Overlord

      Это утро для Тэхёна началось не очень приятно, когда его живот разрывался от болей, ноги уносились в ад, он не мог нормально встать на них и переживал, что не сможет нормально ехать на позиции, решать дела с ранеными и погибшими, которым уже помощь не нужна, а лишь покой.       Тэхён всё ходит кругами, лекарства пьёт от болей, но надевает медицинский халат и идёт к бронированной машине скорой помощи, когда видит возле неё Юнги и пару медиков. Они заносят в машину лекарства, одежду и носилки. Единственное, что радует этим утром Тэхёна, это то, что Юнги без сигареты во рту, он теперь и не заикается про них.       — Доброе утро, — Юнги приглашает Тэхёна в машину, но тот морщится от рези внизу живота, на что старший вмиг понимает, о чём идёт речь.       — А ты переживал, — улыбается Юнги и приобнимает Тэхёна, на что тот садится в машину, а Мин нервно кусает губы и ищет в аптечке сильные таблетки, которые помогут ему от боли и замаскируют сильный запах.       — Я пил таблетки, — Тэхён поджимает под себя ноги, на что становится гораздо легче, но Юнги все равно даёт ему те, которые принимает сам. Тэхён залпом выпивает их.       — Ты уверен, что поедешь в таком состоянии? Я боюсь, что там могут быть «чужие». Они могут учуять твой запах, и... — Юнги вмиг осознаёт, что говорит это в голос. Боится, что напугает омегу, но тот с такой сильной волей, смотрит ему прямо в глаза, упрямо заявляет, что ничего не боится, особенно тех, кто убил его семью. Он будет делать всё во благо людям, которых сейчас «они» убивают.       — Они скорее учуят мой запах «низшего сорта», чем течки. Юнги, садись уже в машину, пока я не передумал и не оставил тебя здесь, — Тэхён наконец-то за это утро впервые улыбается, от чего Юнги вообще плывёт. Он стоит пару секунд и залезает к нему в машину. Кладёт его ноги себе на бёдра и подаёт сигнал водителю, чтобы тот ехал.       Тэхён смотрит в окно бронированного автомобиля, а сердце кровью обливается, душа ноет, воет, скулит, когда он на эти руины смотрит, задушевно кричит «почему?». Он плакать хочет, когда видит разрушенные посёлки, города, ещё горящие угли, а ведь это когда-то был чей-то дом... А может, это и вовсе не дом горит? А чьи-то тела?       Тэхён вытирает упавшую слезу и обещает быть сильным. По крайней мере, не для себя, а для людей, которые продолжают страдать. Он сделает всё, чтобы спасти их, чтобы помочь выжить в этой жестокости хоть немного. Своей добротой показать, что они не брошенные, что им помогают, что они хозяева на своей земле и их никто не бросит без помощи.       Юнги наблюдает за Тэхёном, приобнимает, чтобы вместе с ним это пройти, ведь так легче, но Тэхён натягивает на себя фальшивую улыбку и ложится на плечо Мина, который начинает гладить его по макушке. Юнги поджимает губы, хочет что-то спросить, но не делает этого, оставляет Тэхёна наедине с собой, со своими мыслями. Возможно, ему так легче? Но легче было, когда у него была семья, а в одиночку чертовски сложно, справиться невозможно. Но Тэхён настолько сильный омега, это делает его отважнее — доброта к людям и самое главное — любовь.       — Поспишь? — Юнги наклоняется к его лицу, что уже лежит на его коленях. Ким моментально кивает.       — Сколько нам ехать? — интересуется Тэхён, сонно моргая ресницами, ведь из-за того, что ночью началась течка, он так и не выспался.       — Три часа, — нежно отвечает Мин. — Поэтому поспи, — тот накрывает его своими руками, а Тэхён закрывает глаза и засыпает.       А просыпается? Да. Когда в машину снаряды целятся, когда земля от взрывов подымается и в окна попадает. Тэхёна от страха и этих громких звуков подбрасывает. Вокруг обычные люди на поле боя, которые своё защищают, ни в коем случае не отдадут своих детей в рабство монстрам, чужакам... Которым тут не рады.       — Не бойся, — притягивает к себе Тэхёна Юнги. Тот подымается и в окна смотрит: где на поле кучи тел, которым уже не помочь; где воронки от снарядов; а где-то людские конечности. Издалека видно, как наступают «чужие», поэтому они должны успеть собрать всех раненых и отвезти за километр в полевой лазарет.       Они выходят из машины, на первое время разбивают лагерь: ставят палатки, в них заносят аппаратуру, койки, все необходимые препараты, лекарства для операций, если это сильно необходимо. Тэхён надевает на себя медицинские перчатки и стоит, смотрит на поле, где по обе стороны люди, которые знают, за что борятся, а по ту сторону — монстры, которые думают, что всё, что движется и не движется — их.       — Я беру носилки, а ты иди за мной, чтобы не наступить на какую-нибудь мину. Мы сначала идём в окопы, там ничего не слышно. Может, есть раненные. В любом случае нам нужно каждую воронку, каждый окоп осмотреть, самое главное, на ту сторону не идти, там наши враги, — говорит Юнги и берёт на плечо носилки, бежит на поле боя, где много активных окопов, но некоторые уже не издают из своих лазеек выстрелов.       Тэхён уверенно машет головой и по следам Юнги бежит. Они забегают в первый окоп, что уже не активен. Там все мёртвые лежат, кто-то без конечностей, кто-то без тела, а кто-то превратился в фарш. Тэхёна вырывает завтраком на землю, себе под ноги, начинает реже дышать, чтобы успокоить себя, и несётся следом за Мином, который слышит крики раненного.       Они залетают в землянку и видят альфу, которому поранило осколком ногу, а рядом ещё пару мёртвых человек. Юнги приказывает Тэхёну осмотреть раненого. Тот уверенно и быстро произносит «осколочное». К ним по вызову быстро прибегает бета, что с помощью Кима затягивает на лежавшие носилки альфу, и они с Юнги быстро несут его в палатку.       — Я с остальными медиками буду искать раненых. Думаю, ты не выдержишь смотреть почти в каждом окопе на порванный труп, а ты пока что будешь оперировать, кого мы будем приносить, хорошо? — последнее по слогах произносит Мин, а Тэхён уверенно машет головой и в истерике произносит:       — Береги себя, пожалуйста, — его заплаканные глаза заставляют Юнги подойти к нему и крепко обнять, а потом он быстро с медиками выбегает и под пулями бежит спасать остальных, которые уже узнали, что прибыли медики, поэтому кричат на всё поле, давая о себе знать.       Тэхён ставит мужчине капельницу, на что ему становится немного легче, но всё равно скулит от боли. Тот колит ему обезболивающие, режет одежду, чтобы добраться к осколку и вынуть его. Он щипцами вынимает кусок, крепкие антибиотики всё равно не помогают, альфа чувствует всю эту дикую боль и рвёт зубами свой рукав. Омега, не жалея, льёт на рану спирт и даёт в зубы альфе палку. Он скорее зажимает её, ноя от дикой боли.       Тэхён тампонирует рваную рану, из-за чего получается тромб, и накладывает крепкую повязку. Он зовёт шофёра, чтобы тот отвёз к полевому лазарету, что находится в километре от поля боя. Через пару минут Юнги с врачом приносят ещё одного с раной в ноге, а за ним две беты приносят раненого осколком в плечо. Рук не хватает, Тэхён один, все остальные в поисках раненых.       