Overlord

      Чонгук даже глаза не закрыл за ночь, всё думал о нём и очень удивлялся тому, почему он вообще размышляет? Раньше просто смотрел в потолок, ждал следующего дня и мечтал, когда вновь пойдёт в свою «пыточную» и кого-то убьёт.       Он не может понять, почему в нём так много этих «почему», на которых нет ответов. Так до утра он и пролежал в своих мыслях, где думал о том милом, до жути красивом омеге, который помог Дьяволу, который хотел его съесть, проглотить целиком. Он своими же руками ему увечье промывал, нежными пальцами свою блузку порвал и тканью рану, которая и не болела вовсе, перевязывал тому, кто его насильно взять хотел.       Облизывал, как пёс, а обнюхивал, как псина, и взять хотел, как кобель. Он понять не может, почему, когда он видит такие моменты, которые его внутренний мир, что давно погас, убили, он чувствует в себе того прошлого Чонгука, который когда-то жил в нём. Не тот, что сейчас убивает, насилует, кровь пускает, в пыточной живёт, Монстру поклоняется, молитвы для него читает и Библию «Чужих» по памяти знает.       Это всё. То, что убило в нём человека, что убило в нём его сущность. И если он хочет её вернуть, значит, он обязательно её вернёт. Ему понравилось это мгновенное чувство, которое пробежалось по его дырявой душе, что Чон Хосок лично рвал своими зубами: когда на колени мечтал поставить перед их вымышленным миром — поставил.       Чонгук смотрит в окно, где ещё ночная луна освещает небо. Звёзды совсем скоро скроются за утренними тучами. Он подымается с постели, надевает на себя шёлковый чёрный халат и спускается в пыточную, где, наверное, спит его спаситель, который спас Дьявола, а ведь он хотел взять его силой, пока тот не взял осколок и не вонзил в его щёку. А после сам же пожалел, перевязал, остановил кровь.       Видимо, спасать людей — это точно его, но точно не монстров.       Исцелять он умеет, а такого, как Чонгук, дьявола во плоти, сможет?       Чонгук надевает на лицо повязку, прижимается ладонью к щеке, на которой ткань его блузки, что им пахнет. Наверное, он из-за неё и не смог уснуть, как бы он запах малины не ненавидел, он в неё влюбляться начал. А утром обязательно закажет на завтрак, ведь без неё уже никуда не сможет.       Чон заходит в комнату, где спит Тэхён, у которого руки отвязанные, а ноги ещё прикованные к стулу. После того, как омега это сделал, как сильно впечатлил своим поступком, Чонгук безразлично покинул комнату, оставив омегу наедине с самим собой.       Чонгук, когда вошёл в свою комнату, дышать не мог. Сам понять был не в силах, почему задыхается, почему ему так сложно. Может потому, что без его запаха уже не может? А может, потому, что влюбился в его аромат малины. Или потому, что в нём человечность просыпается, и он теперь знает, что такое дышать тем, кто так поразил, кто так любовь вонзил?       Он вдохи тяжёлые делал, понять пытался, кто он, почему такие страшные вещи одним движением совершил и что ещё он умеет делать, что вообще может убить альфу? Это так сильно его заинтересовало, что он готов кинуть себе вызов. Встретиться с тем Чонгуком, который был когда-то, а не жить только в его теле, но с обличьем Дьявола. Он через себя, через принципы «Чужих» переступит, но узнает ещё больше, что сможет с ним сделать этот омега, и что ещё в нём откроет. Ему так понравились те чувства, которые он ощущал, когда тот касался своими руками его кровавой щеки, которую сам же ранил, а потом слезами поливал, исцелял.       Ему чертовски интересно, что ещё есть в человеке. Он это на себе вновь ощутить хочет, возродить душу, которая ада познать хочет. А пока ему впервые так страшно подходить к омеге. Он его каким-то ведьмаком считает, что странные ощущения поднимает из глубины, своим взглядом улыбку вызывает. Что это, чёрт возьми? Он уверен, что когда привезут в пыточную людей, которых он с удовольствием истребит, это всё в голове, в воздухе потеряется, и он даже не вспомнит об этом омеге. Ему и его захочется убить.       Но он лжёт себе. Ему так чертовски понравились человеческие чувства. Он хочет ещё. Он хочет, чтобы этот омега исцелил в нём человека. Не так быстро, но постепенно, он хочет чувствовать то, что умеет Чимин, когда в чувства после дури приходит. Что ощущает Хосок, когда с чужим омегой в постель ложится. Это ведь настоящие чувства? Почему они это имеют, а он нет?       Он их хочет вернуть. И Тэхён в этом ему поможет. Если Чонгука уже влечёт к нему, значит, что-то просыпается, что-то в нём всё-таки есть. Это нужно сильнее такими прекрасными моментами пробуждать. Больше доброты на его глаза пускать, демонстрировать любовь, душевность. А у Тэхёна это прекрасно получается. Этот омега — сама доброта, сами человеческие чувства, поэтому альфу к нему так тянет. И это не о тяге зверя, а о плоти, которая так хочет к нему, которая ночью хочет касаний на своей щеке. Они у него такие нежные, тёплые.       Чонгук подходит к омеге, который хоть и в неудобной позе, но спит. Его синие круги под глазами из-за того, что он плакал — пугают Чонгука. Он бы хотел познать слёзы на себе, но он понятие не имеет как это. Он видит рыдания, когда убивает таких как этот омега. Но раньше это его только забавляло, мания величия проявлялась больше. Но с помощью этого омеги, который единым своим действием все стереотипы альфы сломал, он ему теперь все эмоции, который человек может испытать, вонзит.       С помощью этого омеги он хочет понять, как любить, как плакать, как сочувствовать, как так же, как и он, человеку помочь, когда это враг твой, который силой взять и убить тебя хочет. Чонгук на корточки садится, ноги его освобождает, сонную усталую тушку на свои руки берёт, под ягодицами хватает, другой рукой плечи обвивает и несёт в свою комнату.       Он тепло от его тела ощущает, а его запах в поры пробивается. Тот запах малины, который он с роду не переносил, но сейчас такой ароматный, желанный. Он хочет впиться в его кожу, под его плоть залезть, чтобы дышать им, быть им. Те чувства, которые омега ощущает, чувствовать. Он за эти сутки лишился ума с момента прибытия этого омеги от его запаха. Как он мечтает окунуться в его шею и своим языком там поплавать.       Если он мечтать начал, значит, это пробуждаются его внутренние чувства? До этого он дышал, как растение, ел, как растение и существовал как растение. Убивал уже как по должности, по привычке, по зависимости. С этим омегой он ничего не хочет. Лишь его. Больше ничего и никого. Этот омега его на ноги ставит, внутреннего, в тюрьме закрытого Чонгука с цепи вызволяет.       