Overlord

      Тэхён вновь просыпается в его объятьях, таких тёплых, нежных. Он даже не вспоминает о том, что было вчера, потому что Чонгук его исцелил, он своими объятьями все раны зализал, Тэхён теперь не боится, он бы вечность в его груди пролежал, ему так приятно...       Тэхён глаза свои раскрывает, уже смотрящий взгляд Чонгука на себе замечает, стесняется, прячется в его груди, а потом, чувствуя, что он вновь в его постели, снова голый, вырывается из его рук и, прижимая простынь к себе, отползает к стенке. С горечью в глазах смотрит, но не боится, потому что знает, что Чонгук с ним ничего плохого не делал, он верит ему.       Если он в обличии Демона вчера его не тронул, пообещал, поклялся и сдержал своё обещание, то в нормальном, трезвом состоянии он бы никогда, ни за что, потому что это его малыш. Он его полюбил, он его спасает, как и себя. Они друг друга из этой ямы вытягивают, какими-то новыми чувствами друг друга балуют, а это очень сильно Чонгука исцеляет. Он бы вечность его в своих руках держал, никуда не выпускал, никому не показывал, потому что у Зверей, у Монстров есть зубы, с которых слюни капают. Они тоже хотят свежего мяса, поэтому Чонгук его никому не отдаст, он принадлежит только ему.       — Ты так хорошо спал, малыш, — улыбается Чонгук, к себе его хочет притянуть, но тот не даётся, смущается.       — Почему я в твоей постели постоянно просыпаюсь голым? — Тэхён крепко ткань на своём теле держит, боится, что она сейчас упадёт и он вновь, как Дьявол, на него пялиться будет, слюни пускать.       Но Чонгук в какой раз уже его превосходное тело видит. Сначала в первый день, когда его сюда принёс, помимо этого в блузку заглядывал, ножом вещи его дырявил, в душе полностью обнажённым видел, из-за чего у него внизу тянуло. Он себя ещё сдержал, потому что малышу больно не хотел сделать, а по итогу себе же делает, себя убивать начал, а почему? Потому что внутреннего Дьявола начал выгонять, который в душу когтями вцепился. А это очень больно — он за внутренности хватается и уходить не хочет.       Тэхён его прогоняет своими касаниями, своим существованием.       — Радуйся, что вытраханным постоянно в моей кровати не просыпаешься, — томно хрипит Чонгук, встаёт с постели, к бару идёт, а потом в стакан воды набирает и залпом её глушит. После вчерашних подсыпанных ему таблеток сильно болит голова, Чонгук еле на ногах держится, всё удивляется, как Чимин ещё жив, как он терпит? Как справляется?       — Мне тебя благодарить за это? — Тэхён с болью в глазах на него смотрит, ещё чуть-чуть и заплачет. Ему так ещё никогда больно не было, он себя тут чувствует как в клетке. Оно так и есть, где колесо фортуны покрутит на смерть и тебя убьют, а перед этим пошло поиграют и на тот свет отправят.       — Малыш, не надо так на меня смотреть, — Чонгук понял, что сказал лишнего К нему подходит, стакан воды подаёт, на что Тэхён с тряской в руке забирает. Боится, потому что не хочет, как в тот раз, чтобы ему в глотку воду заливали, а после рвало ему под ноги. Это унизительно, это омерзительно.       — Обиделся? — Чонгук к нему рядышком подсаживается, по руке проводит, своё тепло ему дарит, хочет ближе подступиться, обнять, а ещё больше — поцеловать. Это было бы блаженство, он бы всё за это отдал. Душу Дьяволу, который доедает его, продал бы.       — За то, что было вчера — нет, — он себя паршиво чувствует, некомфортно, потому что без одежды. Он хочет свою надеть, чтобы не так обиженно себя ощущать, как будто игрушка, которая сегодня так, завтра совсем по-другому. Он хочет жить, а не выживать, но тянуть за собой клеймо — его судьба, ведь он спасатель и он спасёт. Обещал же — сделает.       — Я не хотел убивать твою семью, я не хотел убивать тебя, я не хочу убивать тех, кто сидит и когда-то сидел в этой пыточной под нашими ногами. Тот Чонгук, который под замком у Дьявола, что во мне, не хотел. Это всё он, — руками вжимается в душу, пытается её вырвать, когтями вонзается, до крови царапает. А Тэхён с болью в сердце на это смотрит, не позволяет ему себе больно делать, руку в своей сжимает. Чонгуку достаточно, чтобы успокоиться, Чонгуку достаточно, чтобы выжить.       — Я знаю, Чонгук, — он верит ему, он простил, он не держит на него зла, ведь знает, что за Демон внутри сидит, как обладает им, жестоко управляет, его руками других убивает. Тэхён сквозь этого Демона, который в душе его, Чонгука под замком в клетке видит, что пытается выйти наружу. Это у него получается, потому что Дьявол бы не нежился от касаний, он бы руку откусил и крови напился. Тэхён познал настоящего Чонгука, он его из тюрьмы и освободит, обязательно, пообещал же.       — Пока походишь сегодня в моих вещах вновь, я отправлю солдата, чтобы привёз для тебя нарядов, хорошо? — Чонгук отстраняется, хочет уйти к поварам и приказать, чтобы еду в его комнату на двоих принесли, но голос позади останавливает, такой нежный, желанный. Если бы перед смертью Чонгуку сказали, что у него есть пару часов, он бы просил Тэхёна не останавливать свою речь, что-то читать, что-то говорить. Это самое настоящее исцеление его души, это как мёдом по губам, приятно.       — Я хочу встретиться с Юнги, очень хочу, — теряется, когда Чон на него обращает внимание, поворачивается, смотрит. Тэхёну не по себе становится, ему сквозь землю хочется провалиться, но он терпит, ведь нравится, очень, чертовски. Его взгляд, как у волка, который свою жертву перед нападением рассматривает.       — Я зайду к Чимину, устрою вам встречу. Думаю, он будет не против, он вообще добряк, когда не под дурью, — Чонгук ещё своим взглядом осматривает: холодным, безразличным. Но помимо этого, в его душе так сильно что-то бушевало, хотело к нему в объятья, в его тёплые руки, а ещё больше — поцеловать. Это бы было лучшее исцеление, он бы вкус космоса познал.       — Я ведь и в правду Дьявол. Уже как сутки ты находишься в этом особняке, а я так и не покормил тебя, — он свои губы пересохшие облизывает, вспоминает его тело обнажённое, влажное от воды на своих руках, которое от ранений обнять хотелось, никуда не пускать и себя кусать за то, что внутренний Дьявол это позволил с ним сделать. Зубы свои на его шее видит, Хосоку так же мечтает сделать, только уже зубами его же псов.       — Поищи что-то себе в шкафу. Если подойдёт, возьми себе, оденься, — он выходит, Тэхёна в одиночку с самим с собой оставляет, в таком холодном состоянии. Он просто ещё не верит в то, что в одной постели с убийцей своего счастья живёт, не понимает это, себя не понимает. Родителей вспоминает, боится, что ошибку совершает, но бросить его не может от слова совсем. Он себя зверем бесчувственным принимать будет, который человека бросил, что помощи просил. Но потом вспоминает тех детей, людей, которых он убивал, которые тоже помощи просили, о пощаде молили, он не слушал, безразлично головы рубил...       