Морская болезнь

***

Без труда подхваченный Марком в воздух, Донхёк вдруг чувствует себя бескрылой чайкой – будто пленник, он не находит сил оторваться и взлететь прочь, навстречу отрезвляющему ветру и бодрящим облакам. Он самосильно подчиняется течению, словно край обрыва – его дом, а неизведанное дно чужого омута – неизбежный конец. Один лишь момент, и они достигают гостиной, находят приют в уступчивых диванных подушках. Прикосновение губ – и шаг навстречу безумию сделан: волны, приветливо манящие где-то там, на глубине, шепчут о скором погружении. Марк не терпит промедлений, не приемлет расстояния, не даёт даже перевести дыхание – кормит своим собственным. Его руки сводили Донхёка с ума одним лишь видом, холодным переливом вен и мягким сходом предплечий, но сейчас – сейчас они говорят с ним вслух: кончиками пальцев собирают бархатистость кожи, ставят бесцветные, но нестираемые отметины на шее и обжигают подрагивающие от волнения бедра. Донхёк рвано глотает воздух, сопротивляясь нескромному напору чужих губ, и неловко мнется на коленях Марка, смущенный их неотступной близостью. «Не ерзай, – раздаётся ему куда-то в подбородок, сопровождаясь мягким касанием пальцев под челюстью – Или ты хочешь, чтобы я раздел тебя прямо здесь?» «Н-Нет, – Донхёк решает не упоминать, что он и без этого чувствует себя голым, окружённый его наглым вниманием – не нужно.» – просит, и сразу же отвлекает рот Марка очередным поцелуем. Тот хмыкает прямо в его губы, но не отвергает, обхватывает лицо с обеих сторон и тянет на себя, ближе. Не стесняясь общей слюны и не имеющих ни капли притягательности вздохов и кряхтения Донхёка, он целует напористей, глубже. Лёгкие парня пропускают ход. Донхёку не раз приходилось ощущать губы едва ли врезавшихся в память девушек, наивно очарованных миловидностью его лица и обаянием манер; или красть тайные, но оттого более захватывающие поцелуи их спутников – ищущих в нём утешения или же новых впечатлений. Мимолетные увлечения редко имели след: они не пахли, не имели послевкусия; не вызывали бурю эмоций в груди — лишь горсть незатейливых мурашек по коже и первобытное томление внизу живота. Но Марк рушит и эти проверенные временем буны – солью оседая на верхнем нёбе, он вырывает из Донхёка трепещущий всхлип, заражает вкусом запретного и запахом желанного – его самого. «Ты весь дрожишь, – с ноткой самодовольства шепчет, наконец отрываясь от Донхёка и позволяя на себя посмотреть – Сдерживался из последних сил?» Судя по бегающим глазам, Марк, однако, не ожидает ответа, оказывается слишком увлечен детальным изучением каждой клеточки его раскрасневшегося лица. «А ты не даёшь мне даже дышать, – низким от недостатка воздуха голосом вырывается в ответ; Донхёк не желает выглядеть рабом собственной эйфории – Думаю, ты хотел этого не меньше.» Он жалеет о сказанном, стоит ему только заглянуть в чужие глаза. Тряхнув головой с развеселенной полуулыбкой, Марк отнекивается от его слов и примыкает ртом к пульсу на шее – «Я хотел тебя. И так, и как угодно ещё, – влажным от дыхания признанием щекочет кожу – Не планируешь показать мне спальню?» У беспомощных мыслей Донхёка наконец вырастают крылья: непроглядным роем они кружат в танце, перекрикивают и его здравый смысл и их общее слепое желание; по новой проживают их вчерашнее знакомство и отчаянно ищут истоки и возможные последствия подобного безрассудства – наконец, в страхе бьются друг о друга и теряют высоту – вновь разбиваются о скалы. «Нет, – шепчет, жмурясь и надеясь на то, что Марк будет сильнее его слабостей – Я не... Не сейчас.» «Хорошо, – мгновенно раздаётся в ответ, и Донхёк даже удивляется лёгкости, с которой Марк отрекается от собственных ожиданий – Тогда чего ты хочешь, ангел? — из уст коварного демона, которым тот предстал перед ним, новое прозвище звучит, скорее, как издевка, хотя и имеет несомненный оттенок нежности – Скажи мне.» Донхёк боится хотеть; ещё меньше он решается просить – от одной лишь мысли обо всем, что он мог бы получить, стыд тупой болью отдает в его совести. Он выбирает отступление, стараясь сохранить пока ещё существующие границы между безнадёжной фантазией и реальностью. «Давай останемся здесь, так, – вымаливают последние капли его собранности – Просто... Просто поцелуй меня. Ещё.» Вместо ответа Марк безмолвно кивает, зарывает пальцы правой руки в его волосах и больше не теряет ни минуты.