Чонгук его в комнату к себе заносит, на постель нежно кладёт, дорогими простынями укрывает, перед этим обувь с него снимает, рваную блузку стягивает, штаны, которые лично ножом дырявил. На его тело засматривается, но не трогает. Всё наблюдает как он спит, как шеей от дыхания шевелит, как во сне губы покусывает, что-то хнычет про себя. И самое страшное, что у Чонгука, внутреннего Дьявола, который выть продолжал, наружу выпустил то, что омега в своих снах семьёй называл, звал их, прощения просил, что спасти не смог от Дьявола, к которому милосердие проявил, потому что злиться не умеет, потому что не хочет быть таким же зверем.       Чона к нему чертовски влечёт. Он со своим безразличием бороться хочет. Но только этот омега помогает ему. Когда уже он о нём думать начинает, о том поступке, что совершил этот парень, всё в нём за мгновение переворачивается, все стереотипы и принципы уничтожаются. Теперь у него новая цель — познать человечность, вернуть того Чонгука, который жил в этом теле семь лет назад.       Если не получится, он будет создавать новый образ, нового человека, который будет уметь всё, что умеет обычный человек, а не монстр. Чонгук вырвет из своего горла Дьявола, который лапами своими вонзился и не отпускает, всё убивать ему приказывает, получать удовольствие от этого и продолжать в том же духе.       — Я познаю, что в твоей душе, — им вновь тёмные сущности правят, вновь за горло держат. Чонгук ближе к нему присаживается, по обнажённой груди водит вокруг места, где душа находится, указательным пальцем прижимает, улыбается.       — Надо будет, я нож вонжу, разрежу и посмотрю. Заберу, изучу, но получу то, чего хочу, — он слюни свои собирает, когда на его губы смотрит, которые немного приоткрылись. Чонгук так и хочет языком своим туда войти. Разбудить и вторую щёку подставить, чтобы осколок там, а лучше когти омеги почувствовать.       Это уже как зависимость. Он хочет боли от него. Хочет сначала спровоцировать, а потом, чтобы сам омега прикасался к нему в слезах, вытирая с его тела кровь, которую сам же и пустил.       Но Тэхён больше такого не сделает. Он не хочет быть монстром. Как он. Дьяволом, как он.       — Спи, спи, спи, — тихо повторяет Чон, когда омега начал скулить и по постели ёрзать, на что сонно глазами мотает и, так ничего и не поняв, засыпает.       — Ты будешь моей Панацеей? — наклонив голову к плечу, задаёт вопрос спящему омеге, имя которого даже не знает.       — Ты будешь моей Панацеей, — уверенно вместо омеги отвечает на свой вопрос альфа.       Он впервые в свою постель кого-то пускает. Он впервые кого-то своими простынями укрывает. Он впервые кого-то раздевает. Он впервые кого-то так сильно хочет. Он впервые так зависим от запаха малины, которую всегда ненавидел. А сейчас и вдохнуть без неё не может, скорее без него, этого омеги.       Он впервые так заинтересован в ком-то. Он впервые хочет поцеловать кого-то, но не так, как всех тех, кого целовал. Он впервые наблюдает за тем, как кто-то спит. Он впервые спать в своей комнате, в своей постели разрешает, в своём присутствии позволяет. Он впервые рядом к нему лечь хочет, уткнуться в его шею и наконец-то за все эти мучительные семь лет уснуть.       — Ты и правда исцеляешь меня, моя Панацея, — он так и делает. Ложится рядом, утыкается носом в его шею. Его руки неосознанно тянутся к его талии, укрывают её. Он впервые засыпает за семь мучительных лет. Он впервые засыпает в постели с омегой, к которому его впервые так тянет душевно...       Значит, дыры в душе затягиваются? Он их затягивает, этот омега. Своим существованием, своим дыханием, своим запахом. Малины.       Он в его волосы носом зарывается, так кругами водит, вкусить хочет, но боится разбудить это чудо, что такое нежное. Так и хочется сильнее к себе прижать, больше его тепла на своей холодной душе и плоти почувствовать.       Чонгук неосознанно руку пускает под простынь, на его талии оказывается, его плоть на своей ладони чувствует, умирает от этого чувства, ещё хочет. Он бока ему мнёт, сам удовольствие получает, с закрытыми глазами пальцами по его коже под простыней проводит. Языком хочет, но в руках не себя держит, а зверя на замке, вновь впервые.       Он никогда не отказывал себе, никогда не сдерживал. А тут перед этим омегой, которого знать не знает, голову опустить хочет, на колени упасть, подчиняться ему. Он впервые сдерживает себя, не берёт силой добычу. Он впервые хочет, чтобы добыча его хотела, чтобы сама на него лезла и просила прикоснуться, а он бы покорно выполнил просьбу. Он сквозь свой лёгкий сон продолжает по его коже блуждать, щекотать, мять, изучать.       Тэхён спит крепко, сильно устал. Сколько за сегодня пережил: подавлен, морально убит, жестокости столько увидел, много кого спас, в них свою силу и душу вложил, переживания свои. Хоть и в отключке был, когда его насильно сюда везли с Юнги, он продолжал бояться, за Юнги переживать, за себя. Сильно расстроен, что больше не сможет людей спасать. А ведь он так им нужен... Тэхён не чувствует, как нагло тот его лапает, как нагло раздевает, зверски смотрит на него жадным взглядом, хочет.       Тэхён бы в угол залез, уже б не поступил с ним так жестоко, как в пыточной. Не ранил, но зарылся бы в угол, как щенок, и рыдал.       Он не слаб. Он боится стать таким, как он — зверем, монстром, Дьяволом. Он не хочет даже ему больно делать, потому что боится. Его призвание было спасать, а не больно делать, убивать. Надо будет, он и его спасёт, душу ему вернёт, человечность.       Всё, что Тэхён чувствует — его запах. Хоть и думает, что это он пропитался, когда тот насильно взять пытался и когда он своими руками ему рану перевязывал, от крови вытирал. Сейчас он не догадывается, что позади него Дьявол с ним лежит, внюхивается в его шею, волосы, а рукой его талию поглаживает.       Утром то Тэхён узнает, что это был не сон. Что в постели, за своей спиной его запах в своих ноздрях чувствовал, на плоти своей. Тэхён его ненавидит, но точно спасёт, когда кровью истекать будет. И он не знает почему. Спасать того, кто убил его родителей? Кто приказ дал стрелять? Кто потом своим же стволом ему пули пустил.       Тэхён просто не монстр. Его призвание — спасать. Даже если это враг. Он не пройдёт мимо. Вылечит.