Тэхён в себе разобраться не может. Возможно, чувство вины ощущает: за родителей, которых предаёт, когда с этим Дьяволом водится; всех людей, которых спасал от рук же этого монстра. Но Ким хочет ему помочь, видит, как он на него влияет, как он рассказывает о том, что не хочет, это всё тот же Дьявол, что внутри него живёт, которого ему внушили.       Тэхён хочет вырвать его из души, освободить сущность Чонгука, помочь, спасти, вернуть. Он верит, что получится, он же не зверь, как все они. Он — Тэхён, сын Ким Дэ Мина, который любовь свою спас от пули во время Первой мировой войны, который был сыном того, кто эту войну затеял... Но любви не скажешь, что это враг, ведь папа был совсем другим человеком, что спасал тех, кого его отец собственными руками убивал, так он и встретил будущего отца Тэхёна...       Тэхён тоже не боится, что врагу помогает, ведь есть в нём что-то такое, что нужно спасти, что нужно привести в этот мир. Он обязательно спасёт, если он об этом просит, ведь Ким не зверь, как Чонгук, который слышит крики, мольбы о помощи и безразлично головы рубит. Тэхён не такой, он очень альтруистический омега, пожертвует всё, что у него есть, последний кусок хлеба, даже если сам доедать не будет, всё отдаст. Даже врагу, который вчера его семью убил и в него пули пускал, ведь в нём есть душа, в нём есть человечность. Он умеет любить людей, даже тех, которые себе подобных не любят и убивают. Он научит, научит Чонгука любить людей.       Но Чонгук уже начал любить. Одного человека на этой грешной, полной жестокости планете. Тот пообещал спасти его. Стать его Панацеей. Исцелить, помочь. Он теперь умеет любить того, кто помог, когда его щека кровоточила из-за того, что сам же в неё стекло острое пустил. А всё потому, что оборонялся, так смерти не хотел и больно дурному человеку взаимно сделал. Но не желал этого, это всё инстинкты самосохранения.       Это заставило Чонгука проснуться. Того самого, который глубоко в черноте внутри него спал. Он начал любить, начал бояться. Бояться потерять своего малыша. Любить своего малыша. Беречь, потому что он — его Панацея. Он его малыш, что триумфом в тот день для него стал, которого он убить сначала хотел, поиграться, как и в тот раз, когда пули в него пускал. Чонгук так его полюбил.       Тэхён к шкафу идёт, открывает, вещи в нём рассматривает, там много военной, костюмов, бронежилетов. Тэхён, придерживая на себе ткань, пытается достать с верхней полки рубашку и брюки белого цвета, его любимого. Он скидывает с себя простынь, оставаясь полностью обнажённым, всё глазами ищет по помещению, нет ли тут того, кто своим глазом его сжигает.       Нет.       Тут очень холодно, значит, нет. Потому что если бы был, здесь бы всё пылало. Чонгук бы взгляд от его тела — нежного, чудесного, ангельского отвести бы не смог, дымом пускался, слюни глотал, в глазу бы костёр тушил, в сердце таять ото льда всё бы начало. Тот Дьявол когтями за душу бы царапать начал, боль приносить, чтобы не шёл на такой грешный плод. Этот Дьявол впервые не хочет, чтобы его грешник так грешил. Он сам от грешного плода уносит, не даёт, но Чонгука силой к нему тянет. Чон идёт на запах этой пахучей малины, который забивается в ноздри, как в саду, в котором он грешный плод съест и освободится, а самое главное — от того Дьявола, на которого этот плод ядом подействует, ведь он только для тех, кто умеет любить. <tab Тэхён берёт белую шелковистую рубашку, она им пахнет. Ким её к своему лицу подносит, вдыхает, его вновь ещё сильнее ощущает, этот чудесный запах, но не крови. Тэхён его ещё распознать не может, но он очень знакомый. Так хорошо душу воздухом наполняет, кислородом новым, который его сильнее исцеляет, чем тот, что на улице, потому что там пахнет жестокостью, войной, кровью, гарью, горем.       Тэхёна это расстраивает, он хочет умирать с таким кислородом, а когда его вдыхает — живёт. Хоть и понимает, что он жизни не даёт, убивает, но его при себе оставил только потому, что Тэхён его спасает. Тэхён его исцеляет, а Чонгук любит. Чон спасёт от любой заразы своего малыша, даже если это будет он сам. Он себе в рот пулю пустит, но не обидит Тэхёна. Вновь этой дури познает, возможно, Хосок в два раза больше даст, когда узнает, что его малыш ещё живой. Не поймёт, почему Чимин при такой дозе всех убивает, а сам убийца Генерал Чон не смог. Будет колоть до тех пор, пока он своего малыша не прикончит.       Но Чонгук не даст, он себя убивать будет, но малыша в обиду никому не даст, даже самому себе. Потому что малыш — Божье создание, но точно не принадлежит демонам, которые крови, смерти, похоти хотят. Тэхён не для демонов, он гораздо чище. Его душа наполнена добротой, альтруизмом, сожалением, любовью. А этого всего дьяволы не имеют, поэтому выпивают полностью, делая очень больно.       Тэхён так сильно его запах в себя вдыхает, внутрь пропускает, дышать без него не может, остановиться не может. В ноздрях рай из запаха Демона ощущает, боится отстраниться, потому что задохнётся. Он наконец-то одевается, вновь в зеркало смотрит, улыбается, потому что вещи очень уж мужские на таком хрупком омеге, у которого пальцы толще его тела. Всё свисает, но Тэхёну так намного комфортнее, чем голышом, а особенно в его вещах он ощущает себя как будто в его объятьях, так тепло, в его запахе, как в своём кислороде отдельном.       Тэхён по комнате ходит, на стенах оружие видит, холодную постель, где он его сердце пробивал, пытался туда любви добавить, но всё напрасно. Внутренний Демон Чонгука очень тяжёлый, уж сильно когтями вцепился за душу, рвёт, кусает, пытает.       А Тэхён ведь спасёт. Исцелит. Он ведь обещал.       А Хосока Чонгук лично убивать будет, под землёй, в самом аду будет голову рубить. До тех пор, пока он в Бога не поверит, пока боли не познает той, которую его малыш ощущал, так боялся, но всё же продолжал в Чонгука верить, в его слова, которые сквозь Дьявольскую плоть произнёс: «я тебя не трону, малыш, я обещаю». Поверил в них, как в Бога, до конца ждал, пока к нему тот Чонгук явится, который обещал, что не тронет.       Он дождался его, не боялся уже, ведь малыш Дьяволов больше не боится, он спасать их начнёт, в Бога и доброту заставит поверить. Поможет обязательно, Чонгука из-под цепей освободит, потому что они друг другу нужны, они исцеляют друг друга. Чонгук — Тэхёна тем, что существует, защищает его, тепло дарует, дышит и ему воздух этим даёт. Тэхён — Чонгука тем, что спасает его от плоти Дьявола, от когтей, которые душу потрёпанную рвут, в которой где-то глубоко тот офицер Чон сидит, которого семь лет назад туда запихнули. Под слоем жестокости, крови закрыли и дури по венам пустили — Дьявольской крови, которая управляет им, кого убивать, кого есть, а кого оставлять на «поиграть», но потом тот же конец — смерть.       Тэхён безнадёжно верит в Чонгука — своего убийцу, который убил в нём всё счастье. Но он его спасёт.