Ким очень быстро штампует раненого в ногу: так же обезболивает, обрабатывает, тампонирует, перевязывает и отправляет в лазарет под капельницу с присмотром. С вторым посложнее — внутреннее кровотечение. Ставит капельницу и обкалывает сильными антибиотиками. Реанимирует органы, что повредились, обрабатывает и останавливает кровотечение, зашивает и срочно отправляет под присмотр.       Через пару минут Юнги и пару военных альф приносят ещё десять раненых. Мин устало укладывает их по койкам и, свободно вдыхая воздух в лёгкие, произносит:       — Пока всё, остальные — мёртвые, — он надевает на руки перчатки и берётся за тех, у кого осколочные ранения в конечности. Тэхёну отдаёт серьёзно раненных.       — Берегите себя, — бросает он в след альфам, которые бегут по позициям, потому что очень близко подошли «чужие». Жертв больше, чем раненых, поэтому Тэхён спешит прооперировать, чтобы этих поскорее отправили в жёлтую зону, а оттуда в зелёную через пару часов, если всё тут ухудшится.       — Я не уйду отсюда, пока не спасу всех, кто остался тут живой, — Тэхён нервно зажимает рваную рану на шее, что сильно кровоточит, а альфа захлёбывается собственной кровью. Омега наматывает бинт на палец и очень глубоко засовывает в рану. Она продолжает кровоточить, поэтому суёт, чтобы создать тампон и намотать бандаж.       — Я не могу дать тебе обезболивающие при таком ранении, прости, — Тэхён видит, как он мучается. Он отправляет его в машину: беты на носилках заносят в автомобиль и везут по срочному приказу Кима сразу в зелёную зону, где ему больше смогут помочь. Главное он уже сделал — остановил кровотечение.       Юнги семерых с осколочными в конечности спас и отправил в прибывшую машину, а Тэхён двоих с оторванными руками затянул жгутом и написал время, немедля приказывая везти в зелёную зону, потому что тут у Тэхёна нет компетентных приборов. Он вколол им морфин, что должен успокоить сильную боль, вылил спирт на открытые раны, на их мясо, и остановил кровь, перекрыв жгутом.       Тэхён видел работу другого врача. Тот поджёг это мясо, чтобы сделать тромб, перед этим сказав, что обезболил морфином.       После тяжёлой работы Тэхён падает на землю и тяжело дышит, смотря на небо, что покрыто дымом от взрывов и падений снарядов. Юнги сжимает челюсть, когда слышит, как кричат их военные, как кричат альфы, которые спасают свои земли от наступления пришельцев, думающих, что каждый сантиметр земли — их. Тэхён не может это слушать, закрывает уши, но больше оттого, что слышит их голоса. Голоса тех, кто убил его родителей — «чужих».       Мин нервно смотрел на Кима, который от каждого взрыва глаза морщит, за сердце хватается, но сам не боится. Переживает за тех, кто там кричит и просит о помощи. Тэхён возненавидит себя, если не поможет, если не спасёт, а Юнги — тем более. Тэхён нервно смотрит на Юнги, когда слышит плачь ребёнка на поле боя, тот кричал, смотря на своего раненого отца.       Мин с бетой на носилках волокут альфу, а ребёнка Тэхён хватает на руки, но не успевает сбежать с открытого пространства, как пуля пролетает сквозь них и задевает руку малыша. Ким крепко прижимает его к себе и, смотря назад, видит безразличный взгляд альфы, что только довольно целит ему в лицо, пытаясь догнать. Но омега крепко сжимает маленькую ручку, чтобы не вытекала кровь. Бежит к палатке, чтобы достать пулю из руки мальчишки, который кричал на всё поле. Но после слов Тэхёна о том, что он спасёт и его, и отца, мальчик перестал рыдать и, веря омеге, впечатался в его шею, смело смотря на того альфу, что стрелял. Он с ненавистью прожигает его, видит, как тот продолжает целиться, но к нему подходит какой-то альфа, отбирая пистолет.       — Полегче. Не смог пристрелить, не трать патроны на воздух. У тебя же даже глаз нет, они в моём кармане, не забывай, — хлопает по плечу альфу Хосок и бежит дальше с Чонгуком проверять каждую дыру в земле. У них одна задача: встречая кого-то — пуля в лоб.       — Да пошел ты! Я и без глаз, которые ты, ублюдок, у меня отобрал, его пристрелить смог бы. Но этот течный омега сбил меня, не смог сдержаться от пошлых мыслей, придурок, — Чимин кидает в Хосока словами, на что тот лишь ухмыляется, а Чонгук, как машина убивает всех, кто попадётся под руку.       Тэхён забегает в палатку, кладёт ребёнка на кушетку и зажимает руку жгутом, чтобы остановить кровотечение. Зубами достаёт из колбы шприц и колит обезболивающее, на что малыш сильно шипит от боли.       — Ну что ты? От пули в руку не так сильно шипел, а от маленького укола да? — Тэхён пытается вывести мальчика на разговор, но тот лишь смотрит на своего отца, которого оперирует Юнги. Осколочное ранение в ногу — не так серьёзно, но кровотечение большое, сложно остановить.       — Сейчас я достану её, не бойся, — он щипцами лезет ему в рану и вынимает пулю, что далеко залезла и задела кость мальчика, поэтому в зелёной зоне придётся ему накладывать гипс. А пока, Тэхён обрабатывает и перевязывает рану, он обязательно отправит мальчика с отцом в одну машину. Малыш лет семи, альфа, крепко обнимал Тэхёна, даже той рукой, в которую ранили. Он тихо произнёс на ухо, когда Ким нёс его на руках в машину:       — Ты очень хороший, береги себя от монстров.       Тэхён машет ему и провожает взглядом, задумываясь после слов такого умного юноши. Монстры — те самые ублюдки, которые убили его семью? А Юнги, когда услышал это, сам про себя произнёс: «это те самые ублюдки, которые убили мою семью и моего брата. Изнасиловали меня и закопали. Но кто-то из них меня и спас?»       Юнги бежит к палатке, чтобы собрать всё в машину и уехать с Тэхёном в зелёную зону. Но по Тэхёну видно, что он ещё в надежде кого-то спасти.       — Ты больше никуда не пойдёшь! Они проверяют территорию и делают зачистку! Ты хочешь оказаться тут с пулей в затылке? — Юнги тянет его к машине, он не может слышать, как кричат люди о помощи, как воют от боли оттого, что их убивают мрази.       — Это война, Тэхён, мы с тобой медики, но не военные, которые сейчас будут бороться с ними в аду. Двое на целую армию? Тэхён, садись в машину, ради меня, — Мин от боли, что видит в глазах Тэхёна, голос сорвал, он ничего не слышит и не хочет слышать. Тот встал на месте и ничего не делает, боится сдвинуться, уйти отсюда, оставить тех, кто так молит о пощаде, о помощи.       Но пару секунд и последний вой, что доносился с поля — замолкает после того, как пускается пуля с автомата. Кто-то грубым голосом громко кричит «последний», а кто-то дико отвечает:       — Не последний, — смотря на палатку, в которой стояли Юнги и Тэхён, а за палаткой машина с одним шофером, что пару часов назад вывез всех врачей вместе с раненными в жёлтую зону.       — Не бойся, — притягивает к себе Тэхёна Юнги. Ким пришёл в себя после этого последнего выстрела и понял, что он не последний, сейчас ещё два будет: для Юнги и для него.       — Прости, это всё из-за меня. Нас убьют, правда? — Тэхён нервно прячется на груди омеги, он пускает туда множество слёз, а Юнги лишь успокаивает его, гладя по макушке, и тихо отводит за собой в машину, где их дожидается шофер. Но не успевает он выйти из машины, как в палатку входит альфа с повязкой на глазу и стреляет вверх, оставляя дырку на потолке.       — На месте, крыски, — он видит, как оба омег, не слушаясь его, всё равно движутся медленными шагами вперёд. В палатку входит второй, Чонгук приказывает ему стрельнуть в бак машины, чтобы им не было куда бежать. Хосок обходит шатёр и выполняет приказ. Через мгновение в земле остаётся только воронка, машина тучей разлетается по сторонам, а водитель, что был в ней, стал углём. А может, и сам уголь сгорел, этого никто уже проверять не будет.       Юнги с Тэхёном падают на землю, к ним подходит альфа с повязкой на глазу и, безразлично всматриваясь в знакомое лицо омеги, покусывая губы, заливается в улыбке.       — Вот же! Тот самый симпатичный омега из-под земли? Выжил, значит? — он притягивает к себе Кима, что сопротивляется, а Юнги на ноги встаёт и пытается отобрать омегу из лап этого зверя. Тот лишь замирает, смотря на его порезанную руку, которую когда-то откапывал и на собственных руках нёс к лесу, чтобы спасти, чтобы тот убежал. Это тот самый омега, которого насиловал Хосок, что только что подорвал эту машину. Тот самый омега, чей брат сейчас на стороне «чужих» под действиями наркоты, и убивает тех, кого они с такой любовью спасали.       — Хосок, — безразлично произносит Чонгук. В палату заходит Чон, видя, как омега продолжает вонзать скальпелем в ногу неподвижного альфы, который завис на месте, крепко держа в своих руках второго омегу. Тот сопротивляется и пытается выбраться из его хватки.       — У тебя перезагрузка? Он тебя сейчас убьёт, — Хосок бьёт по шее Юнги лодыжкой, на что тот отрубается и падает на землю, а Чонгук переключает своё внимание на Тэхёна, который начинает кусать его за руки, чтобы Чон среагировал и отпустил. Но Чонгука током по этим рукам били, ножами резали, цепями скручивали, чтобы приручить, поэтому он рук и не чувствует, а боли — тем более. Его нога кровоточит, в неё семь лет ножи вставляли, цепью подвешивали, в горячий алюминий бросали, поэтому он ног не чувствует, а боли — тем более.       — Помню твоё лицо, мне оно хорошо запомнилось. Но пули, которые я пустил в тебя, не так глубоко вошли? — он сдирает с него медицинский халат и пытается снять белую блузку, чтобы посмотреть следы от пуль, что уже вытащили, а раны зажили.       Тэхён отходит, тканью и руками тело своё невинное прячет. Это Чонгука ещё больше заводит. Он достаёт нож из ремня и острым лезвием разрезает блузку, что открывает вид своими дырками на прекрасное тело омеги, где возле сердца, в самой душе пару затянутых ран после пуль. Чонгук проводит своими пальцами по ним и улыбается.       — Красиво, — он подымает свой взгляд на Тэхёна, который дрожит. Киму противно от прикосновений того, кто лично давал приказ убить его семью и кто лично убил его, ранил его пулями в душу. Но ему не получилось её украсть, она с ним, он дарит её другим людям, спасая их.       — Ты убил мою семью, — дрожит в словах омега, а тот лишь горько смеётся. Тэхён всё больше от страха в угол, как бедный напуганный котёнок, забивается.       — Более того, я думал, что и тебя убил, но ты, мразь, посмел выжить, воскреснуть и воскрешать таких гадов, как ты? Мразота, но такой красивый, — он вновь горько смеётся, проводит лезвием ножа по подбородку Тэхёна, у которого остаются следы от острого предмета. Он впервые боится встретиться с самой смертью, а больше боится того, кого видел, когда тот убивал его семью. Ким на него сквозь щель глядел с диким страхом, но при этом ненавидя всей душой.       — Ты убил моих братиков! Они ведь были ещё младенцами! — Тэхён пускает слезу, ведь с тем глаз на глаз увиделся, кто лично убивал его родных, кому он лично хочет горло этим ножом перерезать, которым он так изучает каждый сантиметр омеги. Альфа режет им штаны омеги, дырки делает и ухмыло засматривается на каждый голый уголок.       — Да не хнычь, я и так помню, кого из твоих я убивал, хочешь, напомню? Или лучше промолчишь и дашь мне тебя убить? А перед этим налюбоваться тобой, таким симпатичным омегой, — Чонгук подходит ближе, на что Тэхён делает шаг назад, но идти больше некуда. Ким в тупике, в самом логове Дьявола. Остаётся лишь он, напротив, в чьи лапы осталось бежать, потому что другого выхода тут больше нет, только в руки смерти.       Тэхён доволен, что спас многих сегодня, но себя и Юнги — не смог. Он мстил во благо людям. Мстил им, спасая тех, кто обязательно вернётся и сделает так, чтобы империя «Чужих» пала.       Чимин слепыми глазами смотрит в сторону палаток, куда ушли Хосок с Чонгуком. Он бежит туда. Да, он хоть и слеп, но за эти семь лет научился идти по запахам. В его голове свои ориентиры, куда идти, чтобы не упасть. У него хорошо развит слух, чтобы понять, где опасность. Да, у него нет одной руки, но и одной он хорошо сможет уложить противника, естественно, под дурью, которая ему ненависти добавляет, в кровь человечность не пропускает.       За пару метров от палатки альфа останавливается и по сторонам оглядывается, ведь слышит запах сладкой сакуры, которая до этого в нём вечность жила. Но сейчас нос пробивает и в чувства его приводит. Он от дури этой избавляется, когда воздух со вкусом сакуры вдыхает. Он это делает ещё, ещё, ещё. Пытается вспомнить, в кого похожий был, пока сквозь дурь о человечности вспоминает и о Юнги думать начинает, что таким запахом его с утра и к ночи дурманил, когда сидел на его коленях, пропитывая прикосновениями.       — Тигриско? — внюхиваясь в воздух, с такой надеждой в глазах произносит Пак.       — Два кубика было перебор, сейчас и Юнги начнёт мерещиться, — Чимин со злостью заходит в палатку, где Чонгук омежку обижает, слышит, как он ножом одежду его режет и на голые части тела пялится.       — Какой придурок будет с течкой ехать на поле боя, где куча альф? А ты озабоченный дикарь, — Чонгук пытается подойти к нему, но тот так же в угол зарывается, вызывая смех у альфы.       — Убери от меня свои грязные кровавые руки, — рычит Тэхён, на что Чонгук с увлечением притягивает слабое тело к себе и внюхивается в его шею, закатывая глаза. Кайфует, ведь это лучше любого косяка, который дурью организм наполняет. Его тело, его запах сладкой малины насыщает его организм похотью и желанием развлечь своего зверя.       — Считай, что тебе сегодня повезло, течный омега, — он крепче тянет к себе Тэхёна, а тот заплаканно отстраняется от его укусов в шею. Он видит, как Юнги начинает шевелиться и подыматься. Тэхён кусает за губу этого альфу, который впился в его уста, ощущая сладость в своём рту.       — Юнги, беги! — Тэхён кричит омеге. Юнги лишь ухмыляется, наваливаясь на этого омерзительного альфу, что не может успокоить свою сущность. Он грызёт его за шею. Чонгук сбрасывает с себя парня и встаёт тяжёлым ботинком ему на лёгкие, ещё чуть-чуть и они треснут. Чонгуку будет не сложно одной ногой держать этого бесячего омегу, а на втором фронте трахать этого симпатичного, так и не сдавшегося котёнка.       Чимин спокойно дышит этим выдуманным запахом сакуры, который веет ему в ноздри дурь, как он смог подумать. Но, услышав имя «Юнги» из уст омеги, которого нагло домогается Чонгук, подходит к тушке, на которой держит свою тяжёлую ногу Чонгук и ломает кости тому, кого Чимин давно похоронил. Чем ближе он доходит до плоти Юнги, тем сильнее ощущает его запах. Чем ближе он подходит к Юнги, тем сильнее начинает верить в то, что это и вправду дурь крутит его головой и создаёт иллюзии: с запахом, с именем и с человеком, что и вправду лежит под его ногами.       