* * *

      Хосок просыпается рано утром от удивления, не слыша запаха крови. На часах шесть утра, а Чонгука ещё нет в пыточной, не слышно запаха льющейся алой реки, не слышен плачь тех, кого нужно убивать. Чон встаёт из постели, видя перед собой обнажённую плоть омеги, который уснул с ним в одной кровати в обнимку. Хосок понимает, какую ошибку сотворил.       Если Монстр ещё спит, это хорошо. Если не спит, не обнаружив в своей постели своего супруга — обезглавит обоих. Возможно, он ещё вчера обнаружил его отсутствие, а сейчас, держа в одной руке стакан коньяка, а во второй нож, чтобы перерезать горло тому, кто так нагло будет врать о своём нахождении «где-то» целую ночь. Но Монстр то чует, чем и кем он пахнет. Пахнет тем, кому трон рядом хотел ставить, кому спину своей бы закрыл и половину власти отдал.       Хосок больше боится сейчас за шкуру омеги, чем за свою. Нужно, он бороться за своё будет, войну брату огласит за омегу, который принадлежит ему — Зверю Чон Хосоку. Теперь у Джина новый Монстр — он. Ещё чуть-чуть и Хосок метку ему поставит, чтобы все видели, что омега его, что Джин — супруг вождя Ким Намджуна, теперь Хосока.       Чон целую ночь языком место на ключицах грел, искал часть тела, где будут красоваться его зубы, которые навеки всему миру и самому Монстру скажут, что он его. Чон никому его не отдаст, от слова совсем. Но сейчас Хосок волнуется за его жизнь, не хочет никуда отпускать, потому что страшится, что в покоях его ждёт тот Монстр, который сейчас убьёт его за измену. А потом и за головой Хосока придёт, нож в спину вонзит, который альфа сам вождю вставил.       Хосок наблюдает за спящим омегой, которого он вновь в свои объятья хочет пустить, но понимает, что совершил великую ошибку, что пустил его на ночь к себе. Он его к смерти этим приговорил. И сейчас боится до ломки в костях за него. Хосок думал, что не умеет бояться, ведь в бою его все страшатся. Но этот омега мир в нём перевернул, он теперь умеет бояться — за него, за его жизнь, и его потерю. Смысл жизни теперь — Джин.       — Что-то случилось? — от лёгкого сонного пробуждения произносит омега, который проснулся от жгучих взглядов со стороны альфы. Он его глаза на своём теле ощущает, ласки чувствует, ещё хочет.       — Тебе нужно идти, — безразлично произносит Хосок, игнорируя объятья Джина. Он безумно хочет ответить, но не может, боится, что не содержит на цепи своего зверя. В его ключицы зубами войдёт и метку поставит, чтобы все знали, кому это сокровище на самом деле принадлежит.       — Я знаю, — с такой болью в голосе произносит омега, с такой болью во взгляде на него смотрит, но ничего там не видит. А ведь вчера там любви полно было, из его уст звучало в его сторону «я тоже тебя люблю», а сейчас там безразличие играет, монстр на охоту вышел, зверь проснулся.       Хосок впервые в свою постель омегу кладёт, впервые простынями своими укрывает, впервые с кем-то спит и ему это нравится. Он ещё и руками обнять хочет. Но сейчас боится, что Монстр свою добычу в постели рядом не обнаружит, в эту комнату ворвётся и зубами своими всем глотки перегрызёт.       — Когда я смогу вновь тебя увидеть? — одеваясь, произносит омега, уже начиная скучать.       — Нам стоит вернуться к свиданиям на своих балконах, мне кажется, мы далеко зашли, — ему самому это больно произносить. Он себе лжёт. Не хочет к тем больным свиданиям в трёх метрах друг от друга возвращаться. Он жаждет этой тактильности, жары, любви, касаний, поцелуев.       — Я не боюсь его. Если ты боишься, тогда нам и правда стоит вернуться на свои балконы, как звери в клетках, которых держит на цепи Монстр, — Джин со злости дёргает пуговицы, резко застёгиваясь, пальцами поправляет свою причёску и идёт к двери, чтобы выйти. Он так не хочет... Он хочет в ноги Хосоку броситься, умолять, чтобы он не пускал его...       — Ты не знаешь, какой он монстр. Мы этим себя на верную смерть подписываем, — в след ему понуро отвечает Чон. Джин останавливается, медленно поворачивается с такой болью, с налитыми кровью глазами на него смотрит. Ещё немного и его сердце лопнет по швам.       — Я хорошо знаю, какой он монстр, — поглаживая свою щёку, на которую вчера при Хосоке поднял руку Намджун. — И я хочу, чтобы ты спас меня от этого монстра, но бросаешь в лапы к нему, в саму пасть суёшь, чтобы он меня клыками своими проткнул, — он шипит, слёзы вытирает, Хосоку очень больно делает. Он так хочет подбежать к нему, обнять и сказать, что никуда не отпустит, но не может...       — Это не всё, на что он способен, — смотря на его щёку, произносит трезво Хосок. Джин с высоко поднятой головой выходит, громко захлопывая за собой дверь. Он понял, что им наигрались.       — Мной ещё никто так не играл, — кричит сквозь слёзы за дверью Джин. Хосок это слышит. Эта фраза ему кости внутри ломает, душу зверем рвёт, в глаза гвозди загоняет. Из них вместо слёз кровь капает.       Джин, идя по коридору, слёзы свои вытирает, на своём теле его губы помнит, зубы, касания. Они когда-то грели, а сейчас жгут его тело и это очень больно. Потому что им поиграли и бросили в пасть Монстру, что доест его целиком, а разбитое сердце выплюнет. Его уже никто не исцелит, только тот альфа, который и разбил его на части.       Хосок так и стоит неподвижно за дверью, мечтает за ним броситься, поцеловать, успокоить и сказать, что не играл, а любил... Что это была не игра, а любовь...       — Я так ещё никогда никого не любил, — про себя молвит альфа, на его слова «мной ещё никто так не играл», отвечает.       Джин оказывается у дверей покоев Монстра, где фальшивой любовью воняет, где спит тот, кого он ненавидит, потому что семь лет в клетке держал. А когда он вырвался из этих цепей, вновь в неё добровольно заходит. И возвращает в эту клетку тот, кто сердце принял, а потом в своё удовольствие разбил, перед этим лживо сказав, что любит.       Он в комнату входит, на постели пьяного Монстра видит, который обнаженный валяется в объятьях с каким-то омегой, вот она, их любовь с супругом — в алкоголе и с левым омегой. Почему ему можно, а Джину нет? Считай, он уже отомстил, два раза переспав с Хосоком, который тоже, как и этот, сломал его сердце.       Джин идёт в душ, под струёй смывает с себя запах, которым вечность дышать хотел, которым жить и исцеляться хотел, но за одно мгновение возненавидел.       Лжёт.       Он стирает его из себя. Хочет избавиться, чтобы больно себе этим запахом не делать, чтобы не страдать, потому что без него не может. Он понимает, что не выживет без него. Он семь лет был зависим им, а сейчас избавляется, потому что возненавидел.       Лжёт.       Он себе повторяет, что и без него дышать научится, что без него выживет, что переживёт, но нихрена... Он без него дышать не сможет, без него жить не сможет, существовать. В клетке воздуха очень мало, а в Хосоке — целый мир. Его уста для омеги — кислород. Без них на утро будет труп, без них Джин погибнет...       В его ванную комнату заходит не очень трезвый Ким Намджун. Садится на стул перед ним, смотрит, как тщательно трёт свою кожу до крови омега, в слезах, что-то шипит про себя, но Монстру плевать, он и спрашивать не будет. Закидывает ногу на ногу, любуется обнажённым телом, что светит перед ним. А Джин на него даже внимания не обращает. Он даже не увидел, что тот в помещение зашёл, его голова занята другим.       Болью.       