* * *

      Чонгук по коридору идёт, всё о нём думает. Размышляет о том, какой же он чистый, прекрасный, зла не познавший. Из его души можно ангелов поить, потому что он сам и есть тот ангел, такой нежный, добрый, всё ради другого человека сделает, чтобы спасти. Даже если это враг твой, который пули в тебя пускал, он тебе поможет.       Чонгук в комнату к Чимину идёт, чтобы омегу его найти и им совместный завтрак устроить, Чонгук сам в это не верит, он что-то делает для другого человека? Ему было достаточно поспать пару часов, попить воды, кусок хлеба в рот взять и пойти убивать, пойти в бой. Он ни боли, ни страха не чувствовал, ничего... От слова совсем.       Сейчас же он не верит в себя, не может понять, тот ли он Дьявол, который позволяет Чонгуку наружу выходить, или это его игры? Он свою морду ведь покажет. Чонгук не понимает, как он при появлении этого омеги может что-то для других делать? Для этого малыша готов горы свернуть, шеи любому переломать, что он и сделает с Хосоком, который на его малыша, на его жизнь покушался руками Дьявола, что в Чонгуке живёт. Которого же своими руками Хосок жестокость в душу Чонгука пустил.       Чонгук хочет всё для этого омеги теперь делать. Он пару дней назад, когда Кима ещё в его воздухе, в его мыслях, что были только об экспансии, об убийстве, войне, не было, он представить не мог, что будет так вот ходить, о встрече договариваться, завтрак для него просить. Он бы никогда, но при появлении Тэхёна, у которого имя даже от Бога дано ангельское, он бы никогда в сторону омеги не посмотрел, только трахал бы для удовольствия, а потом убил. Чон бы никогда в постель свою никого не пустил.       Это место принадлежит только Тэхёну, его малышу.       На его руках и в его объятьях.       Тэхён в душу залез Чонгуку, собственными руками этого Демона выгоняет, помочь пытается, собой жертвует, не боится, так так спасти. Тэхён в нём живёт с этого дня. Тэхён — его вторая душа, которая человека из него делает, жить правильно заставляет, дышать правильно — его запахом малины.       Чонгук это чувствовать начинает, как внутри душа горит, когда он его груди касается. Как горячий воздух из ноздрей на его грудь попадает, когда он нежно спит, сопит. Это такое удовольствие, это исцеление, ведь он впервые за семь лет что-то чувствует. Рядом с ним хочет вечность лежать, чтобы это не прекращалось. Он отпускать не хочет, ведь погибнет, а сейчас у него ломки. Чон скорее идёт к Чимину, чтобы договориться с его братом и поскорее улыбку малыша увидеть, хорошее настроение, ведь Чонгука это исцеляет, ещё больше, ещё, ещё.       Он с его уст своё имя мечтает услышать, которое так приятно по стенкам души плывёт, ядом на Дьявола капает и шепчет: «это Тэхён, он убьёт тебя своей добротой». Чонгук хоть и с одним глазом, но он уже полностью слеп, потому что этот омега, его малыш, ослепил своей красотой, своей чистой душой, своим именем, поведением, смелостью, ведь он единственный, кто не боится Дьявола. А Хосок будет бояться, Чонгук его заставит.       Чонгук в покои чужие заходит, замирает, когда на постели омегу видит, что сидит, поглаживая альфу по руке, смотрит на него и что-то тихо шепчет. Чонгук переводит свой взгляд на пол, где разбитая бутылка из-под дорогого коньяка валяется, осколки по всему помещению, капли крови. А потом на Чимина глядит, который всё ещё спит. Его голова бинтами перемотана, где уже алые цвета крови сочатся.       — Что с ним? — и так понимает, что происходит. Чонгук знает, и с ними Чон Хосок поиграл вчера, хотел, чтобы мы со своими спасителями наигрались, больно сделали, чтобы те, кто нас пробуждает, сломали нас, а мы их.       — Не подходи, урод, — выпаливает Юнги, переживая, что и этот с Чимином что-то сделает. Не пускает, собой закрывает, на что Чонгук на одном месте застывает и смотрит с безразличием. Тоже слабость видит, как и в Тэхёне. Чует, что не боится, лишь за своего брата, которого больше потерять не хочет.       — Он ведь не обижал тебя? — Чонгук осматривает комнату, где хоть человеком пахнет, который только в газовой лютость свою показывает, жестокость, а эта комната страданиями после дури наполнена, болью.       — С каких пор тебе интересны такие вещи? Ты у людей, которых убил, тоже такое спрашивал? «Я ведь вас не обижал?» мёртвым телам говорил? — фыркает Юнги, к себе не подпускает и к Чимину, косо поглядывая на альфу, что не просто так сюда пришёл, а ради Тэхёна.       — Говорил, только Тэхёну, малышу своему, — он так и стоит на месте, вчерашний день вспоминает, когда чуть Панацею свою не убил, которой пообещал, что не тронет. Так и сказал: «я ведь обещал, что не трону», а он ему в усталой улыбке: «а я обещал, что спасу».       — Что? Если с Тэхёном хоть что-то случилось, хоть одна царапина на коже, я тебя убью. Обколю тем, чем колол вчера моего Чимина этот урод, Чон Хосок, чтобы он сдох в таких же мучениях, — Юнги к себе на колени голову Чимина притягивает, поглаживая. Видит, как он рот открывает, воды просит. Юнги бежит к раковине, в стакан воду набирает, его к себе на колени обратно кладёт, пальцами губы увлажняет и поит с рук своих.       — С ним всё хорошо. Он хочет с тобой позавтракать, приходи в мои покои, он тебя ждёт, — Чонгук ещё раз осматривает помещение, на Чимина взгляд кидает, видит, что он в себя начинает приходить, хочет уйти, но голос омеги останавливает:       — Он не обижал меня, попросил, чтобы я отключил его таким способом, потому что тот придурок хотел, чтобы мы поигрались, бесячий маньяк, — от злости плюётся Юнги, к себе Чимина ближе притягивая, который от боли стонать начал.       Чонгук спиной к нему постоял секунд десять и ушёл. Идя по коридору и продолжая думать о Тэхёне, ради которого на всё готов. Войной на Монстра пойдёт, если он хоть пальцем его тронет, не позволит, этот малыш принадлежит только Дьяволу.       Чонгук, идя по коридору, Зверя встречает, что уже успел в крови испачкаться. От него этой струёй сильно пахнет. Чонгук со злостью в его глаза смотрит, а тот лишь злорадствует, удовольствием балуется, смотря на трезвых монстров после охоты.        — Наигрался, пёсик? — он останавливается возле него, в закрутку косяк сыпет, скручивает, в рот беря, поджигает.       — Да, вот осталось ещё с одной псиной поиграться, которая мне палку бросает. Я то её принесу, но ударю сзади, в саму спину, лезвием к сердцу доберусь, — Чонгук этим дымом дурь нюхает, ещё дурнее становится, хочет ему глотку перегрызть. Всё за своего малыша, он за него любому шею сломает.       — Не злись ты так. По запаху чую — жив твой малыш, трахнул немного, это не больно, — Хосок после сказанного чужие пальцы на своём горле ощущает, сжимая в зубах сигарету, в ехидной улыбке расплывается. Смеётся, как ненормальный, дым в глаз Чонгуку пускает, но и под повязку, в пустоту тоже заходит, но слёзы не текут, потому что он их показывает только Тэхёну, который сам же их и вызывает.       — Ну ты же у всех нас спрашиваешь, когда насилуешь детей: «больно?». А Ким Сокджина, когда трахал спрашивал? Забыл, ты же его не трахал, вы любовью занимались, за спиной у вождя, — Чонгук его отпускает, а от расслабленной хватки воздух поступает в лёгкие, болью пропитывается, но не показывает её, ведь когда речь о Джине идёт, ему лезвием по сердцу проводят.       — Умеешь по больному резать, Генерал Чон, — смеётся ему в след Хосок, на что слышит в свою сторону «учусь у лучших». Хосок выплёвывает из зубов самокрутку, злится, ведь любит, а когда любовь по разные стороны разодрана, это очень тяжёлые пытки. Хуже, чем в пыточной Генерала Чона.       Хосок из-за боли и другим хотел её причинить, чтобы не быть одним таким разбитым. Он ведь великий, он не должен рассыпаться.       Врёт. Должен. И хочет, чтобы его Джин собрал.       Но Джин разбит в клочья, его уже не собрать, поэтому и другого не сможет. Это смерть в собственных осколках.

