Морская болезнь

***

Попивая далеко не дурный, но слишком горький на его вкус кофе, Донхёк сонно морщит лицо и измученно зевает. Он осмотрел кухню Марка от и до, но так и не обнаружил ни крошки сахара – единственное, что сейчас могло бы поднять его на ноги. Он довольствуется найденными почему-то в холодильнике лимонными леденцами, съедая уже третий, и продолжает мечтательно любоваться заглядывающим в окно утренним небом. «Ты не голоден? Вздрагивая от внезапно нарушившего его медитацию низкого голоса, Донхёк замечает стоящего в проходе Марка и ставит кружку на стол. Тот, секундно замерев на пороге, почесывает бледную – и все ещё бесстыдно голую – грудь и щурится заполнившим всю кухню солнечным лучам. «И зачем ты открыл шторы?» Сонный Марк – с волосами, крашеная сухость которых придаёт им вид 'пост-кроватной' метёлки, неумытым, лоснящимся лицом и хриплым голосом – привлекает его ни капли не меньше, понимает вдруг Донхёк, хотя вызывает чувства немного отличные от безудержного влечения и неуёмной жажды. Останавливая взгляд на выглядывающих из-под резинки его штанов тазовых косточках, Донхёк неловко скрещивает под столом голые ноги – вдруг замечает, что они оба оделись только наполовину. «Из твоего окна видно восход, а ты прячешь его за шторами? Это просто глупо.» «То есть я глупый, потому что не хочу ослепнуть с утра пораньше? – Марк подходит вплотную и встаёт так, чтобы спрятать лицо у него за затылком; едва почувствовав его естественный и уже знакомый запах, Донхёк вынужден сопротивляться непроизвольно всплывшим картинкам прошедшей ночи – И ты не ответил на мой вопрос.» «Предлагаешь приготовить что-нибудь из леденцов и двух яиц? – находится парень, отвлекая самого себя от неподобающих мыслей – Потому что это всё, что есть у тебя в холоди– Эй!» Отвечая ребяческим смешком, Марк оставляет лёгкий поцелуй там, где только что оставил игривый укус на его шее и придвигается прямо к уху – «Предлагаю что-нибудь заказать. Я так голоден, что готов съесть целого… тебя.» Донхёк отмалчивается, но его горячий румянец громче любых слов говорит о том, куда Марк потратил всю свою энергию. Когда же он наконец настраивается поговорить о еде, чужие руки вдруг забираются под правый рукав его футболки, оттягивая край наверх. «Прости, – неожиданно слышит он, и поворачивает голову, чувствует, как пальцы Марка осторожно изучают кожу на его плече – Я оставил синяки. Здесь. И на запястьях, тоже. Не знаю, что на меня нашло.» «В-Всё нормально, – выдавливает Донхёк смущённо – Я подумал, это твой обычный… стиль?» Марк удивлённо хмыкает и обходит стол, чтобы наконец встать к нему лицом – «Хочешь сказать, ставить такие синяки – это нормально? – когда Донхёк растерянно кивает, вспоминая собственные фантазии, Марк фыркает и недовольно качает головой – У тебя прекрасное тело, прекрасная кожа. Портить их естественную красоту отметинами – преступление против природы.» «Значит, ты – дважды преступник, – Донхёк краснеет и оттягивает ворот футболки, чтобы обнажить ещё больше синих пятен на груди – потому что ночью рассуждал иначе.» «Синяки, оставленные ртом – это совсем другая категория, – оправдывается парень, хмурясь – И ночью я вообще не рассуждал. Много ли тех, кто видит тебя без одежды и остаётся 'рассудительным'? – пока Донхёк цепляется за кружку и судорожно запивает внезапные комплименты, сбившие его дыхание, словно резкий порыв ветра в лицо, Марк скрещивает руки и склоняется ближе, опираясь на столешницу – Поэтому-то я и просил остановить меня, если сделаю больно.» «Но мне не было больно, – торопливо отнекивается Донхёк, едва не выпуская изо рта брызги кофе; он облизывает смоченные губы и томно вздыхает – Мне было… хорошо.»

***

На самом же деле, хорошо – очень скудно описывало то, что он успел испытать за проведенную с Марком ночь. Марк оказался перфекционистом – неустанно ищущим шанс выбить весь воздух из его лёгких и довести до полного исступления. И если за пределами спальни Донхёк ещё отыскивал способы сопротивляться этому напору, то будучи прижатым к его простыням – у него не было ни единого шанса. Он пытался ответить взаимностью – силой воли вытеснить всю свою зажатость и стеснительность; разгадать тело Марка так же быстро и мастерски, как он делал это с ним. Однако Марк, хотя и нежно, но пресекал любые его попытки. Захватывал запястья в сладостный плен и не позволял ослушиваться собственных правил. Донхёк не без удовольствия повиновался: он не нашёл в его неукротимых пристрастиях ничего странного, ведь если стиль жизни Марка был именно таким, каким казался, то парень привык сам решать, кто, как и на каких условиях окажется в его постели. Привык быть ведущим, каждый раз определяя рамки дозволенного самостоятельно. С трудом разлепив глаза этим утром, Донхёк понял, что даже захотев вдруг эти рамки расширить – он вряд ли смог бы, ведь рядом с Марком и под пристальным вниманием его искусных рук ему впервые открылся истинный потенциал собственного тела. Он не знал, послужили ли этому причиной таланты Марка, или то притяжение, которое взбурлило между ними химической реакцией, но ни один из его любовных опытов ещё не приносил ему столько головокружительных ощущений за раз. Парень словно раскрыл Донхёку тайну собственной чувственности; при первом же шансе показал, что есть истинное удовольствие, и как легко можно получить его именно с ним – запретным плодом, ставшем личной зависимостью Донхёка с самой первой встречи. В конечном счёте, их договоренность именно это и подразумевала – взаимное получение удовольствия, только так и только тогда, когда это было удобно обоим. И хотя Донхёк все ещё не был уверен, что они понимали под этим одно и то же, их упомрачительное время вместе стоило риска. О том, что из себя представлял сам риск – Донхёк думать не торопился.

