке, пересчитывают пахнущие его же шампунем пряди и скорбят по виднеющимся в них ещё полчаса назад косичкам. В прижатой к нему груди он чувствует движение лёгких, глубокое и ровное; волнение пульса, спешное и осязаемое; тепло, ищущее выхода – наружу, сквозь кожу и кости, сквозь хлопок и растерянность, сквозь любые возможные табу. Наконец, Марк поворачивает голову и отвечает – не словами, но ртом – припадая к его шее. Сперва несмело, словно пробуя на вкус, затем жадно, как изголодавшийся по живительной влаге путник. Одним размеренным вдохом пьет запах тонкой кожи; грациозным танцем губ вбирает горечь плоти и страх скопившихся там мурашек; поцелуем собирает ещё одну родинку – из Донхёка вырывается отчаянный стон. «М-Марк, – вырвавшееся плачем имя лишь сильнее распаляет его носителя, и Донхёк чувствует чужой язык там, где лишь секунды назад были осторожные касания – Не здесь, – умудряется прошептать и тянет за спутанные накатом удовольствия волосы – Давай дойдём хотя бы до гостиной.» Он ждёт, пока Марк наконец остановит им же спущенный по коже циклон, пока раскаты бури не утихнут в сгорающих от ликования фибрах, пока чужие глаза не найдут его собственные – напряжённые, жадные. «У тебя не будет шанса передумать.» – выдыхает он. И с самоуверенной улыбкой тянет на дно.