* * *

      — Не поднимайся, голова будет кружиться. У тебя и так, наверное, из-за этой дури вертолёты. А ещё из-за того, что я тебя ударил, — на последнем Юнги голову отпускает, он не хотел ему делать больно.       — Ты настоящий боец, — смеётся Чимин и пытается встать на ноги, но Юнги ему не позволяет, не даёт, назад в постель укладывает. Чимин вновь посмеивается, чувствует себя таким слабым, но на самом деле быка готов поднять. А всё из-за того, что есть ради кого вставать на ноги. Раньше он не хотел, не умел, но учился. Сейчас же Юнги его заново учит, а Чимин этому рад.       — Больше не проси меня о таких вещах. Я боялся, очень, — Юнги обнимает, к губам альфы стакан с водой преподносит, тот выпивает.       — Я обещаю, что больше не позволю уколоть себя в твоём присутствии и направить эту дурь на тебя, — Чимин своей ладонью его губ касается, хочет так же, как и вчера, вцепиться. Они исцелят, на ноги поставят. Он войной на Хосока пойдёт, кровь всем этим фанатикам прольёт, всё ради своего Тигриско, своего омеги.       — Чимин, — тяжело произносит омега. — Я не тебя боялся, — его губы начинают дрожать. Чимин не сдерживается, к нему тянется, поднимается на локти и целует, причмокивая. — Я боялся сделать тебе больно, — после удовлетворённо шепчет Юнги.       — Ты только спас меня этим. Спас от тех страданий, которые я бы тебе подарил, Тигриско. Это было бы очень больно, — он вновь тянется к нему, на что уже Юнги берёт в свои руки инициативу и целует, сминая в своих губах его нижнюю, заставляя Чимина стонать. Из-за чего Юнги с испугом отстраняется, голову проверяет.       — Что? Что-то болит? Мне срочно нужно тебе повязку сменить, — Юнги спешно осматривает альфу, на что звонкий смех слышит. Не понимает, на Чимина поглядывает, который смех сдерживает, губы кусая.       — Чего ты смеёшься? Или мне искать лекарства от сотрясения? Ты сейчас так себя ведёшь, все признаки подаёшь, — Юнги очень за него переживает, ведь не хочет вновь потерять, не сможет уже без него, не проживёт.       — Юнги, — в улыбке шепчет альфа. — Я застонал от удовольствия, твои губы невероятные, — это заставляет залиться краской омегу. Он впервые рад, что альфа этого не видит, но Чимин то всё прекрасно чувствует. Он это хоть и глазами не видит, но чует, как омега нервно дышит, как смущение мурашками по его коже бежит.       — Больше не целуешь меня! Придёшь в себя, тогда, может... — с ума альфу этот омега сводит.       — Не умею ждать, умру без тебя вновь, — он на его слова забивает, игнорирует, притягивая к себе за блузку. Глубоко целует, а тот, конечно же, отвечает, ведь от таких приятностей не откажется. Грехом это будет, поэтому пробует этот грешный плод, удовольствием балуется, кайфует. Чувствует, как всё внутри сжимается, желание дикое появляется, как долго без него — любви своей был. Ощущает, мучается, на него наползает, а тот принимает.       В его руки бросается, где нет одной ладони, но он и без неё хорошо справляется. По рукам проводит, губам, смазывает языком, увлажняет, управляет. Юнги руками за его талию берётся, а так же в чёрные волосы, но туда нельзя, там ему больно будет. Он не хочет прекращать из-за своей глупости, поэтому не делает этого. По спине скользит своими пальчиками, желание ощущает у себя и у альфы, которое ему в ноги упирается, всё чувствует.       Юнги вспоминает, что ему Генерал Чон говорил. Его Тэхён на завтраке ждёт, поэтому с такой неохотой от Чимина отстраняется. Свою ладонь ему на щёку кладёт, ведь тот не видит, так пускай хоть чувствует. Юнги ему это позволяет, себя ощущать даёт, не жалеет. А Чимин ведь видит, он ощущениями видит. Говорят, те, кто слеп, намного больше и глубже посмотреть могут, чем те, кто зряч.       Правда.       Чимин всю душу в Юнги видит, он в ней купается, в ней исцеляется, будущее своё рассматривает. Какое оно? Очень плохое. Но когда он рядом с Юнги, оно прекрасное. Чимин всё сделает, чтобы они были счастливы. И даже если кто-то им помешает, Чимин своими слепыми глазами их сожжёт. Он это умеет, учился у лучшего, Чон Хосока, который дурь в него колол, жестокостью поил, кровью. Он отомстит за это, всех убьёт, кто делал больно его брату, его по крови родному человеку, которого он так сильно любит.       Все поплатятся жизнью, кто хоть пальцем тронул его омегу, которого он так безнадёжно ждал, места себе не находил, могилу рыл, потому что думал, что его Тигриско мёртв. А убили Юнги те, кто из их душ кровавое месиво делает. Один — приказами, второй — своими руками. Чимин их в страшных мучениях пытать будет, также как они посмели его брата тронуть, которому лишь одиннадцать было. Юнги терпел, когда его убивали на глазах у Чимина, которые уже кровью истекали из-за того, что их у него забрали.       А потом матерились, потому что он этого не видел. Вот они и думают, что, возможно, именно из-за этого Чимина и не сломали. Потому что Чонгук видел собственными глазами, как убивают его семью, а Чимин лишь вместо слёз кровь на своих щеках ощущал. Он то всё чувствовал: эту невыносимую боль, которая рвала его изнутри. А там ведь такие шрамы, они гниют, ноют, продолжают рваться, их никто не зашивает, дурь когтями больнее делает, добивает.       Но когда Юнги рядом, Чимин не погибает. Он начинает в себя приходить, начинает исцеляться. Это Юнги его воскрешает — своим дыханием, своей жизнью, существованием, устами. Его не сломали, его убили, семь лет назад. Он жил, но в жестокости, которая его плотью пользовалась для убийства его руками. Он был объектом для зла, но всё, во что он верил, убили в нём. Пока он не встретил Юнги, пока он не учуял его запах, этот родной, исцеляющий запах.       Он всех убьёт, кто посмел его касаться.       — Мне нужно идти к Тэхёну, он меня ждёт, — томно, в возбуждении шепчет ему в уста Юнги, на что тот с такой неохотой, но постепенно ослабляет хватку, отпускает.       — Будь аккуратен там, мой Тигриско, — он его пустым взглядом провожает, а Юнги, смотря на свою одежду, которая уже сутки не менялась, улыбается, тихо произносит: — Можно мне твои вещи взять? — Чимин машет головой в знак согласия.       — Я прикажу бете привезти одежды, тебе по вкусу, — Чимин пытается встать, Юнги его не останавливает. Он идёт к раковине, чтобы воды в стакан набрать, а Юнги уходит в его шкафу рыться, чтобы найти чистое по размеру одеяние.       Какой же вкусный запах Чимина на этих вещах, он теперь в его кожу сквозь эти вещи впитывается. Юнги им насытиться не может, вдыхает, удовольствием балуется. Ему то повезло, вещи Чимина немного большие на Юнги, но не такие, как Тэхён в Чонгуковых. Юнги сменил одежду, затем быстро принимает душ, ведь за целые сутки не мог от брата отлипнуть, насытиться не мог, не отпускал, потому что боялся потерять.       Не потеряет.       Сегодня точно нет.