Намджун наблюдает за каждым его движением, за каждым его дыханием, как стекают из его прекрасного и одновременно такого отвратительного лица капли слёз. Намджун и спрашивать не будет, почему тот плачет. Он сам прекрасно всё понимает.       — Где ты был? — пьяно, очень безразлично произносит Намджун. Подходит к нему ближе, начинает красное тело от потёртостей гладить, своими пальцами кровь на них вытирать, а потом на губы мазать и слизывать.       — Что? — с испуга произносит омега, когда наконец-то приходит в себя и видит альфу рядом. Как он трогает его тело, которое Хосоком пропахло. Ему уже не избавиться от его запаха, он внутри, он под кожей, он в самом сердце.       — Хотя мне плевать, — пьяно на свой же вопрос отвечает альфа.       Он своей ладонью гладит ту сторону щеки омеги, которую вчера ударил. Джин лживо трётся об неё, мол, ему приятно. Вид делает, но в это время о Хосоке думает, как ему с ним хорошо было, вспоминает. Но сейчас от фальшивых, таких нежеланных ласк Монстра кайфует, потому что с закрытыми глазами о Хосоке думает и что это он его ласкает, представляет.       Вмиг его раздумья останавливает Намджун. Он хватает за шею и к себе притягивает, в глаза добыче своей смотрит, там ложь пытается высмотреть, чужой запах почувствовать, но омега его умело под себя похоронил. Лишь он его слышит, внюхивается и ненавидит.       Лжёт.       Он без ума от него, а без него — умрёт.       — Где ты был, сволочь? — глаза Монстра в его душу смотрят, пытаются враньё найти. Но Джин его хорошо прячет, вместе с разбитым сердцем, что Чон Хосок оставил.       Намджун его душить начинает, ему дышать нечем. Всё, что спасает — это тот самый оставшийся внутри запах Чон Хосока, от которого он избавиться пытался, но точно не изнутри, точно не из разбитого сердца. Этого достаточно, чтобы хоть чем-то дышать сквозь лапы зверя.       А ведь и правда, Хосок его в сами лапы, в саму пасть Монстра кинул, на замок вновь клетку закрыл, чтобы продолжал прислуживать Монстру, лживо ублажать его и играть в любовь, а ведь Чон — специалист в таких играх, сам наигрался и в логово обратно запихнул, чтобы догрызали кости, дожирали мясо.       Намджун сильнее его шею сжимает. Джин слёзы пускает, задыхается, кашлять собственной кровью начинает, потому что Монстр когти в кожу вонзает. Но эта кровь капает из сердца, что Хосок разбил. Тот, кого омега альфой своим называть хотел, своим Монстром, которого он бы не в коем случае не боялся, каждую ночь бы в его лапы сам прыгал.       От любви бы сгорал.       Но сгорел от игры.       Им так ещё никогда не играли.       — В своей комнате наверху, — сквозь слёзы, сквозь недостаток дыхания произносит омега, врёт, душу свою, поломанную Хосоком, спасает. А ведь он его своими же руками сюда выкинул, в пасть Монстра.       — С кем? — ревниво в его глаза, как зверь, смотрит, пытается там ложь обличить, запах чужой на шее учуять. Но не получается. Омега его далеко прячет. Там, где Монстру не найти, не добраться, в душе порванной...       Хосоком. Тем, кого омега любовью своей называл.       — Один, — выплёвывает изо рта кровь, сквозь алые зубы произносит омега. Тот его продолжает душить, второй рукой челюсть сдавливает, ломает, так больно делает. Но Джин её не чувствует, у него внутри всё горит от сердца разбитого.       — Врёшь, гнида, — он глубже в его шею пальцы вгоняет, к самым гландам добраться хочет, душу вырвать вместе с языком лживым, который какое-то тело лизал, ласкал и губы кусал.       — Не вру, — сквозь слёзы произносит Джин. Он ему в глаза с такой мольбой смотрит, но Намджун не идёт на отступление. Он играет...       Вот у кого научился Хосок. Только он это больнее сделал, чем чужие когти в шее до мяса.       — Докажи, — шипит сквозь невыносимую злость альфа. Джин хватается за его руки, начинает поглаживать их, а альфа расслаблять хватку. Приподнимаясь из ванной, омега обнимает его, лживо целует и играет в любовь.       Он тоже так умеет, Хосок научил.       А может, он Хосока?       Намджун к нему в ванную лезет, падает в горячую воду, на них горячая струя льётся. Намджун на себя омегу сажает, крепко держа. В него до упора входит. Начинает бешено двигаться внутри, за шею кусать, кровавые следы зубов оставлять. Джин и без этого кровью истекал из-за того, что альфа ему шею когтями пробил.       Плески воды, пошлые шлепки разлетаются в ванной комнате. Кровь капает в воду и окрашивает её убийственной краской. Это не кровь растворяется, это осколки сердца омеги, которые он уже не соберёт в одно целое. Намджун вытрахивает из него всю ложь, чернотой наполняет. Джин слёзы, скрытые от альфы, пускает, ведь любить переучился.       Врёт.       Он умеет, хочет, и любит.       Им поиграли и больно сделали. Сердце разбили. Убили.       А сейчас Намджун доедает. Лапами раздирает, клыками кусает.       Намджун, придерживая омегу, на весу его трахает, в воздух вдалбивает, себя в нём ощущает, а Джин вновь этот вонючий запах на себе слышит, который любимый начинает перебивать. Джин точно умрёт без него.       И тут уже не лжёт.       Намджун, дотрахивая, зубами в его ключицу впивается, там, где Хосок целую ночь языком место для метки метил. Но он опоздал, его место заняли, отобрали. Намджун до крови, до мяса кусает, зубы на нем оставляет, теперь давая знать всем, чей этот омега — Монстра, вождя Ким Намджуна.       Теперь никто не посмеет его трогать. Теперь никто и глазом не должен на него смотреть, касаться и думать о нём. А кто тронет — лишится руки. Кто посмотрит — глаз. Кто трахнет — достоинства и жизни. Он дал всему миру понять, чей омега. Его. Монстра. Ким Намджуна. Теперь Джин не только его шлюха, которая семь лет в браке с ним жила без метки.       Теперь он его фальшивый истинный, теперь он его раб, который в ногах должен лежать. Теперь он его ручной монстрик, который тоже клыки отрастить должен. И горло перегрызать тем, кто его касается, смотрит, говорит ему что-то. Но мечтает он это сделать только с тем, кто метку эту фальшивую поставил своими клыками, и в объятия любимые кинуться, только одному.       Как же Джину больно, что чужие для него зубы красуются на его ключице. Он только о Хосоковых мечтал, лишь их на себе хотел видеть, чувствовать, а не этого Монстра.       Намджун кончает, Джин даже возбуждения не ощущал, даже не кончил, потому что его насильно Монстр взял, пока его сердце последние осколки в воду вместе со слезами сбрасывали. Когда кровь капала не так больно было, как когда сердце рассыпалось, которое Чон Хосок разбил.       Он даже не кричал, когда Намджун зубами в его ключицы впился. Метку свою кровавую фальшивую ставил. Зависимый абьюзер, собственник.       — Теперь все знают, чьё ты тело, чья ты плоть, чья ты шлюха, — он в тяжёлой одышке под струю горячей воды подстраивается, наблюдает за омегой, который безразлично из ванной выходит, истекая кровью. Омега тяжело дышит от того, что ему Монстр когтями шею продырявил.       — Я скажу бете, чтобы тебя к врачу отвели, пускай раны на шее обработает. Те, что на ключицах, не трогать, — приказным тоном произносит Монстр и, запрокидывая голову назад, глаза от хорошего удовлетворения морщит.       «Единственный врач, который раны обработает — Хосок, а лучше — смерть», — про себя молвит Джин, уже даже не рыдая. В таком холодном обличии идёт в покои, где уже не лежит на их совместной, холодной постели чужой омега, после которого Монстр и его трахнул. Изуродовал своей меткой, своими зубами навеки.

