Overlord

      Тэхён следует за бетой, который по дороге прихватил аптечку. Он заводит его в комнату, где на бархатных коврах сидит омега. Тот смотрит в окно, прижав к себе ноги. По его состоянию было видно, что он чем-то встревожен: совсем не реагирует на окружающих, в своих мыслях, ведь ему душу рвёт — им ещё так никогда не играли.       — Ким Сокджин, я привёл для вас врача, — обращается к нему бета. Тот не видит и не слышит перед собой никого. И не хочет, ему плевать. Он не хочет, чтобы ему помогали. Пускай эти раны от лап Монстра кровоточат, ему не больно. В его сердце сломанном горит. Осколки режут кожу, душу, в которую он Хосока пустил.       — Я никого не звал, пускай уходит, — безразлично произносит омега. Тэхён подходит ближе. Он смотрит на бету, прося уйти, что тот незамедлительно и сделал. Тэхён сам найдёт с омегой общий язык.       Ким медленными шагами приближается, смотря безразличного омегу. Ему абсолютно плевать, что сейчас происходит. Он живёт в своём мире — разрушенном душевном мире, который исцеления просит. И никакой врач не поможет, лишь Чон Хосок, который и подпалил горячим алюминием его сердце, беспощадно разбивая.       — Я же говорил, что не нуждаюсь в помощи, можешь уходить, — Джин, наконец, взгляд свой раздражённый на омегу поднимает. В его глазах какой-то страх видит, который пробуждает Джина и на ноги ставит.       — У вас кровь, — встревоженно кричит омега, подбегая к омеге, и начинает ватой обрабатывать раны.       Джин за ним наблюдает, уже боль от этих ран на шее, на ключице, от чужих когтей и зубов ощущает. Но то, что в душе бушует, намного больнее, поэтому терпимо. Лишь спирт, который в раны заходит, заставляет омегу шипеть.       — Лучше бы истёк кровью, чем жить в этой клетке, — хмурится омега, привлекая внимание Тэхёна. Он, обрабатывая шею, начинает его перевязывать. С такой болью в глазах на него смотрит и в самом тоже какое-то отчаяние плавает.       — Я раньше тебя не видел. Кто ты? — Ким за его руками наблюдает, за мешковатой одеждой, которая вот-вот спадёт с хрупкого тела. Это заставляет Джина впервые за утро улыбнуться после тех разочарований, которые принесли ему и любимые, и ненавистные люди.       — Я тут со вчерашнего дня. Был хирургом на позициях, но «Чужие», — Тэхён, когда произнёс последнее, хмурится, боится, поправляет себя и произносит: — Генерал Чон забрал меня сюда.       — Вот же ублюдок! Он с тобой ничего не сделал? — осматривая его тело, которое под этими огромными тряпками прячется.       — Нет, — очень тихо, неловко отвечает Тэхён. Джин, чувствуя напряжение, исходящее от омеги, спрашивает:       — Он убил твою семью, да? — Джин глаза свои прячет. И так догадаться можно, что такого в маленьком омеге, лет семнадцати, который на позициях начал хирургом работать, наверное, ещё учёбу не закончив.       — Да, — с болью в голосе произносит Тэхён. Глаза Джина слезами наполняются. Если назвать Тэхёна синонимом, то это определённо будет «боль». По нему видно, что он страдает, от боли умирает. Из него вытащили душу и заставили дышать, но он продолжает спасать даже тех, кого врагами сейчас своими называет. Омега безгранично чист своей душой для этого мира.       — У вас метка? — спрашивает Тэхён, добравшись к ключице, где пульсирует кровь от чужих зубов. Рана, которая, наверное, сильный дискомфорт приносит, но не когда это от любимого человека. Джин готов содрать ножом эти зубы, кровью истечь, но точно не носить эту метку, которая о фальшивой любви говорит. Она кричит о том, что он чужой товар, товар Монстра.       — Да лучше сдохнуть, чем носить это на себе, — хмурится омега. Тэхён, не понимая, почему он встревожен, почему не хочет это носить на себе?       — У моего папы была такая. Я восхищался, когда он о ней с такой любовью рассказывал.       — Потому что у твоего папы она по любви была сделанная, а у меня как штрих-код на товар, — Джин прячет метку, которая запахом Монстра пропахла. А этот запах такой отвратительный. Он теряет своего Хосока, даже под кожей, потому что Монстр яд в организм зубами пустил, который перебил любимый запах Чона.       Теперь Джин точно задохнётся.       — Давайте я её спиртом обработаю, — Тэхён тянется к нему, а Джин садится подальше, прячет это уродство, которое кровавые пятна на прозрачной блузке оставляет. Всё равно зубы виднеются. Чужие и такие нежеланные. Здесь бы Хосоковые лучше подошли, такие любимые и пахучие.       Но он разбил его сердце. Он отдал в руки Монстру, чтобы тот это сделал, чтобы зубы на своём товаре оставил, чтобы больше никому омега не достался.       — Он приказал не трогать это. Я боюсь, он узнает, что кто-то касался её. Тебе больно сделает, поэтому не нужно, как-то вытерплю. Всё равно терпимо, здесь больнее, — он показывает на сердце, которое трещит внутри, Джин это так хорошо чувствует. Это больно, морально, физически. Возможно, эта боль от метки, от зубов чужих перебивает ту, которая внутри. Не так сильно, но становится немного лучше.       — Это главный сделал? — Тэхён рядом садится. Джин в его полные боли глаза смотрит, всё удивляется, почему в нём так много силы. Он сам бы уже не выдержал потери семьи. Джин из-за альфы то, который сердце ему разбил, так мучается.       Джин никогда семью не имел. Вырос в детском доме, где над ним все издевались из-за уродливой внешности. Когда стал совершеннолетним, начал подрабатывать на хлеб своей натурой в публичных домах. Он там два года проработал, пока не встретил Монстра, что по таким заведениях любил ходить. Он его на руках унёс, украл для себя. Красотой его возбудился, а совсем скоро и зависим стал, а Джин был и не против. Наконец-то из нищеты выбраться, не позориться, не жертвовать своим телом ради куска хлеба.       С Монстром он жил в роскоши, удовлетворял его, но без любви. Ему лишь бы крыша под головой была и что-то покушать на утро, но тут всё гораздо сложнее. Он в свои двадцать, находясь у Монстра, всё равно чувствовал себя товаром, кто вновь телом ради куска хлеба торгует, кто ради крыши над головой ноги раздвигает. Его не радовали эти дорогие шмотки, шелка, дома, еда, выпивка. Он хотел умереть.       Джин себя чувствовал никем, пока Хосока в этом особняке не встретил. Так они семь лет в любви молчаливой жили, пока один день всё не изменил, когда Хосок его в кровать пустил, поигрался и бросил обратно в клетку к Монстру. Наигрался. Хосок так же, когда Джина в этом особняке увидел, мгновением влюбился. Учуял, что он его истинный, по его запаху, что под кожу лез. Хосок ночами не спал, всё о нём думал. На балконе стоял, в надежде вновь увидеть омегу. А когда видел, как он обнажённым выходил, телом своим, как яркая звезда, а может ещё лучше светил, совсем рассудок терял.       — Монстр, — хрипит омега, отвечая на вопрос Тэхёна. Он голову на стену кладёт, на потолок смотрит, узоры там рассматривает, но сцены их ночи с Хосоком видит. Это ножом по сердцу бьёт. Потом поцелуи на своей коже вспоминает, ещё удар в живот. Касания ощущает на себе, ещё чуть-чуть и эта боль переломает всего.       — Он был встревожен, переживал. Я думал, он мне шею свернёт, если я не помогу вам, потому что в особняке врачей не было, лишь один я, которого Генерал Чон, как триумф себе забрал, — на последнем Тэхён голову опускает. Боится, что лишнего сказал, что этот омега, который тоже тут какую-то власть имеет, всё доложит.       Джин замечает его страх, его напряжение, когда тот что-то лепечет. Говорит о том, как сюда попал. Он его за руку берёт, смотря в глаза, произносит:       — Не бойся меня. Я тут так же, как и ты, в клетке. Мне вдохнуть без позволения нельзя. Тебе вот даже Чонгук свою одежду дал, что очень меня пугает. Он обычно свои добычи на куски рвёт в своей пыточной, а тебя оставил. Ты настолько добрый, что мне жаль тебя, если с тобой этот урод что-то сделает. Я тут впервые с кем-то говорю по душам. Что у меня на сердце, рассказываю. Я не позволю, чтобы у меня тебя забрали, — Джин смотря ему в глаза, давая понять омеге, что он не враг, он такой же заложник в этой тюрьме, как и сам Тэхён.       — А тот, о котором ты рассказывал, это не Монстр, это Чон Хосок, — с какой-то злостью и одновременно пафосом произносит Джин. — Сам же меня сюда закинул, в лапы Монстру, чтобы тот зубы в меня вонзил, и переживать начал? Ублюдок, — шипит омега. Голову на плечо Тэхёна кладёт, а тот вмиг вздрагивает. Джин, смотря на него, улыбается. Пытается приютить этого маленького милого омегу, который чужую боль в себя впитывает, а другим легче делает, от неё освобождает.       И вправду Панацея. Но Чонгук её для себя бережёт.       — Он ваш брат? Сильно переживал за вас, места не мог найти. Я думал, он меня убьёт, потому что я долго к вам собирался. У меня даже одежды не было, — Тэхён неловко свой взгляд прячет, а потом на себе глаза Джина ловит, который осматривает его вещи, что без сомнений, из гардероба Чонгука, и ухмыляется.       — Вот же ублюдок! Извращенец! Он с тебя вещи содрал? — Джин так ещё никогда на Чонгука не злился. И вообще на кого-то в принципе. Он так на себя не злился, что в таком дерьме, в клетке, в любовном треугольнике живёт. Он себя лишь болью карает.       — Я проснулся без одежды под простыней в его постели, — на эти слова Джин со страхом глядит на него, хочет произнести: «он тебя точно не тронул?», но Тэхён и так это по губам читает, вмиг возражает:       — Нет, нет! Он сказал, что не трогал. Лишь из пыточной забрал меня спящего и раздел, потому что одежда была вся в крови и грязная.       — В чей крови? — вновь встревоженно спрашивает омега. Его руки, ноги, лицо осматривает, чтобы найти хоть какую-то царапину, а потом к Чонгуку пойти и по морде дать. Он ведь знает, ему за это от Чонгука ничего не будет, от Монстра лишь. Но он этого зверя не боится, познал его сущность, тот трус на самом деле. С бинокля на врагов смотрит, а в бой своих собак посылает: Чон Хосока, Пак Чимина и Чон Чонгука.       — Я же говорю, на позициях оперировал раненых, кровь на медицинском халате усохла. Она чужая, но потом появилась новая — его, — на эти слова Джин ещё больше удивляется. Кровь, да ещё и самого Генерала Чона? Который их вены, как доктор, собирает, никому себя ранить никогда не даст, сам кого захочет ранит насмерть.       — Ты сопротивлялся? Да как он вообще в живых тебя оставил?  — Джин в ладони хлопает. Всё понять не может, как его этот омега приручил, как управляет им. Может, это его ждёт ещё впереди? Просто врачей нет и отправил к омеге Монстра хоть кого-то, чтобы голову не свернули. Но то, что он даже в его постели под его простынями спал, пугает. Неужели ледяная душа беса просыпается? Да Джин никогда в это не поверит, вспоминая, как был свидетелем, как он людей безжалостно убивает. Точно не поверит, что какой-то омега сможет его каменное сердце всё в жестокости и тьме растопить.       — Я ранил его осколком от стакана, который был рядом. Но потом с испугом, что сделал чудовищный поступок, оторвал от блузки кусок ткани и перевязал. Я не хотел. Не хотел быть монстром, как они, — Тэхён вновь в панику впадает, рыдает. Этот поступок сводит с пути его. Он думает об этом, боится, что вновь не удержится и кому-то больно сделает. Ведь его миссия — спасать, но точно не убивать, не калечить, не оставлять раны на чужих телах.       — Тихо, — Джин его к себе притягивает, обнимает, чувствует запах Чонгука на одежде. Но омежий запах малины его сильнее перебивает. — Не рыдай, ты ведь оборонялся, верно? Это называется инстинкт самосохранения, ты плохого ничего не сделал. Ты меня удивляешь, перевязывать рану тому, кто тебя хотел в той пыточной убить. При этом семьи тебя лишил. Возможно, он и держит тебя в живых, потому что ты его так же как и меня сейчас, удивил этим поступком, — Джин гладит младшего по макушке, что шампунем пахнет. По ладони его поглаживает. Тэхён успокаивается, в грудь омеги сильнее вдавливается. Джину ещё никогда не было так больно за кого-то. Он уже и про свои страдания забыл, которые по сравнению с Тэхёновыми — ничто.       — Ты спрашивал у меня о Хосоке? Он мне не брат, — безразлично произносит, не желая его вспоминать. Он ему больно делает. На душе всё вспоминается, как тот удовольствие ему доставлял, как жизнь совсем в другие краски красил, но всё одним утром оборвал, прямо сказав: — «тебе нужно уходить нахуй», «я наигрался, проваливай».       — Обещаешь никому не говорить? —Тэхён в его глаза смотрит, головой машет. Джин хочет тайну ему выдать, что Хосок его истинный. Что Хосок тот, кому он был жизнь готов отдать. Да и сейчас готов, просто сильно обижен. Не зол, а обижен. Этот поступок был очень жестоким. Что привело к штрих-коду на теле, который показывает, когда кто-то хочет коснуться, посмотреть на омегу — «товар Монстра, не прикасаться», а ещё лучше «шлюха Монстра».       — Он — любовь моя, которую я семь лет ждал, но одно утро всё оборвало. Он трус, который катаны Монстра боится. Он наигрался мной и выбросил обратно в клетку к тому, кому я на самом деле принадлежу — Монстру, что меня убивает, — показывая на метку, которая ещё продолжает кровью пульсировать и алые следы оставлять на прозрачной блузке.       — Хосок любит вас, и вы его тоже, это по глазам вашим видно, как у моих папы и отца, — Тэхён вновь отпускает свой взгляд. Боится, что лишнего сказал, что советы ненужные даёт тому, кто по приказу его казнить может.       — Согласен, — он тяжело вдыхает, крепче к себе омегу прижимая. Невероятное тепло ощущает, греется ведь ночью в лживых ненавистных лапах Намджуна будет мёрзнуть от холода, и к Хосоку будет мечтать в постель вернуться. Но потом, вспоминая, как он выгнал его, слезами горячими умывается.       — Прости, даже не спросил, как тебя зовут, — Джин внимание переводит, за его устами следит, что так звучно своё имя произносят. Джин теперь понимает, почему Чонгук его себе оставил. Почему в постель свою кладёт, простынями своими укрывает. Почему всё ещё силой не взял. Он невероятно красивый.       — Тэхён, — омега и ему вопрос тот же задаёт, зная его имя, когда слышал от беты. Лишь произносит, чтобы удостовериться: — А вас Ким Сокджин? — на это омега рядом хмурится, а потом в улыбке расплывается, произносит:       — Никаких вы, понял? Просто Джин. Чувствую себя пафосным супругом Монстра, который такой же, как и он, в величие играет, когда ты так говоришь. Сколько тебе лет, Тэхён? — переводя тему, спрашивает Джин, думая, что ему где-то восемнадцать-девятнадцать, ведь он уж слишком молодо выглядит.       — Семнадцать, — на это рядом сидевший омега чуть собственной слюной не давится. На него с удивлением смотрит, не веря, что перед ним сидит такой малыш, а уже людей на войне оперирует. Такие страдания познал, чудовищные вещи на позициях увидел, ещё и от этих монстров чуть головы не лишился. Но его один поступок, который Чонгука в шоковое состояние ввёл, наверное, сердце растопил, ведь не понял, как человек, который от него столько боли получил, отдал последнее своему врагу и готов помочь.       — Я восхищаюсь тобой, Тэхён. Мне стоит у тебя поучиться, а то реву тут в углу, как слабая псина из-за какого-то альфы, — он сам с себя смеётся, смотря на рядом сидевшего омегу, в котором боли тонны. Он её из душ других тел забирает, чтобы помочь, чтобы освободить от страданий.       — Каждый умирает от нанесённых ран любимого или ненавистного человека по-своему. Нет такого «мои боли по сравнению с твоими — ничто». Это ведь делает тебе больно, ломает тебя, значит, уже не «ничто». Нужно искать того, кто исцелит эти раны, ибо же, как делаю это я — зализываю.       Джина его слова поражают. Это же надо, в семнадцатилетнем теле живёт такой взрослый парень. Джин расслабляет свою хватку в объятьях, всё ещё в шоке от его речи. Он и правда очень умён. А Джин всё равно считает, что его боль по сравнению с Тэхёновой — ничто, ведь мучиться из-за какого-то альфы — бред. Он так думает, потому что Тэхён такого чувства ещё никогда не переживал, вот и размышляет Джин, что это самая настоящая дурость.       — Тэхён, я хочу тебя переодеть, потому что я уже не знаю, сколько смогу сдерживать смех, смотря на тебя в вещах Чона, — Джин на радостях подымается, идёт к своему гардеробу, где нарядов больше, чем в каком-то магазине. Начинает рассматривать каждую блузку, каждые брюки, чтобы высмотреть самое подходящее для Тэхёна.       — Подойди, — вдохновившись своим новым призванием стилиста, простит омегу, чтобы на глаз прикидывать наряды.       — Примерь, — даёт в руки зелёную блузку, на которой очень много белых вязаных роз, коричневые полупрозрачные брюки, которые точно идеально сядут на Тэхёна. Хоть Джин крупнее, он обязательно что-то придумает своим опытным глазом, как сделать омегу красивым.       Тэхён скрывается в гардеробной и надевает то, что попросил Джин. Через пару минут выходит в новом образе к Джину, который слюни пускает из-за его красоты. Этот наряд лишь подчёркивает милоту, красивое тело и личико.       — Ты прекрасен, Тэхён, — Джин подбегает, поправляя руками волосы и делая быструю укладку.       — Я никогда так не одевался, — Тэхён смущённо смотрит на себя в зеркало, переживает, что слишком нарядно выглядит. Ему было намного комфортнее в вещах Чонгука, которые грели тело своим запахом — запахом врага, что молил его о помощи.       — Теперь будешь, — он тянется за косметикой, но тот со страхом уворачивается. Тэхён никогда не красился. Он привык к себе, к своему лицу, принимает себя таким, какой есть.       — Ну же, давай, — омега пытается дотянуться до младшего, который бегает от него.       — Тебе не кажется, что ты тут немного задержался, малыш? — до жути знакомый голос прорывается из-за двери. Джин выходит, чтобы посмотреть на этого бесячего альфу, что посмел войти без стука в комнату, которую с Монстром делит.       — Малыш? — удивлённо кивает Чонгуку Джин, а потом смотрит на Тэхёна, который неловко прячется за дверкой гардеробной. Ему страшно выходить, потому что боится этого взгляда. Он так сильно нарядился и не знает реакции альфы, поэтому стесняется.       — Где он? — сквозь зубы цедит Чонгук и наблюдает за Джином, который будто ещё немного и плюнет в него, уйдя к Тэхёну. — Твой альфа чуть коньки не двинул, когда узнал, что тебе врач нужен, — осматривая комнату, безразлично произносит Чонгук.       К нему подбегает встревоженный Джин.       — Откуда ты знаешь? Он не мой альфа! Не вздумай это при Монстре сказать! Вот же! Наигрался и ходит, хвастается всем, что омеге вождя ноги развёл? — Джин ещё никогда не был таким злым, а ещё больше — обиженным.       — Он что, голый тут? — увидев на полу свои вещи, что давал Тэхёну, поднимает бровь. Затем улыбается, хочет его увидеть. Эта мысль заставляет тянуть в паху. Его безумно притягивает к омеге. Вспоминает его тело в ванной, по которому капли нежно стекали, плывя дорожками, а он мечтал впиться в это тело зубами.       — Не подходи к нему, ублюдок, — Джин становится в проходе и не даёт пройти Чонгуку, который, как тяжёлый камень, обходит омегу. Это только сильнее заводит.       — Ты бы так словами не разбрасывался. В моих руках твоя жизнь с твоим альфой, — игнорируя Джина, проходит Чонгук, ищет глазами своего малыша.       — Этот ублюдок не мой альфа! Мой альфа — Монстр! — злится омега, тянет за тяжёлую руку альфу. Тот всё равно откидывает его от себя и ищет своего малыша, носом чует, он где-то рядом, запах его ощущает.       — Сплю и вижу, как ты любишь своего Монстра, — смеётся над ним Чонгук. Дёргает за дверцу и видит за ней стоящего Тэхёна. Он сильно дрожит, боится.       Чонгук взгляда отвести не может. Какой же он красивый, всё думает. Альфа тоже встал в ступор, как и омега напротив него. В глаза прекрасные всматривается, тоже бояться начинает, что потеряет их. А этот страх ощутим. Это больше на ревность похоже, из-за того, что сейчас в этом нарядном виде на его малыша все альфы смотреть будут, слюнями давиться.       — Ты вновь боишься меня, малыш? — он руки к нему свои тянет, но Тэхён и шагу не делает. Он Джина ждёт, чтобы тот забрал к себе. Тэхёну с ним было гораздо лучше, гораздо теплее. Но пришёл Дьявол, который своей плотью льда принёс и на омегу выливает.       Он ещё шаг к нему ближе делает, расстояние сокращает. Тэхён прекрасно чувствует, как дышать становится тяжелее, и не от страха, а от его запаха, который в кожу впивается. Он сейчас помрёт от этого чувства и оно ему нравится. Ким с ним поделать ничего не может, его так же тянет к альфе. Но подойти, кинуться на него боится. Однако почему-то хочет в руки к этому убийце, что просил помощи, просил исцелить его, но от чего?       Дьявола из его души Тэхён не сможет вырвать. Он выйдет вместе с остатками души. Он боится убить его своей помощью. Боится приближаться к нему, чтобы не сделать больно. Но больно то делает только Чон Чонгук, он это хорошо умеет. Чон кайфует, когда причиняет кому-то вред, когда кровь на своих губах ощущает. Это единственное, что может чувствовать альфа, точнее, его внутренний голодный Дьявол.       — Отойди от него, — забежав в гардеробную, став между ними, со злостью произносит Джин. Но и тот, и другой его игнорируют. Между ними своя химия. Они молча, смотря друг на друга, общаются. — Тогда пускай Тэхён проведёт меня в мои покои наверх, потому что если сюда войдёт Монстр и увидит этот детский сад, ему это точно не понравится. Он почувствует ваши запахи и не сможет уснуть, — пугает Чонгука Джин. И тот всё же отходит, резко идя к двери и скрываясь.       — Еле отгрыз тебя у него.       