* * *

      Юнги из комнаты выходит, смотря на себя со стороны. Смеётся, ведь ещё никогда так смешно в чужих вещах не выглядел. В вещах альфы, которые его запахом пропитаны. Ему нравится, пускай даже и выглядит нелепо, но зато со своим любимым ароматом. Чимин с ним рядом, никуда не отпустит.       Он идёт по коридору, ищет комнату Чонгука. Чимин рассказал, куда идти, но он всё равно теряется в этих длинных коридорах, как в мышеловке. По дороге встречает какого-то омегу, что выглядел превосходно: с макияжем, в полупрозрачной голубой блузке, из-под которой метка красоты виднеется, но для омеги так ненавистно красуется. Он выглядел превосходно по сравнению с Юнги в вещах его альфы.       — А ты ещё кто? Вновь новая партия ублажающих? — нагло фыркает Джин. Боится, что это снова какой-то омега, что из комнаты Хосока идёт, где место только Джину, где только он должен в его простынях лежать.       — Что? — Юнги глаза расширил, удивляясь такому наглому заявлению, а он ему успел понравиться.       — Я же говорил одному из ваших, чтобы больше не ходили здесь, ты из какой комнаты шёл, у кого был? — смотря на свои ногти, произносит Джин. И так не хочет слышать с его уст «я был у господина Чон Хосока». Он себя уже настроил, что это придурок, который ложно произносил те «я тоже тебя люблю», но он не может, не умеет, не получается.       — Допустим, из комнаты Пак Чимина, тебе это что-то даст? И я не знаю, о ком ты говоришь про этих «ваших», — Джин расслабляется, когда слышит не имя Хосока. Он не понимает, почему так радуется. Этот альфа уже давно с другими омегами спит, он наигрался им, омегой вождя, почувствовал хоть какую-то власть, и бросил его обратно в клетку, на замок, ошейник надел.       — Омеги для приношения удовольствия, кто ещё, — Джин его с ног до головы осматривает, смеётся, ведь тот так нелепо, смешно выглядит в этом. Он вмиг Тэхёна вспомнил, который так же вчера был в одежде Чона.       — Ты что-то попутал, я не из этих, — Юнги неприятен этот омега, он это уже понял. Каким бы красивым тот ни был, гордости в нём вагон, невыносимо дышать рядом с ним.       А Джин ведь просто ревнует.       — Смешно. С какой целью ты был в комнате Полковника Пак Чимина спрашивать не буду, может, сам догадаешься, — Джин обходит его, задевая плечо, на что Юнги сжимает кулак до побеления костяшек. Как же взбесил этот омега, кем он себя здесь возомнил? Наверное, сам из тех же, кого сейчас так бурно ненавидит.       — Он мой брат, мерзкий омега, — последнее шипит под нос, сдерживает себя, чтобы не ударить, но проблем не хочет, ведь Чимин за него будет получать, а Юнги этого не желает, ради него держится.       — Что? — Джин в непонимании возвращается, в его глаза смотрит, в лицо внимательно всматривается. И вправду на Чимина похож.       — У него есть брат? — закрывая рот ладонью, удивлённо произносит омега.       — Да, которого семь лет назад изнасиловали на глазах у Чимина, потом закопали, а через года опять нашли и сюда забрали, как тебе такая история? — Джин опускает свою голову, ему омерзительно стыдно, что вёл себя так. Он хочет извиниться, но Юнги разворачивается и продолжает искать комнату Чонгука.       — Прости, я думал, ты один из тех, я... — Джин чувствует себя паршиво, он не должен был так себя вести, теперь и не знает, что делать.       — Помоги мне найти комнату Чон Чонгука, мне срочно нужно к Тэхёну, — вмиг останавливается Юнги, подумав, что тот поможет ему отыскать эту проклятую комнату. Джин с улыбкой подбегает к нему, удивительно смотря, ведь поражён, что омега знаком с Тэхёном.       — Ты знаешь Тэхёна? — Джин улыбается ему в лицо, пытается контакт наладить.       — Нас привезли сюда вместе. Его тот одноглазый забрал, потом позвал меня на завтрак с Тэхёном, поэтому, будь добр, покажи, где комната этого урода, — Юнги очень прямолинейный, он не знает даже, кто перед ним. Но если бы и знал, ему плевать, он никого тут не уважает, всех ненавидит.       — Хорошо, — Джин с грустью голову отпускает, ведёт его за собой, злится на себя за то, что нагрубил. Пальцем на дверь показывает, Юнги кивает ему, а в след себе слышит:       — Прости, я не хотел... я не знал.       — Ничего, — Юнги на него взгляд бросает, зайти уже внутрь мечтает, Тэхёна увидеть.       Джин его взглядом провожает, как он за дверью чужой скрывается, опускает голову и возвращается в свою комнату, вновь сдирать с себя всю кожу, которая Монстром пропахла. Джин уже не выдерживает, он без Хосока не может, не позволяет себе умереть. На вещах, в которых с ним рядом был, его запах. Внюхивается, на миг спасается.       Джин по коридору идёт, ничего не обдумывая, лишь боль на душе ощущая. Наконец-то, понимает, что в настоящей клетке. Когда в мечтах жил о встрече с Хосоком, было намного приятней. Себя этими встречами на балконе кормить, а сейчас не хочется — ложь.       Ему бы одним глазком на него посмотреть, на его губы, на которых ещё пульсируют те раны, что он ставил собственными зубами. Джин без него эти семь лет выживал, а сейчас, когда его в себе познал — умирает. Не дышит он без него. Когда Хосока не видит из кожи вон лезет, чувствует, как внутри всё переворачивается. Он от него одно слово услышать хочет, то лживое «я тоже тебя люблю». Оно хоть и больно навеки сделало, ложью по сердцу, как кинжалом провело, но эта ложь его иллюзии спасает, где они живут счастливо.       Джин, идя по коридору, его встречает, на месте устоять не может, не держит голову уверенно, он очень злится на него.       Ложь.       Он не умеет долго злиться на людей, лишь на себя, за свою гордость. Джин лишь обиду чувствует за то, что ему так больно сделали, так поигрались. Он своими глазами по его телу скользит, проводит. Ему, наверное, этим больно делает, пускай узнает, каково это. Джину намного больнее. Это очень неприятно, это душу на куски рвёт, в которую лживую любовь складывали эти все семь лет.       Хосок, когда встречает его, на долю секунды дыхание останавливает. Себя сдержать не может, так заговорить хочет, но то, как он с ним поступил, не позволяет на него даже посмотреть. Какое-то чувство вины, он ведь так нагло его в лапы Монстру кинул, что зубами вонзился в эту прекрасную кожу, которую сам Хосок обещал беречь и когда-то сам метку своими клыками поставить.       Он обещал ему быть его Зверем.       Они проходят мимо друг друга. Один с гордостью смотрит, как будто никогда его не знал и знать не хочет, но в сердце бушуют чувства. Джин хочет ему в объятья кинуться, но это невозможно.       Ложь. Джин очень хочет.       А второй с виноватым взглядом на него смотрит, делая вид, что не знает, но это тоже ложь. Он его целую вечность на балконе прождал, но отдал, от сердца оторвал, жалеет.       Они, пройдя мимо друг друга, холодный ветер в свои спины оставили. Этот холод, эти мурашки по коже оба учуяли. Так неприятно стало. Это то чувство, которое оповещает, что всё кончено, мы чужие люди, нам не вернуть той ночи. Она в глубокой памяти, которая скоро закроется навеки. Всё станет на свои места.       Не хотят.       Друг друга хотят.       Любви хотят.       — Джин, — теряя голову от одного запаха, когда омега прошёл возле него, этот аромат учуял. Сдержаться не смог, заговорил, этот кинжал в рот себе сует, когда имя его произносит. Такое наслаждение, но со вкусом крови. Потому что он вновь совершает ошибку, лезет к тому, кто принадлежит Монстру, он то свой товар уже оценил зубами. Но Хосоку плевать. Чон украл его омегу. Он это сделает ещё раз.       — Знакомы? — играет в незнакомцев Джин, стоит спиной к нему, но так мечтает развернуться, посмотреть и ответить «что?». А не вновь в гордость играть, которая погубит его и их любовь. Джин просто обижен. Чон им поиграл, теперь и Джин имеет право поиграть.       — Не играй со мной, — злится Хосок на поведение омеги, но потом себе язык прикусывает, ведь вспоминает, что он с ним сделал, как с ним поиграл и из комнаты после ночи, как последнюю проститутку, выгнал.       — Не играть? Учусь у лучших, — Хосок уже это за сегодняшнее утро слышит во второй раз, а за спиной об этом говорят многие. К нему Джин вплотную подходит, кусает свою губу, игриво улыбается, в его глаза всматривается. Хосок наблюдает, ждёт следующих действий.       — Как тебе? — он открывает две пуговицы на своей блузке, показывает кровавую метку, на что Хосок со злости кулаки до побеления костяшек жмёт. За это себя ненавидит, кусает щёки, нервно дышит, смотрит на эти отметины зубов, которые оторвать мечтает своими же руками и в глотку ему запихнуть, пускай давится.       Джин за его пах хватается, возбуждение вызвать пытается, издевается так же, как и он с ним. Но тот не реагирует, принимает его действия, в глаза смотрит. Понимает, что омега отомстить хочет, в игру поиграть. Теперь Чон — кукла, альфа это принимает, такие удары от омеги получает, ещё щёку подставляет.       — Мне было очень больно, когда он зубами в то место, которое ты вылизывал, вцепился, — эти слова по сердцу бьют. Он тяжело вдыхает. От этих слов, но не от того, что омега в своих руках его достоинство жмёт, стояк вызывает, это ему удаётся. Хосоку голову рвёт от одного его запаха, а тут прикосновения, это не честно.       Не честно было, когда он из своей постели его после ночи любовной выгонял, это было тяжело, больно и не справедливо. Хосок сквозь любовь — уважение к вождю выбрал. Не стал дальше продолжать спать с его омегой. Это не уважение, это страх. Страх вставить нож тому, кто его из нищеты вытащил, где он куску хлеба был рад, который под каким-то чужим забором нашёл.       Он тяжко пахал, чтобы на этот кусок хлеба заработать, имея в семье пятеро братьев, которых на нём родители оставили и сдохли от голода нахрен. А потом и детей, которых Хосок прокормить не смог, забрали за собой следом. Хосок органы свои вырывал, когда на самых собачьих работах работал, где копейки платили, трудодни ебаные, которые на палец хлеб давали. Он сам не доедал, братьям всё отдавал, крыс ловил и это было наслаждение — мясо.       По сей день он под подушкой хлеб хранит, это травмы из прошлого. Он боится, что тот когда-то в целом мире закончится и ему не будет, что кушать. Вечером бутылку выпивает, потому что вспоминает те жестокие дни, когда он собственных маленьких братьев закапывал, потому что они из-за психологических травм каждый раз, когда Хосок свою долю хлеба отдавал каждому, прятали его и голодали. Боялись, что кто-то заберёт, так и не съев его, умерли с голоду.       Хосок каждый день: первого, второго, третьего, четвёртого, пятого братика хоронил, а под подушками, где они на соломе в деревянных кроватках спали, которые Хосок лично делал в свои шестнадцать, лежала куча хлеба, чёрствого уже. Он говорил себе: «Это всё, за что я работал, это все мои мозоли, это вся моя пролита кровь, пот?»       Он не доедал, всё последнее братьям отдавал. Тот кусок хлеба ему на одного давали, за который он сутки пахал, как не в себя. Это были тяжёлые времена, когда люди — как мясо, которое умеет работать на смерть ради воды и хлеба. Сегодня тоже ничего не изменилось, но сейчас человеку легче сделать можно, убив себя, освободив от страданий. Хосок на тот момент таких блаженств не имел.        Когда Чон выпивал в баре, где был бунт, что сотворил будущий Монстр — Ким Намджун. Они нашли общий язык, говорили о власти, об экспансии, делении уже разделённого мира. Хосока заинтересовало его страсть к бунтам, ведь он хотел собрать армию против власти. Ким её собрал, когда из тюрьмы вышел, но в этом ему помогал Чон Хосок, его преданный пёс. А искал он этих солдатов так же, как нашёл и Чимина, и Чонгука. Кто-то по своей воли вступал, кого-то нужно было насильно принуждать.       Всё по старой схеме: декрет о земле, который по итогу исчезал, когда они вступали с верой в эту армию. Но им никто не говорил, что это ложь, поэтому они верили в то, что будут поддерживать режим Монстра, молиться на него, воевать и за это получат землю, кто же от такого откажется? Было бы такое предложение в его молодые годы, когда он как раб на чужих землях за кусок хлеба пахал, он бы пошёл в эту армию, где из них фанатиков делают, внушая, что «Чужие» захватят мир. С годами, когда Монстр продолжал писать свои мемуары, свою Библию Чужих, Хосок привлекал много популярности и внимания к их режиму и ведению политики. Много кто сам добровольно вступал, хотели поскорее власть сменить, чтобы этот режим в мир пустить.        Монстр пообещал, когда его арестовывали, что если Чон будет навещать в тюрьме, где они схематично планы на будущее создавать будут, войдёт в его религию, в его армию, которая хочет переворот сделать, сменить власть, а потом захватить мир. Тогда он получит половину своей власти. Хосок сделал то, что предложили, а он получил то, что ему обещали — стал самым преданным псом.       Который отобрал у Монстра его омегу.       Хосок обо всём плохом, которое было когда-то в прошлом, о той нищете, потерях, забывает, когда рядом с этим омегой. А когда его рядом нет, всё обратно внутрь лезет и мучит его. Джин исцеляет, своим существом заставляет поверить в них, в их любовь. Но Хосок потерял веру, её тяжело будет вернуть.       Он трус, который боится хозяина.       Но когда увидел метку в том месте, которое собственным языком вылизывал, грел для своих зубов, он потерял веру в своего хозяина. Потерял веру в Монстра, ведь он его уже не боится. Сам войной готов пойти против него ради омеги, за которого нужно бороться. Ведь это вкуснее любой земли, что кровью пропитана. Он её не хочет, он хочет этого омегу.       — Вот она, Джульетта, за которую нужно бороться, — смотря в глаза Джину, произносит альфа и улыбается. Омега расслабляет хватку на его паху, в не понимании, смотря в его глаза. И, мгновением, чужие, нет, очень даже родные губы на своих устах чувствует. Так неожиданно, но отвечает. Не злится, не обижается, ведь поцелуй любое «прости» заменит, но Джин всё ещё думает, что это игра. Но альфа с такой жадностью омегу целует, не хочет выпускать.       Ложь.       Не игра.       Самая настоящая любовь.

* * *

      — Юнги? — Тэхён видит, как в проходе омега появляется. Тот, за которого он всё это время волновался, мечтал его увидеть.       — Как я рад, что с тобой всё в порядке, — он его в объятья принимает, как тот сильно держится за него, ощущает, не отпускает, взаимно обнимает.       — Тэхён, — мрачнеет омега, когда отстраняет от себя, видя на шее чужие зубы. В лице меняется, злится.       Тэхён голову опускает, понимает, что Юнги злиться начинает, переживает за него, ведь Ким продолжает в руках этого Дьявола быть.       — Вот же! Что он ещё с тобой делал? — Юнги его тело осматривает, на что Тэхён смирно стоит, губы от нервов кусает, не зная, что сказать.       — Юнги, всё хорошо, — он не хочет рассказывать ему о том, что помогает альфе, врагу, который убивает всё, что движется, жестокостью обливается.       — Он же мучает тебя! Он трогает тебя? Больно делает? — Юнги присаживается за стол, где куча еды, которую Чонгук лично приказал приготовить для его малыша и Юнги, всё ради него.       — Нет, он совсем другой. Он защищает меня, — успокаивает его Тэхён. Юнги недовольно жуёт мясо, наблюдая за Тэхёном, который оправдывает Чона. Омеге это не нравится.       — Он умеет эту человечность в себе разбудить, как семь лет назад со мной, но всё равно, он такой урод! — Юнги осматривает Тэхёна, который, по всей видимости, в его одежде, как, впрочем, и сам Мин Юнги.       — Как твой брат? — интересуется Тэхён наконец-то жуя что-то, и чувствуя, как наполняется желудок, силы появляются.       — Всё хорошо, ему дурь этот педофил колит, а я помогал.       — Помогал? — Тэхён стакан молока выпивает, заедая свежей выпечкой.       — Нужно было отключить по его же просьбе, чтобы он в состоянии дури со мной что-то не сделал. Как же меня бесит этот урод, Чон Хосок, — переводит тему Мин Юнги, очень злится, вспоминает наглую рожу этого альфы.       — Он то же самое и с генералом Чоном сделал вчера, — плавает глазами глубоко на дне стакана Ким Тэхён. Грустит, когда вспоминает вчерашнее утро, как он просидел к ночи в ванной, ожидая Дьявола, который доест то, что потерял.       — Что? Он из-за этого такое сделал? Вот же ж, чёртов Хосок! — Юнги не выдерживает, на ноги встаёт, по комнате ходит, рассматривает её, слышит звук открывающихся дверей и в них появляется Чонгук. Он осматривает омег, что сыто поели, но один из них явно не в настроении.       — Тебе привезли наряды, малыш, — он пустой взгляд бросает на омегу, который при слове «малыш» в краску заливается, моментально на Юнги смотрит, что глаза щурит, сам в шоке от этого «малыш» из уст убийцы.       — Малыш? — изумляется Юнги и в бешеной улыбке на альфу смотрит, который ничего плохого в этом не видит, чтобы этого удивительного омегу, который душу ему спасает, так называть.       — Ему же, наверное, даже восемнадцати нет, поэтому малыш. Что-то имеешь против? — Юнги разочаровано в кресло садится, на Тэхёна смотрит, который глаза от смущения прячет, а Юнги про себя думает: «и правда, малыш». Улыбается, когда его в таком виде застаёт в этих больших шмотках, что из него мешок делают.       — Звучит как-то по-педофильски, — сейчас Юнги в его глазах самую настоящую пустоту видит. Удивляется, как Тэхёну не страшно в одном помещении с ним находиться. Видимо, этот омега ничего не боится, даже смерти, что его от рук этого альфы ждёт, а может и от любви к нему.       — Свои моменты из жизни мне не приписывай, я детей не трогал, я их убивал без извращений, — он на Тэхёна смотрит, который в слёзы заливается, огромными рукавами глаза прячет. Вспоминает тех детишек, которых ему не удалось спасти. Вспоминает своих братиков, которые на его руках кровью истекли от пуль, что его солдаты пускали. Сам же генерал Чон стрелял в дыры в полу, под землю.       — Это было лишнее. Ты меня обидел и расстроил Тэхёна, — Юнги к нему подходит, но Чонгук опережает, к Тэхёну подлетает, садится на колени, смотрит в его полные слёз глаза, пальцем по лицу проводит, влагу стирает, а Юнги наблюдает. Стоит наготове, когда этот альфа что-то странное сделает, чтобы сделать с ним то же самое, что и вчера с Чимином, только уже по своей воле.       Но Юнги удивляется, впервые видя, что Дьявол ангелу слёзы вытирает, утешает. Он ему на щёку свою ладонь кладёт, в глаза смотрит, у них свой особый мысленный контакт, которым они что-то друг другу говорят.       — Я не убивал их, это всё он, — альфа руку на душу кладёт, когтями цепляется, вырвать этого жестокого Дьявола пытается, что им управляет. Он вернуть себя в своё тело хочет, но мысли о том, что он расслабится только тогда, когда кого-то убьёт, его угнетают, раздирают. Но лишь Тэхён, мысли про этого омегу его спасают, он о нём думать начинает и Дьявола на дно опускает.       — Сегодня ночью я уезжаю на войну, чтобы себя не потерять, которого ты во мне разбудил. Я буду думать о тебе, малыш, — он своими пальцами по щеке проводит, отстраняется, видит, как Тэхён глазами в него вцепляется, отпускать не хочет, не может ненавидеть, потому что тянет?       Тянет к этому Дьяволу прямо в лапы.       — Что? Они и Чимина заберут? Ты же видел, в каком он состоянии, — Юнги переживает, на Чонгука с надеждой смотрит, чтобы услышать с его уст: «нет, он остаётся», но слышит то, что ему сердце разбивает.       — Ты даже представить себе не можешь, как та дурь, которой его обкалывают, управляет человеком. Она мёртвого на ноги поставит и заставит убивать, — Чонгук холодным взглядом Юнги обходит, улыбается и помещение покидает. Идёт готовить армию к наступлению, к крови.       — Тэхён, как ты простил? Как? Я так не умею, я ненавижу тех, кто причинил мне боль и кто причиняет боль моему брату. Тому, кого я люблю, — Юнги в его глаза смотрит, что полны доброты, но одновременно и болью наполнены. Он, наверное, всю чужую боль себе забирает, человека освобождает, исцеляет, роль Панацеи на себя принимает. Или он с такой судьбой и родился? Чтобы всех тянуть на себе, чтобы вытягивать их. Перед этим прощать тех, кто убил в нём всё счастье.       — Я не умею делать больно взаимно. Я ставлю вновь себя на их место, это очень больно, я не умею злиться. Но чувство вины у меня есть, оно грызет. Я боюсь, что мои родители, братики не простили бы мне того, что я простил тем, кто их убил. Что пообещал помочь ему — тому, кто так попросил спасти от этого Дьявола, от ада, который в нём живёт. Но в другой момент вспоминаю мёртвые тела своей семьи и понимаю, что не такой зверь, как они, как он. И не хочу им быть, я буду помогать тем, кто помощи просит, даже если это тот, который в меня пули пускал, — Тэхён боится, что Юнги его совсем не понимает. Он себя на его место ставит, морду Хосока, который его брата сейчас мучает, вспоминает. Как он его семь лет насиловал, закапывал. Глотку этому альфе перегрызть хочется, убить так же, как и он его семь лет назад, как Чимина и их семью. Он и правда Тэхёна не понимает.       — Я никогда не прощу, Тэхён. В генерале Чоне есть человек, которого в клетку запихнул тот, кто нас с Чимином убил. Он главный зверь, что Дьяволами, Монстрами управляет. Он самое настоящее логово зла, он это делает в сознании, поэтому я не прощаю. А Чимин и Чонгук это делают по приказу, по гипнозу их зверя, что пустыми их душами управляет. Тебе есть ещё что спасать в Чонгуке, а в том ублюдке уже нет. Там дно, гниль, тьма и жестокость. Чонгук тогда спас меня, когда этот зверь мной наигрался. Я понимаю тебя, почему ты простил, почему помочь хочешь, потому что в нём есть добро и его нужно пробуждать, возвращать, оно победит зло, которое миром играется.       — Я хочу ему помочь, Юнги, — Тэхён слезами умывается, но Юнги его к себе притягивает, обнимает, рассказывать начинает, какого отвратительного омегу встретил, чтобы отвлечь Тэхёна от боли, которую он сейчас чувствует.       — А меня в коридоре какой-то омега с товаром для альф спутал, представляешь? Такой пафосный, я думал, ему пну в лицо, но он извинился, мне он показался хорошим после этого. Он, кстати, тебя хорошо знает.       — Джин? — Тэхён радостно свои глаза на Юнги подымает. С ним так сильно увидеться хочет, про его самочувствие спросить, про внутренние боли.       — Что за Джин?       — Он очень хороший, тебя нужно с ним поближе познакомить, ты поменяешь своё мнение к нему. Вчера я ему раны обрабатывал и познакомился. Он просил, чтобы я к нему приходил. Если хочешь, вместе пойдём, — Тэхён с такой надеждой смотрит, из-за чего Мин не в силах отказать, головой машет, губы поджимает от такого умения уговаривать, соглашается.       — Надеюсь, ты прав и он вправду хороший омега, — Юнги его к себе притягивает, в макушку целует, а в покои беты заходят и много сумок с вещами приносят. Тэхён с интересом, но большим смущением эти наряды рассматривает, не может поверить в то, что это всё для него. Они все прекрасны, Тэхёну страшно и неловко выглядеть слишком нарядно.       — Мин Юнги, в ваши покои к Пак Чимину тоже было принесено, — произносит бета и покидает комнату, а Юнги сидит в шоке, смотря на эти невероятно красивые наряды, которые никогда в своей жизни не надевал. Он себя только в белом медицинском халате и помнит.       — Мне так неловко. Тебе то легче, ты это всё от брата получаешь, вы с ним очень близки. А Чон для меня чужой, я к нему неординарные эмоции и чувства испытываю, как будто... — Тэхён даже описать не может, но одно он знает точно — ему приятная каждая встреча с этим альфой, каждое его дыхание, а просыпаться в его постели, это отдельная жизнь. Ощущать по ночам его тёплые объятья, от которых у Тэхёна мурашки по коже, от которых он отказаться не может.       — С ума сойти. Прошли сутки, а ты привязываться начал? Я не осуждаю, но ты меня удивляешь, Тэхён. Он же только страх вызывает, мало ли что ему в голову придёт, что он сделать захочет, — Юнги очень боится за Тэхёна. Боится, что этот Дьявол что-то сделает с ним. В нём ведь много личностей: сегодня он тебя спасает от зверя, а завтра в пасть ему забросит.       Это точно он Чон Хосока описывает, но не Чон Чонгука.       — Он совсем другой со мной. Он заставляет меня верить ему, защищает меня, в обиду никому не даёт, даже под дурью кричал мне, чтобы я убегал, и обещал, что не тронет меня. Он, чтобы меня не убить, кого-то другого убивал, его ведь в ад закинули, где не было никаких чувств. А я — источник добра, который он изучает, касается, и в нём тот человек просыпается. Разве Дьяволы будут просить помощи? — Тэхён верит ему, даже если ошибается. Он своей ладонью коснётся, и в нём вновь тот Чонгук проснётся, который семь лет в нём на дне под слоем крови и жестокости спал.       — Не влюбись в него. Я все ещё боюсь за тебя и отвечаю, даже в таком месте под названием «Логово Дьяволов, Монстров, Зверей и Оборотней».       — Я никогда никого не любил, — хмурится Тэхён.       — Лучше и не надо, это больно, — Юнги про Чимина вспоминает, от которого ему крышу рвёт. Он сильно за него боится, вновь его потерять. Чимин сейчас не в том состоянии, чтобы колоться наркотой и идти в бой. Юнги не позволит, но Хосок то уже давно его в пыточной кормит дозой, готовит к ночи, где он кровь в чужих телах пить будет.