* * *

      Чонгук просыпается. Впервые за несколько лет высыпается, наверное, потому, что рядом был он? Его Панацея? Он обязательно узнает его имя, чтобы молитвы в космос за него посылать. Вот перед кем он на колени вставать хочет. Это омега такие желания у него вызывает. Чон хочет ещё, ещё, ещё. Новых эмоций, которые у него отобрали монстры.       Он всю ночь спал, уткнувшись в его шею. Теперь у него передозировка запаха малины. Он её съесть мечтает, хоть и всю жизнь ненавидел, а тут — влюбился. Этот омега всё ещё спит. В его рту кусок простыни, он от страшного сна закусил её. Чонгук проводит пальцами по щеке омеги, а потом на свою переходит, водит по своей ране, которая как на собаке зажила, порез спрятала. Он честно заявляет, что хочет ещё от него шрамов.       Хочет, чтобы он вновь его перевязал, коснулся его тела. Мечтает, чтобы он ему в сердце нож вонзил, а потом кровотечение останавливал, руками груди касался. Чонгук кровью мечтает истечь, чтобы тот помог ему, раны исцелил, промыл.       Да. С ним он становится его мазохистом.       Потому что приятно, когда ему делают больно, а особенно этот омега, что после боли принесёт удовольствие, спасёт его, исцелит, как Панацея. Чонгук видит, как он глазами начинает шевелить, мгновенно, с каким-то страхом открывает их.       На локти привстаёт, на него, на Дьявола смотрит, который безразлично, но с такой жадностью его осматривает. Тэхён глаза расширяет, боится, тяжелее дышать начинает. Ещё чуть-чуть, и он от этого страха, от этой близости между ними сознание потеряет.        Он пытается встать, но вмиг заливается красной краской, потому что видит своё обнажённое тело под этой простыней. Он ею укрывается по саму шею, трясётся, всё ещё реже дышать пробует. Со страхом зверька на него смотрит, сквозь зубы, которые трясутся не от холода, а от страха, произносит:       — Что ты со мной сделал? — он к стене тянется, от альфы дальше хочет отсесть. Но он настолько близко, что Тэхён не знает, как это расстояние между ними начинает так сокращаться.       — Пока ничего, — спокойно отвечает Чон, наблюдая за его реакцией, но увидев, как он в краске на лице заливается, понял, почему у него такие эмоции. — А, ты про это? — ухмыляется Чонгук, обводя указательным пальцем его обнажённую плоть, которая за дорогими простынями прячется. Ближе к нему подсев, на что тот вмиг отодвигается, на саму стену мечтает залезть, на потолок.       — Раздел тебя, — спокойно, но с такой улыбкой произносит Чон, что вызывает злость у Тэхёна. Он ещё больше смущается, злится, это чувство несправедливости ощущает.       — Ты... — он так боится об этом подумать, об этом сказать, что ещё больше заставляет стыдиться.       — О нет, малыш, я тебя принёс сюда, чтобы твою вкусную плоть крысы в подвале не съели. Если бы я тебя трахнул, ты бы это точно почувствовал, — он губу кусает, играет с ним взглядом, после этого, единственным глазом подмигнув ему, специально касается своей щеки, начинает скулить, привлекая внимание омеги.       — Что-то случилось? — он к нему вмиг приближается, держа на своём теле простынь. Что он голый под ней забывает, боится, что альфе больно, проверяет.       Он к его щеке пальцами прикасается, осматривает, нет ли там осколка лишнего, нет ли гниения, но видит лишь тромб, рану с кровью засохшей. Зажило, как на собаке.       Чонгук крепко своей рукой его ладонь к себе прижимает, чувствует неординарные эмоции, которые впервые на своей шкуре ощущает. Впервые за семь лет то, что было до, он забывает к чертям. Чонгук крепко держит у своей щеки его руку. Он такую теплоту чувствует, так хочет ещё что-то, что такие эмоции вызовет. Но Тэхёну, видимо, не очень нравится делиться своей теплотой. Он руку отбирает, оставляя Чонгука в холоде и одиночестве.       — Там нет ничего серьёзного, — он понимает, что парень блефует, обманывает, чтобы вызвать у него вину за то, что сделал. Ищет поводы, чтобы тот вновь коснулся его, извращенец.       — Тебе больно? — всё равно спрашивает Тэхён, чтобы убедиться, что альфа только что соврал этим действием, хотел почувствовать на своей щеке его ладонь.       — Нет. И не болело с того момента, когда ты вонзил в меня тот осколок, — что и требовалось доказать. Тэхён знал, что блефует, но всё равно испугался, когда тот зашипел от боли, которую выдумал. Но что он хочет? Почему хочет, чтобы он касался его? Ибо же альфа — извращенец, который получает удовольствие от касаний.       — Станешь моей Панацеей? — вмиг спрашивает его Чонгук. Присаживается ближе, ничего не делая, давая знать, что не сделает плохое или что-то странное. Тэхён всё равно боится, в саму стенку упирается, не доверяет.       — Исцелишь меня? — более понятным языком объясняет ему альфа, на что тот всё равно не понимает, что в нём исцелять? В нём нет ни души, ни совести. Он убийца, которому гореть в аду. Но его нежная натура хочет помочь, ведь это призвание — помогать. Даже если это враг его, он ему поможет, ведь не зверь. А может, получится его приручить?       — Как? — с такой болью в глазах произносит омега, больше не для альфы, а для себя этот вопрос задет. Смотря на убийцу, на того, кто убил его смысл жизни, кто убил в нём всё и продолжает таких же, как и этот омега, убивать.       — Своей плотью, — улыбается Чон, на что Тэхён меняется в лице, ещё больше начинает бояться, на потолок, как зверь, забраться хочет. Спрятаться от него где-то в уголке желает, чтобы не видеть эти паршивые глаза, что с такой похотью смотрят.       Тэхён простынь сильнее к себе притягивает, думает, что он сейчас её стянет и возьмёт то, чего хочет. Вырвет из него последнюю душу, которая оставалась и людям помогала. Он пальцами эту простынь сжимает. Сквозь тряску еле дышит, смотря на этого Дьявола, который пока сидит недвижно, ждёт своего времени, когда силой возьмёт его, схватит как пушинку, которая даже не сможет справиться с таким монстром, как он.       — Нет, малыш, я не об этом, — смеётся Чонгук. Он приближается к нему, на что Тэхён, как котёнок, шипеть начинает, защищать себя.       — Я не трону тебя, малыш, — он руки свои протягивает. Тэхён уже был готов с жизнью прощаться, родителей, братиков в белом свете увидеть и к ним в покой пойти, но ощущает его ладони на своей талии, как он к себе его притягивает, обнимает, успокаивает. Тэхёну от этого ещё страшнее становится, омерзительно тепло рук на своём теле чувствовать.       — Что тебе нужно от меня? Дьявол, — шипит омега, об его грудь бьётся, вырваться пытается. Но он настолько слаб в его объятьях крепких, поэтому не может... А может и не хочет? — В тебе уже нет того, кого вернуть можно, ты зверь, в тебе нет ничего человеческого, — он в его грудь плачет, яму себе там роет, но ему так там тепло, не хочется уходить оттуда, даже понимая, что сейчас этот монстр может силой его взять, зубами в глотку вцепиться, поиграть, убить.       — Помоги, — молит Чонгук, носом в его макушку зарывается, такие эмоции от его запаха получает. Шею за него свернуть кому угодно готов. В поры запах пускает, чтобы постоянно им дышать, это теперь его новый кислород, от которого он без ума.       