Морская болезнь

***

Мятная пена жидкой усталостью стекает по коже, унося с собой тепло, но не принося при этом ни капли облегчения. Бедра и плечи отдают тупой болью – навязчивой, но необъяснимо приятной, выдающей дискомфорт за удовлетворение. Донхёк задерживает дыхание и зажмуривается, поворачивает лицо к свежим струям, чтобы смыть с глаз остатки мыла, пальцами зачесывая непривычно длинные чёрные волосы назад. «Тебе не помешала бы стрижка.» – на фоне шума воды голос Марка звучит приглушённо и по обыкновению непринуждённо, тем не менее заставляя Донхёка, который уже было забыл о чужом присутствии, импульсивно вздрогнуть. Дверь в ванную Марка попросту не закрывалась, и эта необъяснимая особенность регулярно приносила легко смущающемуся Донхёку неприятности, а Марку – бесцеремонно вторгающемуся в его пространство, чтобы насладиться видом – очередной повод побыть докучливым, настырным плутом. «Не ты ли ещё несколько часов назад говорил, что мне идут длинные волосы? – Донхёк выключает воду на ощупь, свободной рукой избавляясь от застилающих взор капель и отодвигая прозрачную штору ванной – Или это была просто лесть, чтобы залезть мне под кожу?» Марк разочарованно мычит – «Уже? – он в последний раз обводит обнаженного Донхёка взглядом, останавливаясь где-то на его макушке – Погоди, у тебя всё ещё пена в волосах. Хочешь, я присоединюсь и это исправлю?» Следуя своей очередной прихоти и нисколько не боясь намокнуть, он подходит к ванной и встаёт прямо перед ним, преграждает пути отступления; несмотря на попытки её сдержать – глупая и смущённая улыбка насильно растягивает губы Донхёка, и он поспешно опускает взгляд вниз, дабы не выдать себя и не пойти на поводу их общей несдержанности. «Расслабься, мачо. Твоя ванна впечатляет, но даже она не вместит двух человек да еще и твоё огромное эго. Подай лучше полотенце.» «Вместит, – ухмылка Марка растёт, но он всё же дотягивается до приготовленного Донхёком полотенца и даёт его парню – Я проверял.» Лицо Донхёка мгновенно немеет – будто получив укол анестезии прямо в мышцы щек. Он спасает неизбежно сползающую улыбку от гримасы, усилием заставляя её раствориться в неестественном прикусе губы; видит, как хватаясь за полотенце, его рука начинает подрагивать, но чувствует по-прежнему увлеченный взгляд Марка на своей блестящей от влаги груди и понимает, что заметить это может только он сам и катышки на грубой ткани. Парень поспешно отделывается от проникших под веки фантазий и позволяет закутать себя в защитный кокон полотенца; слепо следует за Марком в его спальню и послушно опускается на не успевшие остыть простыни; провожает удаляющуюся в ванную фигуру бездумным взглядом – смиряется с тем, как мысли мгновенно заполняют образовавшуюся на его месте пустоту. Бежевые стены чужой квартиры молчат, хотя они, в отличие от парня, знают абсолютно всё, по чему голодает его беспокойное любопытство; являясь свидетелями жизни Марка не первый год, служат надёжной, невозмутимой крепостью его авантюр, в которой сам Донхёк чувствует себя не уместнее незваного посягателя. Таких как мы, – дрожащим писком подсказывает его самолюбие – они видели, вероятно, десятки раз. Он сдерживает внезапный порыв щёлкнуть себя по лбу и делает глубокий вдох; в отсутствии Марка сопротивляться надоедливым – и необоснованным – укусам обиды становится все сложнее. Донхёк не мнит себя особенным: понимает, что в их обыденной по современным меркам связи нет ничего необычного; не углубляется в собственные чувства: ведь нет смысла ворошить то, что в масштабах общей картины не имеет никакой важности; старается не задавать лишних вопросов – ни себе, ни Марку. Такое решение, тем не менее, никак не влияет на заинтересованность его друзей. Лиён продолжает присылать сообщения с предостережениями об их с Марком отношениях и чувствах самого Донхёка; Джено не назойливо, но упорно требует деталей их встреч, каждый раз уточняя, что его интересует только то, что происходит вне спальни. Донхёк трусливо отмалчивался – не решается говорить о том, о чём самому себе редко позволяет даже думать. Однако вопросы не перестают чесать его нутро: отращивают всё новые арахнидовые конечности и елозят в пазухах сознания, день за днём сплетая всё больше паутины из его страхов. «Побудешь здесь? – приятно уставший и отрезвленный душем Марк, как Донхёк уже успел выучить, отличается не особо игривым настроением, часто вспоминая, вместо этого, о всех незавершённых делах – Мне надо отлучиться в студию. Закажи что-нибудь, если хочешь. Моя карта лежит на кухне.» «Я не голоден, – вырванный из туннелей задумчивости, Донхёк наблюдает за деловито собирающимся Марком и в очередной раз удивляется его причудам – И что это всё-таки за студия? Танцевальная? Ты – танцор, я угадал?» В ответ Марк только фыркает и смотрит так, будто Донхёк сделал самое глупое в истории человечества открытие, продолжая запихивать в рюкзак слишком большой для него ноутбук. «Если ты решишь уйти, то просто захлопни дверь. А если решишь дождаться меня, – лишь на секунду нахальный, без устали флиртующий Марк возвращается, чтобы подмигнуть совершенно потерянному Донхёку – Поешь и отдохни. Когда он, со всё ещё розовым после душа лицом, но уже одетый в безразмерную и не добавляющей ему ни капли серьезности худи, направляется к выходу, Донхёк признает в себе надежду на закрепляющий прощание поцелуй. Зачем – не ясно, ведь тот самый невинный, неведомо откуда взявшийся и ничем необъясненный чмок в день знакомства Марка и Джено не спешил повторяться. «Не усни с мокрыми волосами. – причитает Марк уже откуда-то из коридора – Простынешь.» И громко хлопает дверью.