Джин просит Тэхёна идти следом, показывая дорогу к своей второй комнате, в которой он часто спит. Или из-за того, что Намджун спит в их ложе с другими омегами, или из-за того, что он хочет одиночества, куда-то спрятаться от Монстра, в угол забиться, но только не видеть эту морду, с которой слюни капают, когда он его ради удовлетворения хочет, а Джин в этой комнате о Хосоке мечтает.       Джин двери открывает, Тэхёна за руку берёт и за собой ведёт. Всё заканчивается на том, что он в проходе Хосока встречает, который всё это время ждал, пока Тэхён из этой комнаты выйдет и расскажет, что там, чёрт возьми, произошло. А потом Чонгука послал, который из-за своего малыша переживал, но и тот задержался.       Джин в его глаза всматривается, облегчение в них видит, когда альфа его живым и здоровым находит. Он, кусая в зубах сигарету, обводит взглядом омег, как они за руки держатся и куда-то идут. Следит за ними. Видит, как Джин на него с болью смотрит. Ким злится, поэтому взгляд получается пафосным. А из-за того, что очень обижен, одновременно и грустный.       Хосок замечает на его шее повязку, из-под которой раны видны. Они алыми отметинами выделяются. Хосок уже не знает, что думать: что это такое? Кто с ним это сделал? Может, это омега сам себе нож вонзал? Но когда он другое видит, то на душе больно становится. Он хочет подойти. Мечтает подбежать и обнять, крепко прижать к себе и сказать, — «не уходи, возвращайся». Но понимает, что это невозможно. Он причинил большую боль этому омеге.       Хосок всматривается в своего омегу, которого когда-то так называл, а сейчас лжёт себе, что Джин уже не его омега. Альфа видит алую кровь, которая всё пульсирует и пульсирует, свои следы на ткани оставляет. Он сквозь прозрачную блузку видит чужие зубы. Это рвёт его в клочья, ломает шею, ножом в сердце его вонзает, переламывает кости.       Там, где он этой ночью место для его метки, для его зубов языком искал. Где внюхивался в каждую косточку на его ключицах, искал место для их любви, но точно не для штрих-кода «моя шлюха»,. Это скорее для того, чтобы показать, что он «не мой».       Хосок сигарету изо рта роняет. Засматривается на секунду на его глаза, которые болью налиты. Они не хотели этого, они хотели остаться в одной постели. Но точно Джин не хотел в лапы к Монстру, обратно в клетку. Хосок теряется. Он эти зубы наглые вырвать готов, что коснулись того места, которое он своим же собственным языком вылизывал. Но Хосок сам его в эти зубы кинул, вот и злится, ненавидит себя, проклинает то утро, когда прогнал. А сейчас хочет время назад перемотать и сказать: «доброе утро, моя любовь».       Хосок эти зубы выбьет. Он их ему в глотку засунуть готов. Тут он уверено знает, что этот омега — его омега, и никакая фальшивая метка не скажет о том, что он кому-то другому принадлежит. Он только его омега и больше ничей. Он это сам всему миру доказывать будет. Он с ума сходит без его запаха. Даже не знает, как жить без него будет. Проклинает себя за то, что обратно в клетку загнал того, кого так долго ждал, с кем впервые заговорил, кого за столько лет поцеловал, в кровать с собой уложил, в своё тело укутал, коснулся его внутреннего мира.       Хосок знает, что войну Монстру объявляет. Но пока он наблюдать будет. А в прекрасный для него момент — нож в спину вонзит. Хосок за своего омегу бороться будет, зубы сломает, которые на чужом, на «его» теле красуются. Он тронул его омегу. Он тронул того, кого он так долго ждал, любить не переставал и сейчас тоже. Ему плевать на чужие зубы, он поверх них свои готов поставить. Он то хорошо знает, чей этот омега, и метка не решает, чей «товар». Определённо Чон Хосока. И для него он не товар, он его любовь.       Но он опоздал.       Хосок со злости плюёт себе под ноги, разворачивается, видя перед собой Чонгука, который губы грызёт. По его глазам видно. «Вижу, как всё окончено», — по слогам шепчет. Хосок подходит, сигарету подаёт. Тот принимает, закуривает.       — Почему это твой малыш с моим омегой бегает? — Хосок уверено это произносит. Его никто не остановит, никто не напугает, даже ёбаная метка на теле его омеги.       — Твоё «твой малыш» в мою сторону звучит реалистичнее, чем твоё «мой омега» в сторону Джина, — издевается над ним Чонгук, начиная задыхаться от дыма сигареты. Докурив её, какое-то потрясение ощущает, в голове кружиться начинает, ноги неметь, язык, руки совсем другую работу хотят делать — убивать, язык — крови. — Ты ублюдок, Чон Хосок, ты мне в сигарету то, что Чимину колешь, подсыпал? — он равновесие теряет, глаза кровью наливаются, а ещё больше — её хотят.       — Я же говорил, ты мне действуешь на нервы со своим малышом, — он улыбается, жестоким взглядом смотря в один глаз, который вот-вот и набухнет злостью, жестокостью, которая так к лицу Чонгуку.       — Поиграйся наконец-то со своим малышом, а я ко вторым крохам пойду, дозы дам, — Хосок ухмыляясь, уходит.       Он наркотики для Чимина подсыпал Чону для того, чтобы жестоко убивал, из разума своего выходил. Хосок начал замечать после появления Тэхёна, что Чонгук в поведении изменился, стал мягче, а раньше таких, как этот омега, сразу убивал, насиловал.       Он хочет, чтобы тот вновь жестокости познал, а потом уже не выберется из неё. Но он ошибается, этот омега — Ким Тэхён делает страшные вещи. Он Дьявола из ада в рай пропускает, исцеляет его, полюбить заставляет, человечность возвращает.       Чонгук сквозь эту дрянь в своём организме, что по венам в кровь пробирается, чувствует страх, потому что боится сделать больно этому омеге, а он это сделает... Потому что сейчас неразумен. Это тот наркотик, который в прошлое возвращает — в жестокость. Только ты забываешь о том, что хотел от человека. Ты хотел спасения, но под этой дурью возьмёшь его силой. Чонгук так ещё никогда не боялся. Он хотел, чтобы Тэхён его спас, но сейчас он самолично его убьёт.       Чонгуку эта дрянь кости ломает. Альфа пытается сопротивляться, но шея уже свёрнута. Он идёт на третий этаж, куда Джин с этим омегой ушли. Хочет его забрать, он хочет его убить, кровь пустить. Он это сделает, но не по своей воле... Он в шкуре этого дьявола сидит, пытается вылезти, но дурь уже в крови. Чон идёт к малышу, с которым его зверь поиграться хочет. Так, как и в первый день в пыточной хотел. Он из него душу вытрахает, себе заберёт, возможно, она его спасёт...       Никогда.       Без Тэхёна никогда.       Чонгук, как зверь свою добычу ищет, глазом кровавым высматривает, внюхивается. Этот вонючий запах малины, который так возбуждает, найти пытается. Идёт по коридору и его встречает. Омега уже вышел из комнаты Джина, провёл его, попрощался и шёл обратно к тому, кто с такой болью и мольбой о помощи просил. Встречает, но не того Чонгука, который целую ночью обнимал его, тепло давал, а самого настоящего Дьявола.       Чонгук за руку его хватает, за собой тащит, грубо сжимает, в пыточную спускает. Тэхён ничего не понимает, не боится, думает, что это вновь какая-то игра альфы, но всё гораздо страшнее. Он его на верную смерть ведёт, а самое главное — сам же и убьёт.       