* * *

      Тэхён остаётся один, когда Юнги комнату покидает, потому что уходит к Чимину. Омега узнал, что он тоже в наступление пойдёт. Тэхён оставаться в этой комнате в одиночку не хочет, его к Чонгуку тянет. Он из комнаты выходит, его искать идёт, к нему хочет.       Тэхён по коридорам ходит, холод чувствует, потому что Чонгука рядом нет. Ким его последние слова вспоминает: «чтобы себя не потерять, буду думать о тебе, малыш». Ему на сердце приятно становится, а вот Тэхён будет о нём думать, чтобы выжить в этом Логове Дьяволов, Монстров и Зверей. Хоть они этой ночью и уедут убивать, Тэхён всё равно их боится, но точно не одного из них. Дьявола, который защищает его ото всех.       — Что это за прекрасное создание здесь потерялось? — облизывается неизвестный для Тэхёна альфа, что взглядом своим его сжигает, а Тэхён в угол хочет забиться от этих глаз, которые его тело в новом наряде обжигают.       — Нет, — что-то еле выговорив, произносит Тэхён. Нервно дышать начинает, ведь не привык к новым лицам. Он вообще ещё не привык к этому особняку. Он лишь Юнги и Чонгука воспринимает, последнего только начал, и вообще без него никуда не может. Всех боится, но только не Чонгука, потому что он пообещал своего малыша защищать, ведь тот только ему принадлежит.       — Почему тогда боишься? — альфа ближе подходит. Тэхёну уже некуда бежать, он в стенку впечатывается, прятаться некуда, а напротив широкий альфа стоит, который своими руками его к себе в руки возьмёт и унесёт для своих забав.       — Я не боюсь вас, Господин, — пытается быть вежливым омега, потому что страшится на самом деле, но верит, что это поможет ему выжить, очень наивно.       — Ой, произнеси ещё раз, это меня заводит, — он в свою большую ладонь его тонкие пальчики берёт, перебирает их, похотливо смотрит, а потом свой взгляд на Тэхёна подымает. Улыбается, уста омеги Монстра привлекают, он в них вцепиться хочет. Такие нежные, нецелованые, Намджун это бы быстро исправил.       — Пожалуйста, не надо, — Тэхён скулит от страха, в шкуре своей спрятаться хочет, но даже там его этот Монстр найдёт, он ведь уже глаз на него положил, не отступит.       — Не нравится? — он в рот свой пальцы его кладёт, каждый посасывает, сам от этого наслаждение получает. Но Тэхёна только пугает, он боится его следующего действия.       — Тогда почему врёшь мне, что не боишься? — он зубами один пальчик кусает, заставляет омегу стонать от боли. Альфа это и получил, а ещё дикое желание взять его. Этот его тонкий, нежный, желанный голосок, он его возбуждает. Монстр хочет услышать, какой он, когда под собой видеть его будет. Как он будет стонать, когда трахать его будет.       В коридоре темно, уже далеко за десятый час, это помещение только луна из огромных окон освещает. Тэхён его лицо видит, боится, очень боится, ведь и правда соврал, что не страшно, очень даже. Альфа второй рукой по его телу проводит, всё ниже опускается, пальцами его ягодиц касается, разводит их и пройти пытается. Слышит, как омега нервно дышит, трясётся, сопротивляется, но Монстр очень сильный. Одной лишь рукой его держит, второй тело его изучает, а ртом пальцы омеги посасывает.       — Ким Намджун, ваш план накрылся, они пробили первую позицию, уже к городу добираются. Мы думали, маневрируют, но мы опоздали, если в их тыл не пойдём, через пару часов они будут тут, — застаёт их в такой интимной обстановке генерал Чон, в тени своего малыша узнает, зубами язык кусает, чтобы в Монстра их не вонзить. Злится, но прячет это, про себя молится неизвестным силам, чтобы Монстр его оставил, ведь этот омега Чонгуку принадлежит.       — Вот же чёрт! Уроды! Собирай всех с полигонов, я еду с вами, — Намджун от Тэхёна отстраняется, перед этим сказав ему на ушко кое-что, что, конечно же, Чонгук услышал и еле сдержал себя, чтобы глотку не вырвать этому шакалу, который свой никчёмный глаз на его малыша положил. Чувство какой-то дикой ревности, когда твоё трогают. Он шею свернуть готов, но держится, ведь сначала нужно на границе дела наладить, а потом со своим малышом и шакалом, который его домогается.       — С тобой ещё договорим, красавчик, — шепчет ему на ухо Намджун, похотливым взглядом проводит и спешит на ночную улицу, чтобы армию собрать и стратегию действий рассмотреть.       — Ты идёшь в комнату и не выходишь из неё до тех пор, пока я тебе не скажу. А вообще, больше ты из неё не ногой, ты меня понял? — Чонгук ему тихо шепчет, в руку грубо вцепляется, за собой тянет, чтобы в комнату выкинуть. От злости щёки изнутри кусает до крови, чтобы Монстра не догнать и позвоночник не сломать, глаза не вырвать, которыми он на его малыша смотрел, язык отрезать, которым он пальцы его Тэхёна лизал.       — Ты вообще знаешь, что только что происходило? Кто тебя в углу чуть не трахнул, если бы не я? Это Монстр, тот, который из нас Демонов делает, Зверей, кто убивать нас заставляет. Это вождь, которому мы молимся, в его анархизм и религию верим, его Библию читаем, — он его в комнату затягивает, от злости собственной кровью питается, потому что губы все уже искусал. А Тэхён ноги к себе поджимает, в них тихо рыдает, он ведь просто его искал...       — Не кричи, пожалуйста, — он уши руками своими закрывает, бояться начинает, в колени рыдает, на полу сидит и пол под собой не ощущает. Задыхаться от паники начинает, больше от того, что вспоминает, как омерзительно тот альфа его касался.       — Шшш, — к нему альфа подходит, к себе притягивает. На руки берёт, прижимает, успокаивает. На своей груди тяжёлые всхлипы чувствует. Себя наказывает за то, что так погорячился, но злиться не перестаёт. Он сильно испугался, сильно ревнует, ведь этот малыш только его, а он безумно к нему привязался.       — Я обещаю, что тебя больше никто не тронет, — он его на постель кладёт, укутывает, а Тэхён не понимает, куда тот убийца делся, который почти месяц назад ему в глаза смотрел, пули пускал, людей убивал, семью его, в пыточной взять пытался, а после того убить мечтал.       Ведь один единственный поступок, когда Тэхён убийце его души помог, который его семью убил, взять и убить пытался, он всё равно его спасал. После того, как оборонялся сквозь слёзы свои из-за того, что чужому больно сделал. Ревел, помогал, рану обрабатывал, а потом помочь пообещал, душу спасти, вернуть в него человека, которого под слоем крови чужой похоронили. Он сейчас видит Чонгука, который умеет бояться, переживать, успокаивать, ревновать.       — Твой Дьявол тут угаснет, обещаю, — он свою ладонь ему на грудь кладёт, где от ненависти к себе Чонгук когтями в душу врывается, Дьявола того достать пытается, вырвать и в себя человека вернуть хочет, но не получается. Только у Тэхёна это выйдет, и выходит.       Правда.       И будет так.       «Дьявол в нём угаснет»