Чонгук замечает рядом Чимина и нехотя отпускает омегу из-под своих ног, бросает его на Пака, приказывает его убить, но тот лишь мрачно дышит его запахом и падает на колени, хватает за левую руку и в улыбке со слезами всё-таки ощущает на его ладони шрам.       — Он. Это он, мой Юнги, мой тигриско,— это осознание дурь с его головы выполаскивает. Он хоть и не видит, но нутром чует, что это его Юнги, что это его омега, его брат. Но пока понять не может, как он тут очутился, как выжил? Когда он лично на могилу, где под метром земли тот покоился, приходил. Он обязательно, когда вернётся в особняк, вырыт ту яму и посмотрит.       — Что они с тобой сделали? — шепчет про себя Юнги, всё ещё не веря, когда видит перед собой своего брата, своего Чимина, своего альфу родного, который пустыми глазами на него смотрит, который лишь одной рукой обладает и пахнет уже не тем, как когда-то, а сильными наркотиками, что перебивают его запах, который сделал из него настоящего монстра.       — Ты убиваешь с ними? Чимин, не говори, что ты убиваешь с ними! Не говори, что ты на их стороне! С теми, кто убил нашего отца, нашего папу, кто изнасиловал меня, когда мне было одиннадцать, которые сделали из тебя такого. Не говори, что ты сломался! Не говори, что ты молишься на этих идиотов и состоишь в их секте, Чимин? Во что они тебя превратили? — Юнги касается его лица, на что тот жалко трётся о ладонь. Но разум его всё ещё заполняет дурь. Он скидывает его руку с себя и прижимает к земли, нагло внюхиваясь в его шею, что так же приятно пахнет сакурой.       — Что ты с ним сделал, придурок! Не трогай Тэхёна, извращенец, и скажи мне, что ты сделал с моим братом, ублюдок! — отстраняясь, скидывая из себя собственного брата, который как пёс нюхал его тело, лизал каждый обнаженный кусочек плоти.       — С ним это делает тот, кто тебя трахал семь лет назад, — выплёвывает ему Чонгук, привязывая своим ремнём Тэхёна, которого оставит себе на потом, и отбрасывает Чимина от Юнги, нависая над омегой, которого очень хорошо запомнил, когда раскапывал и в лес относил бездыханного.       — Эта мразь ещё живая? Если он где-то здесь, я ему глотку перегрызу, член зубами вырву, за брата отомщу! В какое чудовище вы его превратили? — Юнги на его теле татуировку видит, вмиг триггер ловит, вспоминает тот момент, когда еле дышал, когда его кто-то из земли доставал и нёс на руках. Он внюхивается и вспоминает этот запах, вспоминает его лицо и удивлённо смотрит на него, понять пытается, почему он спас его, а сейчас убить пытается.       — Ты? Ты тогда вытащил меня? Нахрена ты это сделал, мразь? Человеком себя тварь захотела почувствовать? Ты мне сказал, что моего брата убили, а вы из него монстра сделали. Лучше убили бы и меня, и его, уроды! — Юнги плюёт ему в лицо. Чон недовольно вытирает влажность с лица и со всей дури даёт пощёчину Мину, который через своё плечо кровь сплёвывает.       — Не вопи, пока пулю в лоб не получил. У нас есть свои законы. Выживших, которые первый раз от нашей руки не умерли — не убивать, — он и Юнги верёвкой привязывает и получает ногами от омеги в лицо. Чонгук крепко завязывает его руки и произносит, смотря на Чимина, что от тряски в теле и с пеной во рту блюёт на землю, не обращая ни на кого внимания, думая, что он вновь в агонии, в тумане дури.       — А за брата своего не переживай, он за вечер опустошит себя от дури и вернётся в свой разум, — от этих слов Юнги заплакал. Он с такой болью смотрит на Чимина, в котором эта наркота все кости ломает, кусает, внутренности наружу выпускает. Пак борется с собой, но потом от действия химии вновь на ноги падает и землю под ногти загоняет от адской боли внутри.       — Какие вы мерзкие! Колите его ядом, чтобы он делал вашу грязную работу! Он не такой, как вы, ублюдки! Он никогда молиться вам не будет и никогда на колени не упадёт перед вами, мрази! — Чонгук косо смотрит на Чимина, из которого дурь начала выходить, он бьёт Юнги по шее, и тот отключается. А потом подходит к Тэхёну, который всё это время наблюдал за всем происходящим и, впав в шоковое состояние, совсем не двигаясь, мечтал провалиться сквозь землю, но перед этим убить всех этих гадов, которые так больно не только ему сделали, но и Юнги.       — Не бойся, это не больно, — он подходит к Тэхёну, который морщит глаза от захвата тяжёлой рукой Чонгука его шеи, и видит в своих глазах лишь темноту, падает в ноги тому, кто убил в нём всё: душу, семью, любовь, жизнь.       — Поспи, малыш, — Чонгук берёт его на руки и несёт в машину. По пути встречает Хосока, который взглядом его провожает и не понимает, почему он несёт живого омегу, ещё и из «низшего сорта», он это нутром учуял.       — Что это? — произносит Хосок, когда Чонгук возвращается по душу Чимина, который от передоза мучается, и по душу его брата, что лежит в отключке.       — Законы не знаешь, которые сам же пишешь? — заходит в палатку и несёт одного омегу, бросая в машину.       — Выжившие? — Хосок пытается рассмотреть в их лицах тех, кого лично убивал и кто посмел после его руки выжить.       — Одного я в первый же день застрелил, но он воскрес и воскрешает тех, кто перечит нашим законам и власти. А второй — тот, которого ты семь лет назад насиловал на выпаленных глазах Пака, — на последнем Хосок теряет равновесие. Он видит Чимина, что еле ноги перебирает, а потом бежит к машине, открывает её и смотрит на Юнги в отключке.       — Как он посмел, крыса подземельная, — Хосок кусает скулы, когда понимает, что Чимин придёт в себя и человечности познает, у него откроется новое дыхание с появлением того, ради кого он готов был Хосока убить, жестокостью быть пропитан, позволял себя колоть, чтобы боли от потери не чувствовать и продолжать убивать.       Но потом Хосок в улыбке расплывается, когда вспоминает, что теперь ему есть чем манипулировать. Теперь у Чимина есть ради кого убивать — это Юнги. Если не захочет убивать, то его братика ждёт та же повторная судьба, как и семь лет назад. Только теперь он лично проследит, чтобы омега не выскочил из могилы, а вытрахает так, что сам умолять будет уже поскорее в землю зарыть.       Вот оно, от чего так кайфует Хосок — делать больно другим чужими телами, а лучше — родными телами.       Чонгук скрывает то, что это сделал он. Именно он спас его брата, но почему? Он сам не знает. У него бывают странные припадки, которые страшным током пробивают его тело. Это те самые вспышки под названием — «человек». Душа вспоминает того Чонгука, который был семь лет назад, и даёт импульсы действовать в хорошем русле. Именно тогда этот импульс и сработал. Человечность в нём проснулась на пару минут, и он спас этого омегу.       Бывают моменты, когда он хочет смеяться от реально смешных вещей, а не от того, что видит трупы, кровь и победу, которую сотворил своими же руками. Иногда ему хочется тактильности, а иногда омег, с которыми не как обычно жёстко трахнулся и убил. А нежно, с поцелуями занялся любовью и почувствовал её. И это проявляется тогда, когда он не регулярно занимается жестокостью, когда на затишье перед бурей, а не в интенсивном жестоком бою — он забывает, что вчера умел кого-то целовать, он забывает, что такое вообще целовать.       