***

Пока по-прежнему пронизывающий всю спальню запах чужой кожи обнимает его плечи, сон, словно услужливый паж, не ждёт ни минуты, чтобы указать Донхёку путь в забытье – он не сопротивляется усталости, позволяет векам сомкнуться, а телу поддаться лихорадочной дрёме. Ему снится он сам: обнажённый, Донхёк ступает по белому песку, позволяя кротким закатным лучам нежить его кожу. Кромешная тишь заставляет его оглянуться, но вокруг нет ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Один вздох, и он слышит треск костра – крошечное огненное сердцебиение где-то вдали. Он бежит к нему так быстро, как только может, но ноги перестают слушаться, а пальцы утопают в вязком песке. Шаг за шагом, Донхёк увязает всё сильнее: перестает чувствовать лодыжки, затем колени – в конце концов понимает, что по пояс ушёл под землю. «Я никогда не любил пляж.» – слышится где-то рядом, и Донхёк с облегчением оборачивается. Марк оказывается совсем близко, так близко, что даже за шквалом внезапного ветра Донхёк слышит перешелест его тёмно-синей рубашки. «Я не могу пошевелиться, – шепчет он, и его губы отдают странным покалыванием – Помоги мне подняться.» – просит, протягивая парню руку. «Не могу, – Марк хмурится и качает головой, глядя на горизонт – Скоро будет прилив.» Неведомая сила продолжает тянуть его вниз, тисками сжимает грудь и плечи, не позволяя дышать; шум приближающихся волн напоминает о грядущей опасности, но Донхёк оказывается бессилен – просеивая песок сквозь пальцы, он теряет остатки надежды и окончательно сдаётся страху. «Пожалуйста, – молит, с ужасом замечая, что Марк делает шаг назад – Ведь я утону.» Марк почему-то улыбается и лишь на секунду обращает на него взгляд – «Смелее, Донхёк, – он уходит все дальше, не оставляя ни единого намёка на помощь – Чтобы нырнуть глубже, нужно просто глубже дышать.»