Тэхёну по сердцу бьёт это его единое «помоги», он отказаться не может, не хочет быть зверем, хочет помочь, но в какой раз уже себе вопрос задаёт: «как?» Как ему помочь? Он не Панацея, чтобы исцелять Дьяволов, в которых души нет. Он не целитель, который глаз ему вернёт. Но душу, которая корни свои оставляет, может отрастить. Как? Он сам не знает, будет искать ответы, но поможет. Не оставит его одного, не сможет. Даже когда самого Тэхёна одного в этом мире без любимых и близких оставили, этот же самый альфа, который о помощи просит, мира его лишил.       Он всё равно ему поможет, потому что не зверь, не монстр, не дьявол. Душу имеет, доброту в ней, поэтому поможет, потому что хочет. Он боится больно кому-то сделать, догадываясь о том, что этот альфа может сделать намного больнее. Уже не опасается, хочет помочь, когда просят, не оставит одного. Так уже сложено его сердце, его душа, которая помогать всем хочет.       Он кристально чист для этого мира, потому что даже врагу помочь хочет. Тому, кто убил в нём всё: мир, любовь, семью, жизнь. Оставил лишь потрёпанную душу, из которой последние соки хочет выпить. Тэхён последнее отдать готов, лишь бы кого-то спасти, кто сильно просит. Кто с такой мольбой в голосе упрашивает, как этот альфа. Тэхён чувствует, что всё-таки есть в нём что-то, что осталось жить, ведь Дьяволы не просят помочь, они убивают, а когда кровью истекают, сами себе глотку перегрызают, потому что в бою мечтают умереть.       У них нет чувства самосохранения, они не просят исцелить, стать их Панацеей, они не обнимают так крепко, так нежно, они не внюхиваются в чужие волосы, шею, не кайфуют от этого. Они не любят, не умеют, не хотят, чтобы их касались, но этот альфа мечтает, чтобы его коснулся этот прекрасный омега. Тэхён чувствует, что что-то всё-таки в нём есть, душа осталась, которую не успели вырвать до конца с корнями. Ему хочется помочь, очень.       — Помогу, — тихо отвечает Тэхён, лёжа на его груди, куда кучи слёз пустил, рубашку его влажной сделал. Вмиг он чувствует, как сильно забилось сердце альфы. Если оно так бьётся, значит, он что-то ощущает? В нём есть сердце, оно не зачерствело, но на грани этого, если не помочь.       Чонгук от этих слов агонию сквозь своё тело пропускает, ток, электричество. От этих слов он вновь что-то новое для себя ощущает. Те чувства, которые никогда не испытывал, ему хочется ещё, ещё, ещё. Все эмоции, ощущения человека познать, чтобы не быть таким бесчувственным монстром, который только и умеет, что убивать и получать от этого невероятное количество удовольствия.       — Теперь ты моя Панацея, — он в его шею внюхивается, так нежно, что Тэхёну спокойнее становится, теперь он не боится его, ведь понял, что в Дьяволе, кажется, есть душа. Он поверил ему, он хочет, верит ему.       — Скажи мне своё имя, малыш, — шепчет Чон, продолжая гладить своей ладонью по спине омеги, делая ему приятно от этих касаний. Ким уже не трясётся, не лезет на потолок, чтобы спрятаться от этого Дьявола в углу, как котёнок, которому шею хотят свернуть.       Малыш уже не боится.       — Тэхён, — поднимая свои заплаканные глаза на этого Дьявола, который всё-таки имеет душу. Она у него, правда, дырявая, вся доброта и человечность вытекла, но он поможет их закрыть своей любовью, теплотой, собой.       — Превосходное имя. Ты же поможешь мне, Тэхён? — уже какой раз задаёт этот вопрос омеге, который лишь единое «помогу» говорит и такие невероятно приятные ощущения в его поломанной душе вызывает. Он хочет ещё, ещё, ещё. Он мазохистом его хочет быть, чтобы теперь Тэхён его садистом был, его теперь пытал, в пыточной мучил, чтобы чувство боли вернуть, потому что он забыл, что такое боль, он, блять, ничего не чувствует, но очень хочет.       — Помогу, Ч... — Тэхён в его глаза смотрит, с груди его сильной привстаёт, имя пытается вспомнить, когда слышал в палатке, как его называли. Альфа помогает и произносит:       — Чонгук, — тихо, с каким-то безразличием, ведь понимает, что произнёс имя того, кто его семью убил и весь мир продолжает пытать, добивать.       — Я помогу тебе, Чонгук. Но после того, как ты покаешься, прощения попросишь, на колени упадёшь перед Господом и молить будешь, чтобы простил тебя за то, что на руках столько крови чужой у тебя было, — он в его тёмный глаз смотрит, что набит лишь жестокостью. Но что-то там сверкает, какая-то надежда на спасение, то, что поможет ему свою душу вернуть, которая воет под тяжёлым слоем черноты и жестокости.       — Я Дьявол, я не умею каяться, не умею молиться. Только тому, кто этот ад создаёт. Я не умею прощения просить. И мне кажется, я должен у тебя его вымаливать, потому что тебе больно сделал, тебя убил, Тэхён, — имя его с таким наслаждением произносит, ещё хочет.       — Я научу, а ещё я тебя уже давно простил, — Тэхён под собой ничего не чувствует, как-то мрачно становится после того, что произнёс, сам себе не верит, но знает точно, что простил. Ведь он добрая душа, а они должны прощать, ведь он не зверь, не умеет мстить, только во благо другим. Он умеет только помогать, спасать, может и полюбить. Если сможет, то навеки.       — Почему? — вновь в голос произносит этот раздражающий вопрос, на который ответа нет, ведь все чувства внутри Тэхёна. Только он их поймёт, только он знает, почему. Чонгуку пока не понять...       — Потому что я хочу тебе помочь, — это по швам Чонгука рвёт, его вновь наружу выворачивает, вместе с внутренностями. Той душой кровавой, в которую только что Тэхён этими словами пулю пустил. Но она была приманкой, поэтому Чонгук хочет ещё, он его мазохист. От полученных новых, которые уже давно забыл чувств кайфует.       — Ты можешь ещё так своей ладонью моей щеки коснуться? Мне становится очень тепло тут, — он показывает пальцем на душу, которой у него нет. Он это чувствует. Но если человек уже что-то чувствует, значит, у него есть душа. Тэхён это знает и поможет ему её исцелить.       — Могу, — он медленно к нему ладонь свою тянет, немного побаивается, чтобы её зверь не укусил, который в любую минуту может в нём проснуться и отгрызть руку, кровью напиваясь. Но всё же кладёт свою ладонь ему на щёку. Тот, глаз закатывая, кайфует, невозможные за эти семь лет эмоции ощущает, которые раны все исцеляют, но новые рвут на куски. И это, чёрт возьми, так ощутимо, что очень нравится Чонгуку, и он хочет ещё, ещё, ещё.       — Чонгук, почему ты ещё не в пыточной? Работы нет или забыл, кто ты и где ты? — без стука заходит Хосок. Кто он такой, чтобы стучать? Но останавливается возле двери, замирая на одном месте, видя эту невероятную картину, которую бы лично ножом вырезал.       Он расширенными глазами смотрит на то, как альфа, которого весь мир за сутки начал бояться, которого при одном его имени трястись начинают, потому что знают, что он главарь пыточной, где над всеми издевается собственными руками и кайфует от этого. Хосок видит, как он принял в свои объятья омегу, в саму грудь, где душа находится, которую Хосок лично с трубочки выпивал, когда перевоспитывал его сознание. Он видит, как омега в его шею носом зарылся, плавает там. Видит, как рука омеги на его щеке лежит, а тот удовольствием балуется.       