***

Окутанный своенравной лаской и теплом рта, размеренно дрифтующего по его коже – от губ, скул и шеи, до ключиц и едва выглядывающих из под одежды предплечий – Донхёк тонет в неге и наконец понимает, чем Марк отличается от всех парней, которыми ему доводилось соблазниться. С первой же минуты, в то время как Донхёк был по привычке опаслив, нервно прикусывал язык и рефлекторно тряс ногой от переполняющего его запретного чувства – Марк был уверен. Не только в том, чего хотел Донхёк – что было скрыто, пожалуй, лишь от глаз тех, кто предпочитал этого не видеть – а в том, чего хотел он сам. Этой уверенности было достаточно на его глупый, но эффективный план уединения; осталось вдоволь для того, чтобы наутро написать Лиён и без промедлений приехать к Донхёку домой. Он не нервничал, не сомневался, не искал потаенных смыслов и не страшился последствий. Держа талию Донхёка в мёртвой хватке, его руки не подрагивали от невысказанных "что если", а с упоением впивались в мягкую плоть. Само осознание своей желанности вызывает в Донхёке новую волну лихорадки, заставляет с обновлённым рвением льнуть к Марку сильнее. «Я тоже, – не выдерживает он, припухлыми от укусов губами припадая к чужой скуле – Я тоже тебя хочу.» Слова распыляют Марка: за поясницу он придвигает Донхёка к себе вплотную, руками пробирается под футболку и пересчитывает выступающие позвонки; в очередной раз меняет угол и увлекает его язык в неравное бесчинство – целует порочно, но не агрессивно, влажно и искусно – уверенно, будто они делали это сотни раз. «Ты искушаешь меня, ангел, – с мокрым причмоком Марк отрывается от его рта и смешливо смотрит в глаза; балансирующий между блаженством и забвением Донхёк завидует его концентрации – Твоя невинная искренность слишком соблазнительна, – он рассчетливо приподнимает бедра, бесстыдно демонстрируя степень своего возбуждения и заставляя щеки Донхёка вспыхнуть маково-красным – А твои слова рискуют разбудить во мне зверя.» «Прости, – скрипит он в ответ, трусливо пряча стеснение у Марка в плече – Мне и правда не стоит ещё больше–» Чужая рука вдруг оказывается у него на подбородке и манит взор вверх; нерешительно, но смиренно, Донхёк осмеливается взглянуть Марку в лицо и находит того с хмурым, полным вопросов выражением. «Я же просто дразню, – объясняет и наклоняет голову набок – Почему ты все время такой...?» «Какой?» – суетливо вопрошает Донхёк, так и не дождавшись окончания фразы. От напряжённого мыслительного поиска Марк хмурится сильнее, невольно кусает губы – на мгновение выбрасывая Донхёка из реальности одним лишь движением – «Пугливый? Наверное... Или, может быть, нервный?» – цокнув языком, очевидно не до конца довольный найденными словами, парень пожимает плечами и снова тянется к губам Донхёка, но тот не спешит потянуться навстречу. На задней стороне его шеи выступает холодный пот, и Донхёк замирает – ледяной фигурой врастает прямо в колени Марка. «Трус.» – проносится в его голове, а стыд начинает бить фонтаном.

***

Он находится в центре собственной заветной фантазии: на коленях статного, высокого, летально красивого Марка; согретый пламенем его ухмылок и поцелуев, силой мужественных рук и взгляда; Марка – который из объятий прекрасной и увлеченной Суин сбежал к нему – трусливому, неловкому Донхёку, не способному предложить ему должной ласки. Не уверенному, стоит ли она вообще чужих ожиданий. Тревожные мысли крепнут, соблазн перемежается со страхом – Донхёк представляет Марка в постели с Суин, такого же уверенного и страстного, умело берущего и дающего ровно столько наслаждения, сколько он пожелает. Он повторяет кадры в воображении снова и снова, но им движет не ревность, а опасения. Сможет ли он дать хоть каплю того, что Марк предвкушает? В скупом освещении грязного туалета и под влиянием бренди Марк был, возможно, и очарован. Но здесь, пахнущий приправами после приготовления обеда, в обглоданной жизнью футболке и невзрачных простынях – будет ли его по-юному худощавое тело хоть чем-то привлекательно? «О том ли ты думаешь, чего так сильно боишься?» – поглаживая его нижнюю челюсть, Марк вновь вбрасывает в его сознание меткий вопрос, который словно копье, не проходит навылет, а пронизывает и застревает в груди, не выпускает пристыженно очевидный ответ наружу. Донхёк опускает глаза и трясёт головой, теперь уже напрочь лишённый любой страсти – «Извини, но после вчерашнего я не в лучшей форме. Не слишком хорошо переношу алкоголь, – он лжет второй раз за день, но к его удаче ни Марк, ни Лиён не знают его достаточно, чтобы эту ложь обнаружить – Кажется, ты приехал зря.» «Почему – зря? – удивлённо хмыкает Марк, не отрывая своего прикосновения – Мне почти удалось сделать то, для чего я приехал.» Почти? Если догадка Донхёка верна, и Марк приехал, чтобы он показал ему спальню, они и близко к этому не подступились. Парень мысленно перебирает возможные объяснения, но не находит ответа, который имел бы хоть толику смысла. Наконец, стыдливость уступает власть любопытству, и Донхёк поднимает голову – «Чего же ты хотел?» Он не удивляется, когда его приветствует очередная ухмылка, но удивляется тому, насколько мягко на него при этом смотрят чужие глаза. Сперва Марк держит паузу, даёт себе время облюбовать вниманием хмурящегося в растерянности Донхёка и нежно теребит его ухо, заставляя ресницы порхать, а мурашки пуститься в пляс; затем его большой палец находит родинку на смуглой щеке, бережно нажимает, будто она – замок – отворяющий целый ковчег чужих секретов. Он медленно склоняется к его лицу, оставляет завершающий, как Донхёку кажется, поцелуй на уголке его рта – совсем невинный, не несущий ни капли его былой горячности – и удовлетворенно вздыхает. «Я хотел научить тебя не бояться.»