***

«Я схожу с ума.» – заключает Донхёк, когда разлепляет измученные кошмаром глаза и наконец отрывается от постели. Он слепо натягивает оставленную на полу одежду и идёт на кухню в надежде смочить горло и отвлечься от жутких видений. Холодильник Марка, как и всегда, печально пустой, но он находит полузасохший кусок лимона, чтобы добавить его в воду. Утолив жажду, парень даёт себе время отойти от сна – размять шею, привести в чувство напряжённые мышцы ног и распутать волосы. Донхёк никогда прежде не оставался в квартире Марка один – или в чьей-либо квартире, в принципе. Он обводит взглядом уже знакомый интерьер и проникается любопытством: с интересом изучает коллекцию шаров в гостиной – что он уже пытался сделать, безуспешно, каждый раз увлеченный Марком в спальню; с завистью пересчитывает его музыкальные альбомы – о большинстве которых он даже не слышал; разочарованно обнаруживает, что гитары, которая в последние несколько дней стояла в коридоре – нет, и, бегло проверив все остальные комнаты, делает вывод, что Марк забрал её с собой. В конце концов возвращается в спальню и занимается поиском уже своих вещей – забытого телефона и оставленных неизвестно где носков. Обе пропажи оказываютя, почему-то, под подушкой, и, разворошив постель Марка ещё сильнее, Донхёк признаёт, что он же и обязан привести её в порядок. Избавиться от грязного постельного белья не составляет труда, однако, уже возвышаясь над голым матрасом, Донхёк вдруг вспоминает, что понятия не имеет, где у Марка лежит чистое. «Я не стану рыться в его вещах, – говорит он вслух, и его слова слишком походят на обещание – Это переходит дозволенные границы.» Донхёк складывает руки на груди и заключает, что свою половину дела он выполнил, и ради собственного спокойствия решает уйти. Стоит лишь мысли о желанном спокойствии обосноваться в его голове, парень слышит телефонный звонок.

***

«Где ты?» – сразу же выпытывает Марк, избегая приветствий. «Я… – хотя парень сам предложил ему остаться, Донхёк находит неловким признаться, что он всё ещё у Марка дома – Всё ещё у тебя.» «Отлично, – выдыхает парень в ответ, не скрывая облегчения – Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Ты можешь подойти к моей кровати?» Долго идти Донхёку не приходится, учитывая, что он сам минут десять пытался выйти из спальни – «Я здесь. Что теперь?» «Тумбочка, – где-то рядом с Марком начинает играть музыка, затем Донхёк слышит закрывающуюся дверь и следующую за этим тишину – Открой ящик и посмотри, нет ли там синей записной книжки.» Донхёк послушно открывает первый ящик, мгновенно осознавая свою ошибку и обнаруживая там только то, о чём и сам мог бы догадаться. Смутившись, он прокашливается и открывает второй ящик, где между парой потрёпанных блокнотов виднеется синяя обложка. «Нашёл, – сообщает он, слыша на другом конце ещё один облегченный вздох – Мне достать её?» Он растерянно хмурится, когда слышит, что Марк начинает разговаривать с кем-то, но явно не с ним. Ждёт пару минут, повиснув над ящиком и полностью осев на пол. «Донхёк? – наконец слышит он – Ты сможешь остаться у меня еще ненадолго?» Хотя он и собирался сбежать так быстро, как только позволит его самообладание, Донхёк, предсказуемо, кивает – «Да, конечно. А зачем?» «Сам я приехать не смогу, но скоро заедет мой друг. Отдашь книжку ему, хорошо?» Донхёк соглашается и, уже чувствуя, как его любопытные пальцы чешутся ту самую записную книжку открыть, решается проронить собственный глупый вопрос. «Марк? – шум на другом конце возвращается, и ему приходится говорить громче, чтобы быть уверенным, что Марк его слышит – Ты не мог бы сказать… где у тебя лежит постельное бельё?»