Что такое тактильность, улыбки, спасение, мысли о своих поступках, человечность, душа? Это все факторы хорошего, настоящего человека. А сейчас Чонгук — настоящий монстр. Который хочет убивать, дышать чужой кровью и мёртвой плотью в своём доме под названием «пыточная».       — Что с ними делать? — Хосок садится за руль и заводит машину.       — В особняк. Будут как омеги для удовлетворения, но сначала я хочу поиграться с ними в пыточной, — Чонгук на заднем сиденье проводит пальцами по лицу Тэхёна, который спит в отключке. Альфа мнёт его губы в своих пальцах, любуется. А Чимин, крепко держа в своих руках Юнги, никому не даёт, не отпускает. Тот спит на его коленях, а Пак борется с собой внутри, чтобы не нанести вред тому, кого так сильно любит, за кого голову тем двум монстрам отгрызёт, пока в состоянии дури дышит. Но запах сакуры его спасает, он кислород в лёгкие даёт, Чимин так быстрее трезвее становится.       — С его братом я лично поиграть хочу. Так вырос, уже по интереснее игры будут, — Хосок высовывает оружие из окна и целится в лежавшее раненое тело, которое помощи искало.       — Он тебе не даст, — Чонгук проводит по шрамам от пуль, под блузку залезает, тело изучает.       — Я тебе глотку перегрызу, ублюдок, если ты хоть пальцем моего Тигриско тронешь, — пьяно произносит Чимин и крепче прижимает к себе Юнги, чтобы не отобрали.       — Тигриско? Что за педофильское прозвище, — смеётся Чон Хосок, высмеивая на всю машину.       — Надо будет, и три кубика вколю. Не вспомнишь, что он твой брат, и сам присоединишься трахать его, — Хосок сворачивает в город Эдем, где они семь лет планы на экспансию строили. Только вот это земля принадлежит трупам, а не рукам Монстра.       — Ты лучше молча продолжай трахать омегу Монстра, но к моему брату не лезь, — Чимин хитро улыбается, чувствуя один ноль в пользу Чимина.       — Не неси чуши, наркоман, — выплёвывает Хосок, чем больше привлекает внимание Чонгука. А вот самому Хосоку интереснее, в какие щели смотрит Пак Чимин, если у него глаз нет.       — Я хоть и слепой, но всё прекрасно вижу.       — Хосок, ты смерти захотел? — в нарастающей злобе обращается к нему Чонгук.       — Лучше помолчите, я сам разберусь, что мне делать, — Хосок заезжает в огромный двор, где псы на машину сбегаются, а охрана пропускает их в гараж.       — Не боишься за свою задницу, пожалей омегу, которого, как предателя и изменщика, вместе с тобой на дерево подвесят голыми, а потом собакам заживо скормят, но перед этим в мои руки в пыточную приведут, — Хосок нервно выходит из машины, осматривает дом, который в темноте светится. Никто их не встречает, потому что они должны были приехать через три дня, но планы поменялись, так как слишком быстро земли освободили и присоединили к Эдему.       — Я же тебе сказал, я сам разберусь, — последнее по слогам произносит и, открывая двери для ненавистного Чимина, который на руках несёт омегу, выходит из машины.       Тэхён на руках у Чонгука висит и дремлет в забытье. А Хосок заходит в дом, скидывая с себя кровавую форму и подходя к бару, где берёт бутылку коньяка и спешит в свою комнату, чтобы расслабиться.       Чимин аккуратно несёт Юнги в свою комнату, однако Чонгук приказывает перенести его в пыточную, чтобы сначала отчитаться перед Монстром.       — Я никуда его не отдам, — по слогам шепчет Чимин. Их замечает вышедший за выпивкой из своих покоев Намджун.       — Я как чувствовал, что вы быстро справитесь, — он, держа в руке бутылку дорогого виски, подходит к альфам и видит, как они оба держат на своих руках каких-то жалких омег. — Это ещё кто? — он пальцами на них показывает и отходит назад, когда течного омегу чувствует.       — Выжившие. Те самые по закону. Что нам делать с ними? — Чонгук бьёт по ягодицам омегу, которого на своих руках держит, и смеётся, на что Чимин крепче Юнги прижимает к себе, чтобы не отобрали.       — Что хотите, это ваш триумф, — Намджун уходит, оставляя после себя холодный звук в зале. Чимин, довольный, спокойно несёт Мина к себе, а Чонгук, подшучивая, произносит:       — В газовую? — на что получает единой рукой фак от Чимина. Чонгук злится, ведь такой возможности он на одну руку лишён без своего среднего пальца.       — Это мой брат, но ни в коем случае не триумф, ты со своим делай что хочешь, пока я под наркотой. Но утром, когда Юнги увидит, как ты издеваешься над его другом, я тебя убью, — Чимин скрывается в тени залы, оставляя Чонгука с лёгкой тушкой, что висит на шее.       — Что мне с тобой делать? — Чонгук несёт его в свою «пыточную», привязывает к электрическому стулу и ставит на столе сухарь с водой. Он целую ночь просидел с ним, пока тот очнётся ждал, пальцами по его светлой коже водил, поцеловать мечтал, но не понимал слова «поцелуй», пока не взял и не сделал это. Спавшего омегу ублажал, губы в своих мял, но ничего не почувствовал, потому что не умеет. Если бы омега сопротивлялся, было бы намного интереснее, вкуснее, потому что со вкусом крови.       А пока он спит, это совсем другие чувства, те, которые поймёт только человек.

* * *

      Хосок валится в своё кожаное кресло, притягивая к своим устам бокал с коньяком, который нихрена не помогает. Он целый день пытался не думать о нём, но не мог. Ещё и этот чёртов Пак Чимин, который сквозь щели смотрит, в каждый звук вслушивается. Чон Хосок обещал ему встречу через три дня в этом самом месте, в полночь. Но сейчас он должен ждать эти долгие три дня, а не омега.       Он пьёт коньяк, задирает от усталости голову и, мечтая увидеть того, кому последний раз сказал «я тоже тебя люблю», мечтает сказать это вновь. Увидеть его, внюхаться в его шею, волосы, в губы впиться, языком провести по его плоти, чтобы на всю жизнь насытиться, но он прекрасно понимает, что это ему не поможет. Он всегда будет зависим от него, за каждым сантиметром тела с ума сходить, за каждым уголком губ будет мечтать, чтобы окунуться в них и воздуха найти, который, как панацея исцелит его.       Хосок громко ставит на мраморный стол хрустальный бокал, снимает с себя зелёную рубашку и заходит под горячую струю воды, которая смывает с него кровь, что он пустил собственными руками. Тот под ногами своими видит красную лужу, которая принадлежит не ему, а тем, кто так хотел, чтобы их спас тот омега. Чон подставляет лицо под горячие струи, но ему не хватает того, кто сделал бы намного горячее, намного нежнее.       Вмиг он ощущает на своей талии руки, что обвиваются вокруг его тела. Он чувствует эти ожоги, которые тот оставляет на его плоти, он ощущает это тепло, о котором так долго мечтал. Жаль, что это «долго» было лишь один день, а для самого Хосока — вечность. Он вздрагивает, когда чужие уста касаются его спины, проводя языком по хребту, а потом пальцами по шее. Хосок от наслаждения голову задирает, к струе тянется, но она настолько стала холодной, что касания сзади больше его греют, чем горячая вода.       