Хосок поверить в это не может, что этот альфа впервые в свою комнату какого-то омегу впустил. К тому же, которого вчера как триумф получил. Которого сам лично в пыточную нёс и мечтал убить, а тут в объятьях с ним нежится? Да он же Чон Чонгук, Генерал Чон, чёрт возьми. Тот, кто своим единым глазом пожирает, кровь взглядом в людях пускает, а потом уже в пыточную тянет, для более насыщенных страданий.       Хосок понятия не имеет, что, чёрт возьми, происходит. Почему он в постель к себе позволил лечь. Почему простынями своими укрывает. Почему он голый под этими простынями. Он даже думать боится о том, что между ними по обоюдному согласию что-то было. То, что альфу таким чувствительным сделало. Хосок это видит, потому что таким же пару часов назад со своим омегой был. С тем, кому, наверное, сердце разбил и в лапы Монстру кинул. Он об этом жалеет и вернуть его обратно в свои объятья, в свою постель, в свои руки хочет.       — Что здесь, блять, происходит? — Хосок всё так же неподвижно стоит, всё так же удивлён. Даже спрашивать не хочет, что за бред. Ведь лучше альфу заставить убить, чтобы этот цирк прекратить, который ему душу его грёбанную вернёт.       Чонгук так увлёкся, что даже Хосока в этом помещении не замечает и не хочет. Ему бы ещё так посидеть с Тэхёном, в такой теплоте, в такой нежной позе, когда омега в его груди мордочку греет, а в обмен Чонгук своей ладонью на его щеке балует и тепло даёт.       Чонгук из этой агонии выходит, поднять взгляд себе позволяет, наконец-то. Хосока в своей комнате видит, отстраняя от себя с такой неохотой Тэхёнову руку. Он губу прикусывает и встаёт с постели. К Хосоку подходит, вновь своего Дьявола возвращает. Вновь такой же безразличный, жестокий, которого снова Тэхён бояться начинает.       — Что тебе от меня нужно? — он в его глаза смотрит, что хоть что-то чувствовать умеют. Если не к людям, которых убивает, то к чужому омеге, которого тронуть посмел, про чувства свои рассказать.       — Это что? — он в его глаза сначала смотрит, а потом на омегу позади, что, поджав к себе ноги, кусает колени от страха. От боязни этого альфы, который вошёл в комнату. Тэхён вчера слышал, что именно он посмел тронуть Юнги, именно он убил его родителей. Тэхёну очень страшно.       Чонгук на эти слова Хосока голову свою к омеге поворачивает. Видит, как он боится, как он трясётся, но явно не от страха к Чонгуку, а к Хосоку, который чернотой омегу пожирает, с такой жестокостью смотрит. Он не позволит Чонгуку с ним водиться, потому что понимает, что есть что-то такое в этом омеге, что разбудит в Чоне его сущность, что Хосок годами хоронил, под землю закапывал, грыз, выгрызал, убивал.       — Ты пугаешь его, — он подходит к омеге, который к нему, как волчонок подползает и обнимает, чтобы этот альфа защитил его. Но Чонгук тоже когда-то боялся, ему самому от этого альфы защищаться нужно, ведь это и есть источник его горя. Именно он убил в нём всю его душу, сущность бывшего Чонгука.       — Не бойся, малыш, я рядом, — он прижимает Тэхёна, на руки к себе берет и, игнорируя смешки и удивлённые возмущения со стороны Хосока, несёт омегу в ванную комнату, придерживая простыню, что его прикрывает. Чтобы она не упала и не раскрыла вид на прекрасное тело, ведь Хосок может и не удержаться. Он и так еле сдерживает себя, потому что в этой комнате очень много запаха малины и течной омеги, которой явно нужно помочь, а его зверь готов стать волонтёром.       Чонгук его в ванную комнату заносит, включает горячую воду. Под неё Тэхёна в этой простыне ставит, обещает, что вернётся.       — Этого дядю дурманит твой запах. Расслабься, я скоро вернусь, — он обхаживает тело омеги, которое мгновенно горячей водой покрывается, простынь влажную делает. Он его соски набухшие замечает, которые, скорее всего, от страха встали. Чонгук улыбается и выходит в спальню, где его ждёт Чон, который пояснений хочет.       — Почему ты так смотришь на меня? Разве мне нельзя завести себе игрушку, как ты с омегой Монстра? — Чонгук из бара бутылку коньяка достаёт, два стакана на стол ставит. Хосока взглядом приглашает, полные стаканы наливает. Вмиг вспоминает, как в глотку такой же напиток заливал этому омеге, а потом тот таким же стаканом его ранил. И после всего этого к нему влечёт, очень сильно.       Он врёт. Это не игрушка, это гораздо больше.       Что-то из душевного.       Что-то всё-таки пробуждается в нём, а Дьявол засыпает.       — Джин не игрушка, — залпом выпивает стакан огненного коньяка, который связки начинает греть, но ту боль, что сегодня утром пережил, всё равно чувствует. Он так хочет его вернуть обратно в свою постель, и не говорить то «тебе нужно идти».       — Я не скажу, — он тоже выпивает полный стакан, но облегчения в организме не ощущает. Для него лучший спирт, лучший наркотик — тот омега, который в душе свой запах смывает, что такой желанный для Чонгука.       — Всё кончено. Мне война из-за какого-то омеги не нужна, я не хочу без головы остаться.       Врёт.       Он мечтает войной пойти на Намджуна, отобрать у него то, что принадлежит только Хосоку. Он ему голову отрубит за Джина. Хосок целую ночь метил его, но только языком, всё сдерживал себя, чтобы зубы свои не оставить, потому что пришлось бы объявлять войну за эту Джульетту, такую желанную и любимую для Хосока. Он врёт, что всё кончено. Сердце всё ещё бушует, всё ещё кричит «верни его обратно». Он начинает задыхаться без него, он начинает умирать.       — Правильное решение, — Чонгук по новой наливает. Хосок на эти слова вмиг стакан выпивает и в своей голове говорит «неправильное».       — Что ты с ним сделаешь? — он пьяно на дверь смотрит, которая к ванной комнате ведёт, где сейчас его омега запах течный с себя смывает. Но на самом то деле он оставляет те места сухими, которых Чонгук касался.       — Что захочу, то и сделаю. Он мой, — последнее по слогам в глаза Хосоку говорит и наливает ещё по партии.       — Извините, что трону ваш покой, но Монстр приказал привести врача. Однако из-за того, что вы, Генерал Чон, их всех убили, потому что они помогали выжить другим, я пришёл к вам, чтобы выяснить проблему, где срочно достать врача, ещё раз прошу прощения, — сперва постучав в дверь два раза, потом заглянув в комнату Чонгука, где сидит и Хосок, произносит очень напугано бета, которую послал Монстр.       — С Монстром что-то случилось? — выгибает бровь Чонгук. Хосок с такой надеждой хочет услышать «да», чтобы спокойно побежать к своему омеге, отобрать и больше никому не давать.       — Вот же, меньше пить нужно, — смеётся Хосок, подшучивая, чтобы не увидели в нём эту надежду, за которую он так ухватиться хочет.       — Нет, что вы, врача он зовёт для его омеги, Ким Сокджина, — эти слова молотом бьют Хосока по рёбрам, он перестаёт дышать, что-то слышать. Он внутри Зверя выпускает, который выть начинает.       Хосок так ещё никогда не боялся, никогда боли такой не чувствовал. Его по почкам избивает этот голос беты, который такую страшную новость оповещает. Он уже себя проклинает за то, что отпустил омегу. У него две мысли, и обе самые страшные: либо он наложил на себя руки, потому что не смог смириться с тем, что альфа его обратно в клетку приволок, со своей постели прямо сказал «нахуй», либо же Монстр узнал об их связи и убил, глотку перегрыз, а потом и за Хосоком придёт.       — Что с ним случилось? — на ноги поспешно встаёт Хосок. Всё Чонгуково внимание привлекает. Он то всё понимает, что нихрена ничего не кончено.       — Я не знаю, мне просто приказали привести срочно врача, — бета на обоих альф смотрит. Один из них, чувствует, ещё чуть-чуть и точно его убьёт за такую весть.       — Вот же чёрт, где нам этого ёбаного врача найти? Нахуй ты их убил всех, урод? — он так сильно переживает, места себе найти не может. Не понимает, кто ему поможет, если в доме врача нет. Он в воротник рубашки Чонгука вцепляется и в его уродливую морду смотрит. Убьёт нахрен, если с его Джином что-то случится, потому что этот урод из-за своей несдержанности и любви убивать всех на тот свет тянет.       — Я знаю, что делать, только ты извиниться должен перед моим малышом за то, что так напугал его, понял? — он в улыбке расплывается. Видит, как Хосок своего омегу любит, как боится за него, как спасти хочет. Уже на всё ради него готов, лишь бы врача найти и отправить к нему, услышать новости, что, чёрт возьми, произошло.       — Впервые свои законы возненавидел? Правда? «Око за око, зуб за зуб», — он в ехидной улыбке расплывается, на альфу смотря, который руки убирает от воротника Чонгука и в пол смотрит, тихо молвя:       — Зови его, — сначала тихо, но потом вспоминает, что Джину врач нужен, на крик переходит и приказной тон: — Зови, блять, своего целителя сюда.       Чонгук ещё больше смеяться начинает. Он к своему малышу в ванную комнату идёт, забыв, что он там совсем голый. Заходит и, застыв на месте, осматривает это шикарное, богом подаренное тело.       Он видит, как омега замечает его, бояться начинает, в красную краску заливается, подымает из-под ног эту простынь и себя ею обматывает, прячется от его глаза, от этого Дьявола, который ещё чуть-чуть и силой возьмёт.       — Какой же ты красивый, — Чонгук всё так же стоит неподвижно. Он чувствует, как в паху тянет, так к нему влечёт.       — Не подходи, — он останавливает его своими словами, когда Чонгук к нему двинулся. Омега воду включает, а Чон глазом ищет полотенце в помещении, поднося омеге. Тэхён хватается и прячется за ним.       — Не бойся меня, малыш, — нежно произносит Чонгук, пытаясь приблизиться к нему, чтобы хоть к руке прикоснуться. Но Тэхён ему не позволяет, на дистанции взглядом просит оставаться.       — Я всё понимаю, он там голенький, у тебя член встал, но если он не соберёт свои ягодицы, мне придётся их самому собрать и отработать, — стучит в дверь Хосок. Ещё немного и в ванную комнату войдёт. Тэхён ещё сильнее бояться начинает, к стене прижимается, а Чонгук это видит.       — Уйди, ты пугаешь моего малыша, — Чонгук на замок дверь закрывает, на что Хосок по ту сторону очень сильно злиться и материться начинает.       — Не бойся, этот дядя сегодня не в духе, — смеётся Чонгук, продолжая наблюдать за омегой, который не знает, что ему делать. Он в углу зажался и ждёт, чтобы и эта Дьявольская душа вышла, ведь одеться нужно, но у него даже вещей нет.       — Мне нужны вещи, — шепчет Тэхён, чтобы никто, кроме Чонгука, это не услышал. А тот ушко своё вновь к нему тянет, ещё хочет такой милый, напуганный голосок услышать.       — Сейчас принесу, — Чонгук открывает дверь, на выходе, ещё раз осмотрев омегу, подмигивает ему и закрывает за собой.       — Ну что там? — нервно ходя по комнате, спрашивает Хосок. Альфа места себе не может найти.       — Мне нужно принести ему вещи, не пойдёт же он голым, верно? — улыбается он Хосоку и уходит за вещами. Роется у себя в шкафу, берет длинную чёрную рубашку и свои брюки, к вещам омеги даже не возвращается, они все порезанные, все в крови и грязные.       — Через пару минут выйдем, — показывает Чонгук вещи Хосоку и скрывается за дверью.       — За эти пару минут и детей можно сделать, я тебя знаю, — злится Хосок и садится на стул, на бету смотрит, который нервно пальцы грызёт, так боится их.       — Вот, возьми, малыш, — он подаёт омеге вещи, который уже вытереться успел, его влажные волосы пахнут ванильным шампунем. Чонгук начинает злиться, потому что запах малины был гораздо лучше.       Тэхён со страхом берет его одежду, с мольбой на него смотрит, чтобы тот вышел. Тихо шепчет, что вновь Чонгука наслаждением обдаёт:       — Мне нужно одеться.       — Одевайся, — приказным тоном произносит Чонгук, но потом до него доходит, что тот просит его выйти. — Понял, — он за дверью скрывается, его глаза запоминает, которые вот-вот и расплачутся.       — Ну сколько можно? Где этот омега? — Хосок вновь злится, ещё чуть-чуть и он сам эти двери выбьет, схватит омегу и к Джину потащит.       — Одевается, — садится на стул Чонгук, наливает себе в стакан коньяк и мигом выпивает.       — Наконец-то, — шипит альфа, когда слышит, как двери ванной комнаты открываются, а в коридоре омега появляется, который застенчиво края рубашки мнёт. Для него эти чужие вещи очень огромные. Это сильно умиляет Чонгука, он готов, как медвежонка, его к себе в объятья взять, но терпит.       — Малыш, подойди ко мне, — тянется рукой к нему альфа, на что тот покорно приближается.       — Ты должен помочь его омеге, — показывая указательным пальцем на Хосока произносит Чонгук Тэхёну. Это явно очень злит альфу напротив.       — Он не мой омега.       Врёт.       Он его, и только его.       Чонгук его взглядом обжигает, видит, что Хосок еле на ногах держится, ещё немного и он сам к Джину побежит, врачом для него станет.       — Что случилось? — таким нежным голосом и с таким сожалением произносит омега, что Хосока это бесить начинает, потому что он хуй знает, что случилось. Сам бы хотел узнать, но именно этот омега может первым выяснить и обо всём как можно скорее доложить.       — Ты сейчас пойдёшь за этим бетой и всё узнаешь, понял? — кричит на него Хосок. Тэхён аж глаза закрыл от рычания Зверя, чуть на колени не упал.       — Не повышай на него голос, он твоего омегу спасёт сейчас, — подавая руки Тэхёну, который приближается к ним, Чонгук к себе его притягивает и на свои колени сажает, обнимает.       На этот раз Хосок игнорирует Чонгуково «твоего омегу», потому что так и есть. И в этот раз он не хочет врать обратным. Да, он его омега, и он сейчас хочет узнать, что произошло с его любимым, которого он обратно в клетку к Монстру загнал.       Чонгук отпускает Тэхёна. Тот идёт следом за бетой, что выводит его из комнаты, где два злых зверя, которые за него глотку перегрызут, а потом и до него доберутся.       — Если с ним что-то случится, я тебя повешу во дворе и псам скормлю, а перед этим трахну, Мать Тереза, — цедит омеге в след Хосок, на что получает от Чонгука смесь недовольного взгляда и злости.       — Ты потише, а то я и по зубам могу дать. Поверь, я умею, ты меня лично учил, — Чонгук взглядом Тэхёна провожает. Омега в ногах мнётся из-за того, что вещи на нём большие.       — Ты мне со своим «малышом» действуете на нервы, — цедит Хосок. Волнения внутри себя чувствует, всё же думает, что он ибо же мёртв от своих рук, потому что реальность не принял, ибо же от рук Монстра, который обо всём узнал. Но для Джина и тот, и другой вариант были бы лучшими, но не та реальность, в которой он сейчас.       — Мне кажется, что у тебя с этим омегой нихуя не окончено, — сминая в руках сложенную сигарету и наблюдая за альфой, произносит Чонгук.       Правда.       Нихуя не окончено.