***

«У тебя что-то на лице, – Марк тянет к нему руку и хмурится, ловким движением пальца избавляется от красного из-за специй пятна в уголке его рта – Вчера измазался в торте, сегодня – в соусе. Ты хуже, чем годовалый ребенок.» «Смотрел, как я ем? – Донхёк послушно проходится ладонью там, где предполагает, находилось пятно, и пытливо смотрит в ответ – Ты что же, глаз с меня не сводишь?» «Почему бы и нет, – ухмыляется Марк, откровенно прогуливаясь взглядом от кончиков его мокрых после душа волос до босых ног – Я не большой знаток искусства, но, думаю, если бы тебя встретил Микеланджело, то обязательно увековечил бы.» Донхёк давится лапшой и прячет нос в тарелке – «В твоём теле что – нет ни капельки стыда?» Уже привыкший к его приступам смущения Марк смеётся и отпивает свой пепси без сахара из банки – «Ты ещё вчера успел понять, что в моем теле есть, а чего нет, – с полным лапши ртом, парень возмущённо мычит в ответ – И чего здесь вообще стесняться? Ты будто сам никогда не видел себя в зеркало. Или никогда не слышал комплиментов.» Комплименты действительно не были Донхёку чем-то чуждым. Он гордился своим миловидным лицом, отмечая мягкие черты макияжем; умел подобрать джинсы так, чтобы его и без этого изящные ноги выглядели ещё длиннее; нередко использовал рубашки с глубоким вырезом, чтобы подчеркнуть соблазнительную шею – Донхёк никогда не смущался своего тела и того, сколько внимания оно могло привлечь. Однако рядом с Марком – на чье тело и лицо он сам засматривался бы до слезящихся глаз – его собственные черты вдруг начали казаться ему слишком смазливыми, ноги слишком женственными, а шея – теперь обильно украшенная несдержанными губами – слишком тонкой и длинной. «Комплименты от тебя – это своего рода… благотворительность, – Донхёк вздыхает и уже без аппетита ковыряет палочками оставшуюся на дне тарелки лапшу – 'У тебя прекрасное тело, – сказал Мистер Мачо, играя десятью кубиками пресса'. Понимаешь, о чём я?» Его внутренний конфликт, увы, не находит ожидаемого понимания сразу, и вынужденный подождать, пока Марк просмеется и прокашляется от застрявшей в горле газировки, Донхёк закатывает глаза и оставляет тарелку на кофейном столике. «Мистер Мачо? Это так ты меня видишь? – Марк тоже отставляет свою еду в сторону и придвигается ближе к парню – И что же во мне есть такого, что я не могу делать тебе комплименты?» Он кладёт руку между его шеей и плечом и осторожно надавливает, будто массаж лучше всего другого выудит у него признание. «Да что угодно в тебе… 'такое'. Всё то, чего нет у меня, – Донхёк поворачивает голову и хмуро упирает взгляд в живот марка – Твои дурацкие мышцы, например. Или твои волосы. Хочешь сказать, ты их покрасил не для того чтобы все вокруг ещё больше тебя хотели?» Марк снова смеётся, за шею прижимая его к себе, как непослушного младшего брата – «Абсолютно верно. И смотри-ка, сработало! Сам Мистер Губки Бантиком обратил на меня внимание.» «Очень смешно, – Донхёк высвобождается из его захвата, крепко вцепляясь в чужую руку, и толкает от себя – Я поехал домой.» В то время как парень встаёт и начинает собирать пустые коробки из-под доставки, Марк продолжает растерянно разглядывать его с пригретого им на полу места. «Ты что, обиделся? – он кладёт руку Донхёку на щиколотку, но не удерживает, большим пальцем щекоча там кожу – Да кому вообще нужны кубики, когда есть такие ноги? Или родинки? Ты, наверное, каждый день встаёшь в шесть утра, чтобы прорисовать каждую, мм?» Донхёк не может сдержать улыбку, вызванную и щекоткой, и чужими глупыми оправданиями – «Ну всё, всё. Я тебя понял. – свободной рукой он тянется к блондинистой макушке и для пущей убедительности гладит, словно скулящего щенка – Но я и правда должен идти, Мистер Мачо. Мне дали отгул только при условии, что я сделаю часть работы из дома. Так что… развлекай себя сам.» Лицо Марка выражает одновременно удивление, разочарование и утрату, как будто ему даже не приходила мысль о том, что Донхёк может быть чем-то занят. «Работа? Но… Я думал мы сможем… – Донхёк замирает, а сам Марк зависает ещё секунд на десять, прежде чем тяжело вздохнуть и подняться на ноги – Я тебя подвезу.»