Чонгук бросает его на холодный бетонный пол. Тэхён мгновением обе руки царапает, шипит от боли, в глаз его единый смотрит, который вот-вот и от крови набухшей лопнет. Там очень много злости, жестокости, желания убить. Тэхён в нём того Чонгука, которому пообещал стать для него Панацеей, не узнаёт. Но не боится. Смерти один на один в глаза смотрит, очень тяжело дышит, но не боится...       Он всё ещё понять пытается, какой Демон им владеет. Может, он сам, а может, тот, который Зверем себя называет — Чон Хосок? Тот самый, который Джина в лапы Монстру пустил. Который Юнги насиловал в таком малом возрасте. Который Чонгука в Дьявола превратил?       Тэхён на бетонном полу сидит, холод в ногах чувствует, но точно не страх. Он же пообещал, что поможет ему, поможет этого Дьявола из его плоти и души вытащить, поэтому говорит себе: «не бояться!»       Тэхён пальцы в пол вжимает, назад отползает, когда видит, как тот приближается. Как языком по своим губам играется, манит его, смеётся, хмыкает, улыбается. Всё кругами ходит, это в нём так Дьявол вертится, который омегу силой взять хочет. Это в нём так дурь бурлит. Жестокости и крови хочет, чтобы именно Чонгук это делал. Чтобы жадно в его шею вцепился, крови попил, а потом силой взял, душу из него вытрахал. Он ничего не чувствует: ни возбуждения, ни желания, как было тогда, когда он обнажённого омегу в душе увидел. Но почему-то Чонгук хочет его взять. Насильно. Так, чтобы тот кричал, молил, просил не трогать. Он думает, это поможет ему возбуждение почувствовать.       Чонгук не соображает, когда в нём эта наркота. Он лишь одного хочет — насладиться этим омегой, наиграться, а потом убить, закопать и забыть. Но когда он от дури пробудится, вспомнит, что сотворил. Не сможет без него, он — его единая надежда на спасение, Тэхён ведь обещал. А Чонгук ему обещал, что не тронет...       Соврал.       Он не тронет.       Он возьмёт.       Силой.       Чонгук к нему всё ближе подходит, его запах в этой обстановке вдыхает. Запах страха пытается разнюхать, но нигде не слышит. Лишь запах малины, который так нежно его ноздри щекочет. Это его раздражает.Он его убить готов, чтобы кровь в носу учуять, но только не этот раздражающий запах малины, что он не переносит. Но когда не во власти этой дури, он жить без неё не может, дышать, существовать.       — Хочешь поиграть со мной? — Чон на корточки становится. Смотрит, как тот уже в стенку впечатался, а дальше бежать некуда. Только в лапы этому Дьяволу, что напротив сидит. Он обязательно примет, силой возьмёт.       Чонгук игриво на него смотрит. Видит, что омегу паника начинает охватывать. Того Чонгука не узнаёт, которого спасти от Дьявола хотел, что властвует им, управляет, говорит, кого убивать, кого калечить, кого насиловать. Тэхён тяжело дышит, от страха всхлипы ловит. Видит эту жестокую тушу перед собой, в которой глаз кровью горит, а самое главное — его крови хочет. И он её получит.       Тэхён глаза зажмуривает, чтобы поскорее смерть принять. Но слышит лишь, как альфа смеяться начинает. Ладонь на его челюсть кладёт, сжимает, вот-вот и сломает. Тэхён терпит, сквозь боль шипит, Чонгуку в глаз смотрит, который ещё чуть-чуть и кровью стрелять будет, но перед этим из его шеи её напьётся.       — Ты думаешь, я сразу вот так вот тебя убью? Я же говорю, сначала поиграть, а потом я пущу из тебя кровь, — он проводит пальцами по его зелёной полупрозрачной блузке. Успевает пару пуговиц расстегнуть. Вновь в руках сжимает, на этот раз уже его шею. Душит сквозь тяжёлые всхлипы омеги, который воздуха в этом подвале пытается уловить. В глаза ему вглядывается. Альфа языком по его губам проводит, в уста произносит:       — Тебе она не идёт, — снова пальцами по блузке проводит, пару пуговиц ещё расстёгивает, открывая вид на его прекрасные ключицы, грудь. Пальцами с его сосками играется, а Тэхён в его хватке кричать пытается, но напрасно. В этом логове Дьявола ему никто не поможет, он даже про судьбу Юнги ничего не знает...       — Не кричи, малыш, — Чон по щеке проводит, по которой слезы ручьём текут. Тэхёна охватывает дикий страх. Он бы не так боялся пулю в лоб принять, чем то, что его сейчас пытать будут, мучить, раздевать, насиловать. Это самое жуткое и унизительное, что может случиться. Он этого не хочет.       — Ты же мой малыш, верно? А малыши любят играться, — он в улыбке пошлой разливается. За губу кусает, зубы там свои оставляет. Кровь слизывает, но вкуса сквозь эту дурь, которая его на куски рвёт, не чувствует.       — Чонгук! — кричит Тэхён. Пытается того альфу, который от плохих дядь его защищал, который в душевой, когда обнажённым увидел, не тронул, который в объятьях с ним ночь провёл, когда Тэхён под простыней голый лежал, он его не тронул.       — Ну, чего ты кричишь? Прибереги голосок, когда я тебя на этом столе разложу и ноги в разные стороны поставлю, — такое Тэхён отвращение ещё никогда не ощущал: он провёл пальцами по его промежности. Сквозь полупрозрачные брюки два пальца вставил, ухмыльнулся и убрал.       Тэхёну кричать хочется, но этот Дьявол ему рот закрывает. Ещё страшнее делает, пугает, ждёт действий от Чонгука, который должен был его убить ещё вчера, но оставил в живых, чтобы тот помог ему вернуть душу. Где тот Чонгук? А может, его и не было вовсе? Может, это и есть та игра, в которую так настырно, с такой силой просит поиграть Чон? А может, это её продолжение?       Чонгук за шею его кусает, оставляя там свои отметины. Тэхёна будто режут, так он кричит. Голос срывает от боли, как кровь течёт, чувствует. Раны от его зубов на шее сильно ноют, кровь разбрызгивают. Она у него на губах, которые он в пошлой улыбке съедает, слизывает. А потом вновь впечатывается в его шею, досасывает то, что продолжает пульсацией вытекать.       Чонгук на руки его берет, а тот сопротивляется. Омега пытается отскочить, но альфа очень крепко вцепился. Когтями его плоть режет, на стол бросает, вжимает, под собой его устраивает. Рвёт на нём одежду, на его тело засматривается. Наконец-то возбуждается, потому что омега сопротивляться с ним начал. Это очень заводит — игра в жертву, а она продолжается. Дьявол возьмёт своё. То, что ещё вчера должен был взять, но сильная доброта и неординарность спасли ему жизнь.       Главное правило: «не бойся зверя, когда он пытается тебя напугать». Тэхён слова отца вспоминает, когда тот про Первую мировую рассказывал. Тэхён в его глаза смотрит, руки его сдерживает, чтобы они его не касались. Чонгук ширинку своих брюк пытается расстегнуть, где зверь на волю просится. Где зверь своё взять хочет. Тэхён расслабляется, принимает его на себя. С такой болью в его глазах смотрит. Свою ладонь ему на щёку кладёт, где порез был и который уже зажил. Зажил, как на собаке.       Он холодными ладонями об его щёку греется. В глаза всматривается, пока альфа приостанавливается, и в его взаимно глядит. Своего малыша вдруг видит в порванной одежде, полуобнажённым, с покусанными губами, красной шеей от его следов и заплаканными глазами. Видит на его челюсти следы от своих пальцев. Он осматривает помещение, чувствуя тепло на своей щеке, которая заставляет фантомы ловить. Чонгук на свои брюки смотрит, в которых зверь на волю просится.       — Я обещаю, что помогу тебе, Чонгук. Я стану твоей Панацеей, — он крепко держит за щёку своей горячей ладонью, лёжа на столе, в который его прибивает руками альфа. Чон тяжело дышит, от возбуждения умирает, дурь в своём организме чувствует, на долю секунды из плоти Дьявола выскакивает, болью пропитанной Тэхёну кричит:       — Беги! — Чонгук пытается руки свои убрать от омеги. Сквозь дурь сопротивляется. Понимает, что сейчас не удержится и продолжит то, что только что делал. Силой его возьмёт, поиграется и убьёт, крови напьётся.       Чонгук отпускает парня. Пару секунд смотрит на него безразлично. Возвращается в бывшую плоть на пару минут. Сопротивляется, пока тепло на щеке от его ладони ощущает, и те слова, что он произнёс вновь ему душу спасают: «Я обещаю, что помогу тебе, Чонгук, я стану твоей Панацеей». Это заставляет Чонгука в себя опять прийти. Он с такой болью смотрит на то, что с ним сделал: как он на столе лежит весь в оборванной одежде, покусанный, в его следах.       — Малыш, беги, прошу, — сквозь власть Дьявола шипит Чонгук. Он на своих щеках слёзы чувствует горячие впервые. А всё потому, что боится его убить, боится потерять своего малыша, свою Панацею, которая уже в какой раз пытается его в себя вернуть. И у него это получается. Ему получается второй раз спасти себе жизнь.       Тэхён, прикрываясь, встаёт со стола, на котором ножи, топоры, шприцы для пыток были, что для Тэхёна предназначались. Омега ещё раз смотрит на альфу, который в плоть Дьявола возвращается. Эта дурь, что подсыпал ему Хосок, по разуму бьёт. Чон последний раз ему сквозь убийственную наркоту цедит:       — Закройся в ванной и не пускай никого, даже если это буду я. Я вернусь, когда дурь выйдет. Я обещаю, что не трону тебя, малыш, — Тэхён сразу же убегает, когда тихое с его уст «малыш» слышит. По длинным коридорам, по ступеньках наверх подымается. В его комнату бежит, сзади его шаги чует. Он ещё никогда так быстро не бегал.       В комнату залетает, к ванной комнате бежит. Заходит, на все замки запирается и на пол падает, колени к себе подсовывает. Рыдает в них, боится, что тот Дьявол вернётся, двери вырвет. В нём же больше силы, чем в этих стенах. Он эти двери, чтобы взять своё, вместе бетоном вынесет.       Тэхён свой плачь успокаивает, когда слышит, что кто-то идёт. Кто-то ходит по комнате, потом выходит. У Тэхёна за это время чуть сердце не остановилось. Он думал, что это тот Дьявол, который Генералом Чоном обладал, но это была бета, которая за пару минут в его комнате убрала. Тэхён это понял, когда услышал звук посуды, которую мыла бета, напевая себе под нос что-то.       Тэхён одновременно и за бету боялся. Вдруг сейчас он войдёт, бету убьёт, а потом и до него доберётся. Двери эти выломает, доиграет в игру, которую не закончил. Порвёт то, что не дорвал. Достанет то, что так и не вынул из ширинки. Возьмёт силой того, кого так и не взял — Тэхёна.       Тэхён час сидит, два, три, они длятся вечность. Он продолжает трястись. Кусать себя за колени от страха, чтобы зубы дробь не отбивали и звука не создавали, чтобы тот не услышал. Чтобы он не пришёл и не утащил его обратно, туда, где изнасилует, где убьёт, кровь выпьет. Тэхён уже целые четыре часа тут сидит, в клетке, на замке, в углу. От Дьявола, от зверя прячется, верит в его «я обещаю, что не трону тебя, малыш».       Он крепко держится за шею, где уже не течёт кровь из раны в виде его зубов, зубов Дьявола. Рана болит, но сквозь страх он её пропускает. Всё на ручку двери смотрит, боится, что она сейчас шевелиться начнёт, а потом откроется. Его увидит и уже точно не спасётся. Он скорее от шока умрёт, от страха, когда увидит Дьявола тут. Когда запах его жестокий тут учует, сознание потеряет. А когда проснётся вновь в той жестокой пыточной окажется, вновь на том столе, где он его силой возьмёт. Всё тело искусает, крови выпьет, обесчестит, убьёт, в землю закопает и забудет.       Тэхён пятый час на холодном полу. Иногда вперёд-назад ходит. Но чаще согнутый в коробочку сидит, зубами в колени впивается. Старается не клацать ими, чтобы его не услышал Демон и не доел. Держится за шею, которая вся в крови засохшей. Он все ещё думает, что она вытекает из него. Он мечтает ею истечь, чтобы с ним не встречаться, чтобы не видеть, как он убивает, как он насилует его, трогает, хоть и продолжает верить в «я обещаю, что не трону тебя, малыш».       Шестой час сидит, выть от страха начинает. Посиневшее тело от пережитого стресса на полу держит. Боль по всей нервной системе ощущает. Всё на ручку двери продолжает смотреть. Она не движется, но Тэхён умрёт, когда она зашевелится. Ким в колени свои вопит, их кусает. Там уже зубы его видно, кровь капает, но он сильнее скулит, поэтому сильнее и кусает себя, чтобы успокоиться. Но делает только больнее, делает страшнее своими мыслями, где видит, как Дьявол трогает его, убивает.       Десятый час сидит. Сквозь темноту всё равно продолжает смотреть на ручку двери, которая от усталости шевелиться в его глазах начинает. Тэхён всё ещё в колени впивается. Челюсть уже болит от десяти часов одного и тоже положения. Ещё чуть-чуть и он потеряет сознание от усталости, но вонзается зубами сильнее, чтобы не уснуть, ведь в любую минуту может явиться он — Дьявол, который доиграет с ним.       Либо это слуховые галлюцинации, либо же это у страха глаза велики, но Тэхён слышит, как кто-то в комнату заходит, рыдает. Сильно, тяжело дышит, как зверь. Всхлипы собирает, к двери вплотную подходит, нервно внюхивается, вопит. Тэхён на это внимание не обращает, думая, что это вновь бета пришла в комнату Дьявола. Он уже глаза хочет закрыть от усталости, но видит, как ручка пару раз двигаться начала, громкий звук за собой оставляя. Кто-то хочет ворваться сюда. Он пришёл за ним, Дьявол. По его плоть вернулся.       Тэхён, тяжело дыша, начинает на потолок от страха глядеть, мечтая забраться туда. Вопит громко, кричит, ища сквозь темноту по сторонам хоть какой-то угол, в котором спрятаться можно. Тэхён от боли из-за одного и того же положения шипит, на ноги встаёт. Мгновенно падает из-за жгучей боли в коленях. Он чувствует, как с них на пол кровь капает. Чувствует на них свои зубы, а на шее его — Дьявола.       — Малыш, я вернулся, — стучит в дверь с сорванным голосом альфа. Он впервые рыдает. Это очень больно, Чонгук это уже понял. Потому что и боль начал ощущать, и страх. Страх убить не по своей воле своего малыша, которому пообещал, что не тронет.       Тэхён его голос слышит. Распознать не может, всё ещё того Дьявола в ушах слышит или нет? А хочет того Чонгука, который сквозь дурь говорил: «я обещаю, что не трону тебя, малыш».       — Малыш, открой мне дверь, прошу, — он продолжает стучать. А Тэхён в его «прошу» своего Чонгука узнаёт. С болью в ногах ползёт к двери, руку подымает, чтобы замок повернуть и открыть. Он в его голосе точно не Дьявола слышал. Он по его запаху своего Чонгука вычислил.       