Хосок тянется к этой тёплой душе, что так горячо, так нежно целует его спину, проводит по каждому сантиметру его плоти пальцами. Он бы никогда не хотел, чтобы тот останавливался. Он бы не хотел, чтобы это была лишь иллюзия после стакана выпитого коньяка. Но когда он поворачивает к нему свою голову, видит те родные глаза, в которые семь лет назад влюбился. Видит его обнажённое тело, а сзади сложенные в дорожку его вещи и следы, которыми он так сладко ступал к нему.       — Ты соврал мне, — тянется к его губам омега. Хосок, захватывая, кусает его верхнюю губу, на которую льётся горячая струя воды. Альфа разворачивается и приближается к омеге, обнимает его прекрасное тело, которое освещает ярким огнём эту тёмную ванную комнату.       — Но это лучше, чем ждать три дня? — он все ближе тянет его на себя, руками лезет под его ягодицы, омегу ближе к зверю приближает, а тот от наслаждения глаза закатывает, кусает его за плечи.       — Я так скучал, — ему всегда будет мало поцелуев, он так долго ждал этого. Тот тянется вновь за дозой поцелуя, а альфа ещё грубее кусает его за желанные губы.       — Я сильнее, — Хосок моментально прижимает его к мокрой стене, открывая вид для себя на прекрасную задницу омеги, что трётся об его член, крутя задом.       Чон целует его спину, проводит по хребту языком, пальцами касается его губ, на что тот моментально берёт их в рот, посасывая, кусает. Хосок входит в него, перед этим разработав его пальцами, которые были во рту у Джина, чтобы возбудить омегу, но тот и так вот-вот дойдёт до пика.       Чон обеими руками берётся за его талию, а омега насаживается на его член. Альфа, не сдерживаясь, грубо начинает толкаться в желанную узость, а омега громко стонать, перебивая шум воды.       Хосок разворачивает Джина, подхватывает его под бёдра, сам упирается в стенку и насаживает на себя омегу, навесу трахая его. Кусает в шею, упивается возможностью смотреть в его глаза и целовать его в губы. Хосок вдалбливает его в себя, омежий запах на себе ощущает, а Джин не успокаивается, оставляя отметины своих зубов на его плоти.       Чон делает ещё пару толчков и изливается под свои ноги, а Джин, обнимая альфу, крепко держа его за шею, внюхивается в его волосы и скулит от приятной боли внизу живота. Чон придерживает его на руках и несёт в спальню, мокрые тела падают на постель, оставляя на дорогой ткани влажность, но их жар в их плоти быстро высушивает мокроту.       Джин смотрит ему в глаза, проводит пальцем по его губам, а потом прикасается к своим, облизывая. А Хосок держит его ладонь на своей щеке, чтобы ощущать тепло. Он омегу ни в коем случае не отпустит, потому что умрёт без него, в этом жестоком мире, который создаёт собственными руками.       — Мне нужно идти, да? — Джин с грустью в глазах смотрит на альфу, с такой болью, которая грызёт его душу и сердце, что на куски разрывается.       — Я тебя никуда не отпущу, — он крепко его прижимает, последний раз целует в лоб и засыпает.       Когда так безбожно любишь, не страшно ничего: ни Монстр, ни смерть. Потому что сама смерть — это и есть Хосок, он ею своими собственными руками управляет. Он не боится, что утром Намджун проснётся, не обнаружив рядом своего омегу. Он не боится, что тот зайдёт к нему в покои и увидит, как они нежно спят в обнимку, полностью голые.       Он ничего не боится, от слова совсем.       Но есть одно, что скручивает его внутри, до боли, рвёт покалеченную душу, которую уже никогда не излечить. Он боится потерять его, того, кто сейчас так нежно, с такой любовью спит в его объятиях. Он никогда его не отпустит, не хочет, не может.       Он думал, что звери не умеют любить, но сильно ошибался. Семь лет зависимости — это разве любовь? Это сумасшествие, которое живёт в тёмных душах. Оно может и убить того, кого так сильно любишь.       Хосок не хочет думать о том, что будет завтра. Ему так хорошо с ним, поэтому вжимается в этого омегу и чувствует покой, которого у него не было семь лет, когда мечтал о нём и наделся на встречу хотя бы на балконе, откуда вся история и началась.       Ему с Джином настолько хорошо, что он готов упасть навеки с ним в царство Морфея и никогда не просыпаться, чтобы их никто не будил пулей в лоб. Чтобы их никто не разделял, потому что он его источник кислорода. Хосок без него не сможет...       Как же ему дышать? Ему уже плохо от воздуха со вкусом крови, а он нашёл того, кто исцеляет его, как панацея — запах самых сочных в мире персиков.

* * *

      Тэхён чувствует, что его руки, которые затекли от слабости, что-то сильно режет. Открывая свои глаза, он с тяжестью осматривает помещение, в котором находится. Это сырая комната, она имеет очень длинный коридор, повсюду цвель на стенах. Ему тяжело дышать, пахнет кровью, углём, горечью.       Ким понимает, что это место для того, чтобы убивать собственными руками, медленно и постепенно, для того, чтобы кайфовать от каждой пролитой крови, от каждого крика человека, пореза и убийства. Ким пытается встать, но не может, он видит, что сидит на стуле, к которому крепко привязан цепями, а руки — острыми верёвками.       Он дёргает руками, что вмиг начинают истекать кровью. Ким тихо шипит, осматривает ещё раз помещение, чтобы найти хоть что-то, что поможет ему освободиться. Но замечает стол, на котором большая красная кнопка, от которой идут провода, подключённые к его стулу. До него быстро доходит, что это ток, которым сейчас его будут пытать. Видимо для этого его и забрал этот Дьявол, который получает удовольствие от одного бедного взгляда омеги, смертей и криков.       Ещё на столе много ножей, шприцев, иголок, молотков, топоров и пил. Тэхён не боится, он просто в некоем шоке, ещё не может принять то, что это реальность. Больше всего хочет увидеть Юнги, за которого боится всем сердцем. Тэхён слышит в коридоре чьи-то шаги, тяжёлые, громкие. Он понимает, что сейчас всё, что лежит на столе, будет испытываться на нём, на его и так осыпанном в шрамах теле.       В проходе он видит того самого альфу в военной форме, который в палатке на позиции нагло домогался его, он же отрубил его и приволок сюда, Тот, когда увидел, что чужие глаза плавают по его телосложению — улыбается, видит, как тот тяжело дышит, боится.       — Выспался? — он приседает напротив омеги, всматривается в его чистые глаза, которые так и хочется сожрать.       На его слова омега молчит, тяжело дышит, смотрит ему прямо в его жестокий глаз, который только и умеет, что убивать своим прямым взглядом.       — Я не успел ещё твой язычок тебе отрезать, а ты уже немой? — Чонгук достаёт из стола бутылку коньяка, а за ней и два стакана. Наливает сначала на палец, а потом, смотря в пугливые глаза омеги, доливает полностью. Второй наполняет лишь наполовину. Он подаёт стакан омеге, а потом смотрит на его привязанные руки к сиденью, улыбаясь. Берёт нож, на что Тэхён уже морщится, закрывая глаза, чтобы не видеть то, как он его убивать собирается.       Но тот лишь острым лезвием освобождает его от верёвок, и когда Ким открывает глаза, видит перед собой тот стакан, который вновь подаёт ему альфа.       — Где Юнги? — шипит омега и игнорирует подачку альфы. Тот закатывает глаза и хватает за шею омегу, заливая в саму глотку спирт. Он не сдерживается, выкашливает то, что ему залил этот Дьявол.       — Со своим братом, — безразлично отвечает Чонгук, облизывая свои руки, на которые попали капли жидкости, когда он заливал её в рот Тэхёну.       — Что ты хочешь от меня? — с дрожью в голосе произносит Тэхён, продолжая кривиться от спирта в своём рту, который попал в организм. До этого Тэхён никогда не пил такие напитки, это ужасный вкус.       — Тебя, — он смотрит на его приоткрытую блузу, под которую, хорошо помнит, как лез своими руками, когда омега был без сознания. Когда вспоминает это, становится чертовски хорошо для внутреннего зверя, что усидеть на месте не может при виде этого красивого омеги.       — Не подходи, — хватается за ручки стула Тэхён, когда альфы двинулся к нему ближе, жадно рассматривая его тело с ног до головы. А омегу это до жути пугает.       — Ты своим запахом перебил в этой комнате запах крови, течный омега, — он прикасается своей ладонью к его щеке, на что Ким нервно дышит, боится. Он соврал сам себе, что не будет бояться, но при виде такого Дьявола, как этот альфа, он готов на стены лезть, в углу одному быть, лишь бы как щенок спрятаться.       — Знаешь, сколько я тут убил таких, как ты? А ты своей долбанной малиной всё взял и испортил! — он зажимает его лицо в своей руке, жёстко смотрит в его глаза, которые кроме страха больше ничего не проявляют.       — Мне и тебя убить, чтобы надышаться любимым запахом крови? Скажи мне? Мне убить тебя? — Чон ещё крепче сжимает его подбородок в своей руке, ещё чуть-чуть и он сломает ему челюсть.       — Убей, и себя заодно не забудь, — шипит омега, но лишь заставляет изящно улыбнуться альфу, который приближается к его лицу и шепчет в губы:       — У тебя голосок наконец-то прорезался? Так ты меня ещё больше заводишь, — он высовывает из своего рта язык и облизывает его нижнюю губу. Ким, нервно дыша, закрывает глаза, чтобы не смотреть в такой близи в логово Дьявола.       — Хочешь, облегчу тебе течные дни? — он игриво проводит пальцем по его телу из-под открытой блузки. Ким пытается отбиваться руками от него, а альфа уже пожалел, что отвязал его. Было бы намного интереснее, когда тот был бы прикован.       — Не прикасайся! — шипит омега, на что лишь вызывает громкий смех со стороны альфы, которого ещё больше его девственная натура привлекает.       — А я хочу. Хочешь остановить меня? — он, заводясь, нависает над ним, проводит пальцем по щеке, по шее, останавливаясь на открытом участке тела, влазит под блузку, нежно проводит ниже. Тэхён дёргается, отпихивает от себя, но он как каменная стена, с места не сдвинешь, а омега сильно слаб. Его ноги, руки, тело затекло сидеть сутки в одном положении на кресле, которое заряжено током. Вот-вот и почувствует в своём теле струю болевого шока, которого не существует, но он его познает.       Ким бьёт его в живот, что твёрже, чем сам кулак маленького омеги. Он ощущает, как тот начинает своим языком его изучать, после — пальцами. Совершает целые походы языком по его телу, начиная с щеки, губ, шеи, груди, и опускаясь всё ниже.       Ким смотрит на стол за спиной альфы, пытается дотянуться до стакана, в котором коньяк. Он добирается до него и разбивает об стул, имея в своих руках осколок, что моментально режет его внутреннюю часть ладони. Он вонзает этот осколок в щеку альфы, который, ничего не чувствуя, отходит от него, вынимает эту стекляшку, бросая себе под ноги.       После этого поднимает свой жестокий взгляд и улыбается, так хочет продолжить то, на чём его остановил этот омерзительно сильный и умный омега. Теперь альфа сильнее его хочет. Теперь не так бережно, но жадно, как только что это делал. Он хочет его так грубо, чтобы вытрахать из него всю дурь, всю эту жалкую доброту, которая прячется в нём, всю ту печаль за своими родителями, которая помогает ему быть в равновесии. Он это всё уничтожит.       Как когда-то уничтожили это всё в нём.       Тэхён смотрит на него, боится. Боится, что зверя в нём внутреннего разбудил, и сейчас ему точно не спастись. Даже оставшимся внутри его кожи осколком, которым он думал ещё раз пронзить его, только на этот раз в единственный глаз.       Но он не может быть таким, как он. Он не хочет убивать, не хочет драться, не хочет делать больно, он ведь обещал, что никогда не превратится в такого монстра, как они. Тэхён смотрит на его кровотечение на щеке и рыдает. Смотрит на свои руки, где одна рука в собственной крови от пореза, а вторая в крови альфы. Он хнычет оттого, что впервые сделал кому-то так больно, хоть и откидывает тот факт, что это была самозащита, и не догадываясь, что этот монстр, что стоит напротив него — ничего не чувствует.       Тэхён свободными руками рвёт свою блузку в низу и, достав ещё один стакан, в котором на дне оставалось пару капель спирта, увлажняет ткань. Чонгук в непонимании смотри на омегу, который делает это, вытирая свои слёзы, продолжает хныкать. Альфа не понимает, что он делает, но настолько заинтересован, что перестал думать о том, что хотел сделать пару минут назад с этим омегой.       — Подойди, — ревёт Тэхён и с такой болью смотрит на Чонгука, который понятия не имеет, что он от него хочет. Что этим хочет сделать и зачем просит подойти? Того, кто только что хотел его насильно взять, кого он пару минут назад с таким страхом звериным боялся, как щенок в углу мечтал спрятаться.       Чонгук безразлично подходит к нему, он не понимает его, что он делает узнать хочет, но его тянет к нему, он хочет к нему очень сильно. Подходит, а омега выше поднимает свою руку и потирает рану этой тканью со спиртом. Дёргаясь перед прикосновением, Чонгук безразлично смотрит на омегу. У него внутри играли странные чувства и много вопросов: «почему?».       Почему ты это делаешь? Почему помогаешь тому, кто только что взять тебя силой и усадить на своего зверя хотел? Почему сделал это, чтобы сохранить свою жизнь, для самообороны, но сейчас так нежно, бережно, с любовью вытираешь кровь на моей щеке? Почему так нежно обрабатываешь рану коньяком, который я тебе в глотку насильно заливал, а потом трахнуть хотел? Этих много «почему» блуждают в его голове и на них нет тех «много» ответов, которые бы хотел услышать Чонгук.       Тэхён перевязывает этой тканью его щеку вокруг головы, делая узел, отстраняет свою ладонь и с такой болью смотрит в его глаза, которые сами сигналы «почему» подают, но он не в силах ответить, в нём тоже это «почему» плывёт. Почему помогает тому, кто убил не только его, но и его семью, весь мир и продолжает это делать?       Да. Почему он помог этому Дьяволу?       Наверное, потому, что в нём живёт человек?       А если Чонгук задаёт себе это «почему?», значит, в нём тоже живёт человек, который пробуждается, когда видит человечность в чужих глазах.       Значит, его человечность можно пробудить из вечного сна жёсткости.       И Тэхёну это удаётся. Он обязательно пробудит его душу, которая познала черноты жестокости и тьмы.       Он обязательно его исцелит. Не только открытые и кровавые раны, а и внутренние, в которых есть человек, который был семь лет назад.       Он будет его панацеей.

* * *

      Для Юнги это утро было очень желанным. Он сквозь свой насильно вызванный сон мечтал поскорее проснуться и увидеть того, кого давно похоронил, но точно не в сердце. Он закуривал боль, что грызла его душу, на куски рвала и говорила так уверено, шептала на ухо каждый день «твой брат мёртв».       Юнги встаёт на холодный пол, который хоть и укрытый большими и дорогими коврами, но они не греют его душу. Всё, что сейчас его согреет, это тело Чимина, которого он семь лет, а такое чувство, что вечность не видел. Он себе признаётся, что очень скучал и рад, что встретил даже в такой не очень приятной ситуации. Но встретил.       Мин видит на себе совсем уже другие вещи и немного удивляется. Идёт к двери, чтобы найти этого колотого наркомана, который позволил себе сквозь эту дрянь его раздеть и коснуться собственного брата, пускай и не по крови. «Юнги так мало знает...»       — Проснулся, Тигриско? — привлекает внимание из ниоткуда очень знакомый голос, который никогда не забывал. Он такой желанный, любимый, родной, а самое главное — трезвый. Сейчас то точно.       — Ты какого хуя раздевал меня? — он с такой злостью подходи к брату, но когда запах его в своих ноздрях чувствует, не выдерживает, сердце тает, душа расцветает. Он резко подходил к нему, но очень нежно захватил его в объятья, крепко обнимая за шею.       — Это делали беты, — шепчет ему в ушко Чимин. Юнги это уже не интересует, он настолько погрузился в его теплоту, что поцеловать хочется. Но не позволяет, ведь любит, как брата, и поцеловал бы, как брата. Но всё равно обманывает себя, как и его природа, что любовь чувствуется к родному брату, а не приёмному.       — Я так скучал, Чимин, — он в его шею внюхивается. Этот запах, который целое детство нюхал, ощущал, хотел, бредил им чувствует. Как же ему не хватало этого запаха, он умирал без него, дышать не мог, не умел, не хотел, задыхался.       — Я сильнее, Юнги, ведь думал, что... — ему пальцем Юнги уста перекрывает, чтобы он не говорил об этом, не напоминал, ведь это настолько больно, что хоть и силён духом омега, но и расплакаться на его руках может, как в детстве, как когда-то, когда они в мире жили без жестокости, в любви.       — Я тоже думал, что тебя убили, что украли у меня тебя, Чимин, — он вновь со слезами на его сильную грудь падает. Ненавидит себя за то, что слёзы свои показывает, ведь много лет не плакал. А сейчас, как самый настоящий слабый омежка, который нежности и ласки хочет, ревёт. И от кого? От того, кого так, блять, любит.       — Я тебя не хоронил в своём сердце, как они это сделали с тобой тогда, в тот проклятый день, когда под метром земли закопали. Я жил ради тебя, не падал перед ними на колени ради тебя, и убью их ради тебя. Ты во мне жил постоянно, хоть я и думал, что ты покоишься под этим проклятым метром земли. Их возненавидел, давался им на уколы, чтобы в трезвости их не видеть, потому что не смог бы сдержаться, поубивал, но ради тебя. Самоубийство не совершал, ведь ты во мне жил, а я продолжал любить тебя, даже когда ты был мёртв, — Чимин вжимается носом в его ключицы, внюхивается в этот запах сакуры, который эти семь лет навеки в его порах остались. Он им дышал, продолжал жить благодаря этому запаху, он оживлял его в этой сложной ситуации, кислорода давал.       — Что они сделали с тобой? — Юнги продолжает рыдать на его груди. Всё на его пустые, полны горя и ненависти глаза смотрит. На губы, которые так хочется поцеловать по-братски, но лгать себе продолжает, нихрена это не по-братски.       — Сломать хотели, но не смогли, потому что во мне любовь живёт, у меня было ради кого стоять. Ради тебя, Юнги, — он свою руку ему в волосы вплетает, носом в них зарывается. Юнги видит, что у него нет одной руки, ещё больше рыдать начинает.       — А, это? — улыбается Чимин, вытирая его слёзы. — Это я за тебя одному ублюдку ножа вставил, а он за это меня руки лишил. Не переживай, и одной смогу им всем головы за нас отрубить, — Юнги проводит пальцами по его лицу, ему внутри голос отрубили, звери внутри воют, как же ему больно смотреть на него. Альфа жизни лишился, а сейчас, когда увидел наконец-то, вернул своего брата, немного к ней возвращается, потому что Юнги его исцеляет, потому что Юнги дышит, и он тоже хочет, вместе с ним, в унисон.       Юнги проводит по его шее, где очень много шрамов и свежих ран от постоянных уколов. На нём живого места нет, синяя от следов шея. Но он делает вид, что всё в порядке, даже тогда, когда он от передоза отходит. Его спасало только то, что он любил, а кого? Юнги. Хоть и думал, что тот мёртв, он им жил, за двоих, и отомстит тоже за двоих, совсем скоро.       — Долго тебя в разуме оставляют? — Юнги, сидя на его бёдрах, как в детстве, поглаживает его лицо, как когда-то, когда он с шахты возвращался. Его лицо было все чёрное от угля, а Юнги на нём узоры рисовал. Так само и сейчас, только он нежно гладит его кожу, рисуя узоры на забитом горем лице.       — Когда ведут убивать — колют, когда нет — я в разуме. Но были моменты, когда сам приходил за дозой, и это не из-за того, что за семь лет регулярных наркотиков я стал зависим. Это для того, чтобы мне больно вот тут не было, — он берёт его руку и на сердце своё кладёт, продолжает: — Эта дрянь всё равно не помогала, но когда я отходил, было не так больно. Она перебивала ту боль, которая семь лет во мне живёт.       — Что дальше будет? — Юнги нервно кусает свои губы, падает на его грудь и начинает мять в своих пальцах его пуговицы чёрной рубашки.       — Сначала я убью Чон Хосока, а потом Монстра, после него и Чонгука можно обезглавить, — тот в свою руку его пальцы берёт, тоже в своей ладони их так бережно перебирает, поцеловать хочет, но в руках себя держит. Хоть и альфа внутри него воет, так своего истинного чувствует. В этом запахе, который вновь новыми заходами в поры навеки заходит, чтобы Чимин новыми лёгкими жил, его воздухом дышал.       — Чонгука не надо, — с мольбой и страхом в глазах на него омега смотрит, что удивление вызывает и пояснительную бригаду.       — Я хоть на то время и без глаз был, но чувствовал, какими он глазами Дьявола смотрел на то, как тебя... Этот ублюдок Чон Хосок, — он уже себя не контролирует, убить пойти прямо сейчас хочет.       — Нет. Он спас меня, — он в лице альфы какое-то отчаяние видит, а потом щелчок в сердце чувствует.       — Что? — Пак поднимается, не понимает, о чём говорит этот омега. Может, он ещё после сна не пришёл в себя, а может и правду говорит?       — Он меня откопал, на руках вынес в лес, волю дал, я помню его тату на теле, запах на веки запомнил, а вчера вспомнил, это он, он меня спас, — Юнги довольно убедительно об этом рассказывает, и Чимин ему верит, но понять не может, как такой Дьявол, как Чонгук, который ничего не чувствует, которого Хосок лично ломал по швам, каждую кость, в которой есть грамм доброты, своим собакам отдавал, мог совершить такой добрый поступок.       — Значит, я ему жизнью должен, вот кому я спину должен был своей закрывать от пуль, а не этому ублюдку, который жизнь нашу с тобой сломал, — он притягивает к себе Юнги, крепко держит его, в шею чмокает, не веря в то, что если бы не Чонгук, Юнги бы и вправду эти семь лет не жил, гнил в земле...       Благодаря Чонгуку он сейчас дышит. И не только Юнги, а и сам Чимин.       Чонгук новый воздух своим поступком Чимину подарил, он бы всё отдал за этого омегу, и Чонгук заслуживает это «всё» от Чимина. Он на этого Дьявола, у которого Хосок лично душу выпивал, другими глазами посмотрел и будет смотреть. В нём и правда есть что-то такое, что Хосоку не под силу забрать. Возможно даже то, что и не получилось забрать и у Чимина?       Любовь?       Хосок ему только семь лет назад внушил любовь к убийствам, но что у него было до этого? У него и правда есть душа, её не успел выпить Хосок — владыка всех Дьяволов. Он лишь накрыл тьмой всю сущность доброты, которая была в той душе. И он борется с ней. А может, ему кто-то помогает с этим бороться? Выгонять эту тьму из души, которая погрязла в нём и мучит, убивает. Он из-за этого на стены лезть и убивать хочет, но что-то в нём есть, что спасает, может даже кто-то?       Он умеет любить, умеет сочувствовать и даже чувствовать? Просто Хосок это клеем заклеил на дне его дырявой души, которую он лично пробивал, чтобы с тех дыр доброта и любовь выплыли. Но сквозь эти дыры, сквозь этот клей, как никак всё-таки пробивается наружу эта доброта, которая не на дне жить хочет.       Ему нужно показывать не жестокость, как это делает Хосок, чтобы он не вспоминал о хорошем, ему нужно показывать доброту. И Тэхён уже это начал делать, что освобождает его сущность из под слоёв клея жестокости и тьмы.       — Как же я скучал, малыш, мой Тигриско, — трётся об его пальцы, которые продолжают гладить чужое лицо и рисовать выдуманные узоры. Это его «Тигриско», который душу греет, покоя ему не даёт, ведь доволен, что альфа это ещё помнит и с такой любовью на него смотрит.       — Мне восемнадцать, я уже не тот малыш, который рисовал на твоём угольном лице своими пальцами узоры, Чимин, — тот язвит, что очень смешит Пака.       — Ты всегда будешь моим малышом, Юнги, моим Тигриском.       А он и не спорит. Он всегда будет его малышом, его Тигриском.