Тэхён три раза замок вертит и слышит щелчок. Двери с той стороны альфа открывает, в комнату лунный свет из окон пробивается. Чонгук свет включает и к нему подбегает, на руки берет, к себе прижимает. Тот от усталости в него зарывается. Уже не боится, потому что Чонгука своего перед собой видит не с кровавым глазом, не с похотливой улыбкой, а с наполненным болью, рвущимся сердцем изнутри. Тэхён слышит, как оно сильно бьётся.       Чонгук губы от злости кусает, когда видит его шею кровавую, зубы свои на ней, губы его покусанные, в клочья разорванную одежду, следы от пальцев на челюсти, на шее, зубы на коленях, на полу кровь, которая, скорее всего, капала сначала из шеи, а потом и из колен, что от страха омега грыз. Альфа прижимает его к себе, в макушку внюхивается, целует в лоб.       Он весь в крови, омегу своего пачкает ею. Он ради него других людей в пыточной убивал, думал о нём, хотел побежать за ним, дверь эту выбить, дотрахать его, убить. Но продолжал одно тело топором рубить десять часов, пока наркота вся не вышла, пока на столе фарш не увидел. Он, когда вырвал всю дурь, себе под ноги бросил вместе с внутренностями того, кого это время рубил. Он делал это, чтобы своего малыша не тронуть. Он пообещал, так же, как и Тэхён ему — спасти, помочь.       — Я же обещал, что не трону тебя, — он крепко держит омегу возле своего сердца, не отпускает. Десять часов ждал, пока дурь выйдет, чтобы прийти к нему. Чтобы показать, что он помогать ему начал, ведь уже рыдать умеет, уже страх чувствует, что потеряет своего малыша. А самое страшно, что сам же и убьёт его, собственными руками.       — А я обещал, что стану твоей Панацеей, — он вновь ладонь свою к нему тянет, слёзы его горячие утирает, тепло наконец-то чувствует.       Тэхён улыбается, вмиг сознание теряет. Чонгук чувствует, как он в его хватке слабее стал.       — Малыш? — он разбудить пытается, пальцами по лицу проводит, но тот не просыпается.       Чонгук с испуга два пальца на шею кладёт, пульс нащупывает. Тяжело вздохнув, слышит, как его сердце стучит.       Он ещё никогда так не боялся.       Потерять своего малыша.       Чонгук полную горячую ванну набирает, Тэхёна раздевает и в воду опускает, что мгновением кровью окрашивается. Он смывает её, и его тело вмиг чистое становится. Но раны остаются, губы всё так же с ранками, а шея с его зубами. Как же Чонгук на себя злится, что позволил себе такое с омегой сделать, а ещё больше — на Хосока, Зверя, который не хочет воина, жестокого убийцу потерять. Практикует на нём то, что Чимину колит, ведь уже понял, что Чонгук своего малыша не тронет. А теперь хоть два, пять кубов вонзи, он его не тронет, потому что боится его потерять.       Чонгук на руки его обнажённое тело берёт, полотенцами вытирает. Сонное, такое уставшее тело в свою постель несёт, под простынями прячет. А сам, пару минут наблюдая, как омега мирно сопит в подушку, заходит в ванную, чтобы и с себя смыть чужую кровь, которую пустил, чтобы не тронуть своего малыша.       Чонгук зубы свои под струёй воды натирает, которыми омегу кусал, губы трёт до покраснения, которыми касался своего малыша, два пальца в рот засовывает и рвоту вызывает, ведь кровь его глотал, когда кусал за губы, за шею. Под ноги себе блюёт, пока не начинает задыхаться, пока желудок горький сок сквозь глотку не начинает пускать. Ещё чуть-чуть, и он свои внутренности вырвет под ноги.       Чонгук под своими ногами лужу крови чужой видит, где-то тут и его малыша есть. Он за это себя наказывает. За руки сильно кусает, но той боли, которую Тэхён чувствовал — не ощущает. Лезвие из-под бритвы достаёт, в два пальца кожу на шее берёт и срезает её. Струю крови под ногами видит, лезвие отбрасывает, в зеркало смотрит на урода, который посмел Чонгукового малыша тронуть.       Этот Дьявол уснул, он под ноги вместе с рвотой и дурью вышел.       Чонгук, игнорируя кровь, что из шеи бежала, зажимает её рукой, как и Тэхён эти десять часов держал. Возвращается в комнату. На кресло садится и наблюдает, как спит его малыш. К нему больше в постель не лезет, боится сделать больно.       Чонгук слышит, как Тэхён в страшных снах кричит. Кричит, чтобы его не убивали, чтобы его не трогали. Чон всё равно продолжает сидеть на месте, но так хочет его в объятьях своих сжать, всех Монстров и Дьяволов из его сна выгнать, чтобы ему не было страшно, потому что рядом он — его Чонгук.       Чонгук видит, как на локти привстаёт Тэхён. Со страхом и слезами на глазах на него смотрит, тяжело дыша, с болью произносит:       — Мне так страшно, Чонгук, — шепчет Тэхён. Альфа встаёт, приближается к нему и начинает обнимать. Он укладывает молча его обратно, тихо произнося на ухо:       — Не бойся, малыш, я рядом, — Чонгук хочет обратно в кресло сесть, но Тэхён его не отпускает, с жадностью отвечает:       — Не отпускай, прошу, — он с мольбой уговаривает. Чонгук не может отказаться. К нему залезает под одеяло, в своих объятьях укрывает, в макушку внюхивается, любимый запах малины чувствует.       Он действует на него, как успокоительное.       — Не отпущу, — целуя его в лоб, сонно молвит альфа. Он мгновенно с ним в таких теплоте и уюте засыпает.       А Тэхён больше Дьявола не видит.       Тэхён больше Дьявола не боится.

* * *

      Юнги это утро в объятьях Чимина встречает, его к себе ближе притягивает, сильнее обнимает, своими касаниями будит.       — Выспался? — Пак его взаимно прижимает, на локти встаёт, слепыми глазами на него смотрит.       — Я хочу увидеться с Тэхёном, с ним же всё хорошо? — он его за рукав рубашки тянет в надежде услышать, что с омегой всё в порядке.       — Тэхён? Кто он? — вспоминая ещё одного омегу, которого Чонгук себе в пыточную забрал, Чимин пытается отойти от вопроса, ведь и сам не знает, что с его другом.       — Он очень хороший, вместе со мной людей спасал, на позициях и в госпиталях хирургом был. А ещё благодаря ему я курить бросил, — Юнги боль чувствует, когда вчерашний день вспоминает и того ублюдка, который к нему лез, нагло своим ножом вещи дырявил.       — Ты курил? — хмурится альфа.       — Дым помогал мне боль заглушать своим адом. Становилось легче, но не так, как тебе от этой дури.       — Она меня добивала сильнее, — альфа в его глаза своими пустыми смотрит, не видит ничего, но по запаху сказать может, что Юнги красивый, он это чувствует.       — Я узнаю о нём и скажу тебе. Если с ним всё хорошо, попрошу о встрече с тобой, — Чимин сам себе не верит, ведь знает, что такой Демон, как Чонгук, уже давно его убил и где-то прикопал. Но всё же верит, что он ещё жив, ведь такой Дьявол, как Чон, не мог бы спасти жизнь его Юнги. Значит, может, в нём человек проснулся? А может, вновь уснул.       — Я так скучал, Чимин, — на эти слова альфа его к себе притягивает, целует в лоб.       — Я больше, ведь тебя на моих глазах убивали, — он в объятьях его купается, ладонь на щёку кладёт, поглаживает. Альфа голову задирает, удовольствием балуется.       Юнги на его губы пересохшие смотрит, которые своими увлажнить хочет, но мысли свои дурные куда подальше прячет. А Чимин его мечты освобождает, внюхивается в шею, губ касается. Юнги на куски рвёт, он его к себе придвигает, в поцелуй затягивает.       — Юнги, — Чимин так не хочет его останавливать. Но ему крышу от его губ рвёт. Он боится их кровной связи, хоть омега и знает, что ему не родной, но всё равно считает его таковым. Он откидывал её далеко и на долго, ему плевать. Юнги его истинный, а инстинкты берут своё.       — Пожалуйста, — с мольбой просит Юнги, в губы шепчет, не отпускает. Губами своими его придерживает, всё целует, хочет.       Чимин останавливаться не в силах. Но через стереотипы и принципы переступать не хочет. Это так тяжело... Когда рядом такой желанный омега, которого он с самого детства любит. Своей фамилии лишился ради него, стал Паком, чтобы Мин счастливо жил, не боялся его, своего брата, который так сильно любит его. Его к нему тянет безумно. Поэтому он продолжает целовать.       Чимин с неохотой отпускает омегу, в глаза, налитые любовью, смотрит сквозь темноту и пустоту, запах его сакуры ощущает. Ему ещё больше шею скручивает. Он его так любит, он его так хочет. Своё забрать, никогда не отпускать.       — Мы ведь братья? — грустно произносит Юнги, думая, что поспешил, дурной поступок совершил. А сейчас о стыда умирает, что на брата накинулся.       — Братья, ты же хорошо знаешь, какие, — тихо шепчет Чимин, помня, что не знает Юнги ничего. Омега ещё сильнее расстраивается. — Но это не мешает нам любить друг друга, верно? — Чимин его за руку берёт, к себе омегу притягивает. Он его улыбку чует, как у того по сердцу его слова приятно поползли.       Чимин слышит шаги в свою комнату, как двери открываются. Он по запаху чует, что это Хосок — самый лютый враг, который его омегу тронул, который убил его и ещё хочет. Чимин обязательно отомстит за своего Тигриско, который ему по крови принадлежит.       — И тут такое же? — злится Хосок, ведь все в объятьях чьих-то просыпаются, а он в одиночестве. Правда, сегодня в таких же руках проснулся, но прогнал его навеки, в руки Монстру отдал. — А он как у тебя называется, тоже малыш? — вспоминая о том омеге, который на нервы действует. Которого он в когти Дьяволу отдал на растерзание, теперь тот с ним обязательно поиграет, но не в этой жизни... Ведь Чонгук полюбил своего малыша, поэтому даже сквозь дурь не тронет его, он же обещал.       — Отошёл от него, — хмурится Чимин, когда чувствует, как тот ближе подходит. Юнги не боится, он злится. Ещё чуть-чуть, и он ему глотку перегрызть захочет, Чимин знает, что Юнги может.       — Тебе пора на работу, — он шприц достает, в него содержимое набирает, всё ближе подходит. Юнги спиной своей Чимина закрывает.       — Не подходи к нему, урод, — Юнги шипит, как кошка, не даёт своего котёнка в руки Зверю, не отдаст.       — Лучше не лезь, потому что мне и на тебя дозы хватит, — Хосок к Чимину подходит, моментально в шею ему вонзает шприц, пускает в его организм яд. Глаза волка Чимину возвращает, которые смотреть на жертвы умеют, жестокостью пахнут.       — Трахни его так, как когда-то я, Пак Чимин, — Хосок смеётся, в зубы сигарету кладёт. Наблюдает, как Чимин в Оборотня превращается. Со рта слюни бегут, как у псины. Он свои наточенные зубы показывает, загрызть всех хочет. Хосок любуется, когда больно кому-то делает, удовольствие получает.       — Играйтесь, — он бы остался, но ему на полигон к Монстру нужно ехать, новые территории рассматривать, план по захвату создавать, поэтому кота и мышь в жестоком одиночестве оставляет.       — Юнги, — кричит Чимин. Так не хочет никого убивать, но эта дурь заставляет его в пыточную спуститься, в газовой кого-то потравить, а перед этим Юнги разрушить.       Юнги не срывается с места. Он на него со слезами смотрит. Впервые за семь лет слёзы пускает, потому что его боль — это Чимин. Он ему сердце ломает, когда в таком состоянии. Как же Юнги сложно на него смотреть. Как хребет себе ломает, как его выворачивает от этой дури в своём организме, как от слюней давится, так сильно убивать хочет Оборотень внутри его. Но сопротивляется, потому что не хочет делать больно другим, а ещё страшнее — Юнги, его Тигриско. Не хочет ранить, на его глазах это делать.       — Юнги, возьми что-то тяжёлое и ударь меня, прошу. Ты сможешь, — он за голову от боли хватается, ощущает, как по венам дурь лезет, как наружу пытается выйти и кому-то зубы в шею вонзить, крови попить из чужой плоти.       — Я не смогу, Чимин! Я не хочу этого делать! Я не хочу делать тебе больно! — он к нему подползает, обнимать начинает. Чимин отбрасывает, потому что боится, что сейчас что-то плохое с ним сделает. Он, когда в себя придёт, не простит. Убьёт себя этой дурью, позволит этому Зверю себя убить, чтобы следом за Юнги пойти — в землю.       — Это я не хочу делать тебе больно! Я не хочу тебя убивать, Юнги! Сделай то, что я прошу, умоляю! Ты знаешь, куда бить, чтобы я отключился, бей сильно, — Юнги рыдает, не хочет этого делать. Боится, что силы не рассчитает и убьёт его этим. Он смотрит, как Чимин на пол валится, от болей во всём теле из-за этого наркотика плывёт. Бьётся лбом об пол. В пустые дыры, где когда-то глаза были, пальцы суёт, чтобы этого дурного Оборотня из себя прогонять, вырвать, вытащить, который всё вокруг убивать в теле Чимина хочет.       Юнги на бутылку из-под коньяка на столе смотрит. С такой неохотой, болью её берет, к Чимину подходит. Руками вверх поднимает, рыдает, слышит, как Чимин кричит «бей». Юнги об его голову бутылку разбивает, кожу осколками режет, кровь под своими ногами видит. На пол падает и к себе спящее тело притягивает, в лоб целует. Пульс нащупывает, находит, тяжело вдыхая, радуется, что не убил.       — Чимин, я не хотел, — он его на свои колени положил, в его грудь рыдает. Аптечку по сторонам ищет, чтобы осколки вытащить из ран, обработать, голову перемотать от кровотечения.       — Этот урод поплатится за нас, я ему глотку вырву, — в вопле бегает по комнате Юнги. На того ублюдка злится, который из его альфы Оборотня делает, руками дури заставляет убивать против воли человека. Оборотень ведь без наркотика — настоящий человек, а с дурью — убийца.       Юнги находит аптечку, спирт и бинты. Достаёт, неторопливо голову альфы перевязывает. Силы в себе находит, на постель его кладёт. Удивляется от тяжести альфы и от своей силы, которую благодаря тому, что раненых на своих руках переносил, получил.       — Ты никогда мне больно не сделаешь, даже под этой дурью. Ведь в тебе есть душа, в тебе есть любовь, в отличии от того, кто это с тобой делает, — Юнги рядом садится, лицо его поглаживает, в грудь ему рыдает.       Врагов ненавидит.       Он ненавидит тех, кто этот мир жестокий создал, кто в нём убивать начал, кто из хороших людей душу крадёт, кровь выпивает. Он ненавидит тех, кто это всё начал, кто себя выше Бога поставил, решает, кому умирать, кому в живых остаться, кому в рабы пойти, а кому в армию «Чужих».       Кто перед вождём упирается, тот вкус дури в своём организме познаёт, который крови хочет, поэтому и заставляет чужой плотью, чужими руками разрывать на куски. Чимин тот самых. Он из тех, кто на колени не упал, кто долго верил и верит в то, что в нём душа живёт, в нём любовь к Юнги существует, поэтому мучается от этой наркоты. Умирает от этой дури в своём организме, людей кромсая. Мечтает убить тех, кто из него такого убийцу делает, кто пытается Оборотня создать.       Вы создали убийцу, который в конечном итоге вас и убьёт.