Overlord

      Джин вновь в объятьях Зверя спит, отпускать его не хочет. Хосок крепко возле себя держит, вспоминает те моменты, когда пару часов назад они в этой постели жару давали. Посмеивается, поверить не может, что вновь они в этой кровати лежат, а он Джина обнимает.       Хосок наконец-то вернул своё, на то же место, которое без него от холода мёрзло, скучало, а Хосок всё равно больше. Он себе душу за то утро рвал, а сейчас Джину все осколки, которые из сердца посыпались, собирает, а омега ему взаимностью отвечает.       Альфе всё равно, что омега уже меченый, ему на эту метку абсолютно плевать. Он поверх этих зубов свои поставит, которые ясно дадут всем знать, чей Джин на самом деле. А он — Чон Хосока, правой руки Монстра. Хосок довольно своими пальчиками по его обнажённой нежной коже проводит, целует. А Джин смущённо метку Монстра прячет, ведь она всё портит. Она в само сердце просочилась, оттуда Хосока выгоняет, но альфа туда себя вновь запускает, ещё больше, намного больше любви даёт.       — Не прячь её, она мне не мешает, — Хосок в шею внюхивается, отодвигает его руки от этих зубов, которые Чон обязательно вырвет, потому что на этом месте его клыки красоваться должны, и омега этого хочет.       — Она мешает нам, Хосок, — грустно отвечает Джин, на что альфа к себе притягивает, зубами в его губы вцепляется, очень приятно омеге делает. Джин вообще крышу теряет, в его агонии плавает, вместе с ним этот мир жары и любви познаёт, это очень жёстко.       — Не смей такого говорить. Мы оба знаем, кто на самом деле нам мешает. Кто мешает построить нам любовь, которая в клетке прячется, — Хосок от него отстраняется, но языком по телу продолжает блуждать, мечтает слышать с его уст стоны. Ещё, ещё, ещё бы раз, чтобы от оргазма этого не избавляться, до которого омега его доводит. До пика, своим взглядом, дыханием, влажными губами.       — Не смей больше меня так бросать. В следующий раз я не выдержу, обещаю, я умру без тебя, Хосок. Мне сквозь обиду к тебе было сложно дышать, потому что уст твоих рядом не было, не бросай меня так больше, — Джин в его объятья ныряет, совсем не боится, что Монстр запах чужой на метке учует. А потом догадается чей он, всех убьёт.       Но Джину абсолютно плевать, он и так без Чона жить не может, поэтому что с Монстром — смерть, что без Хосока — смерть, что смерть, когда тот о них узнает. Треугольный тупик, но Джин выбрал свой путь, там намного приятней, лучше, хоть и конец очевиден. Но вместе с альфой он этот конец познает.       — Я обещаю, больше никогда, слышишь? Никогда, — последнее по слогам произносит, к себе на колени сажает. Его обнажённое, такое шикарное тело осматривает, на эту метку даже внимания не обращает, потому что она ничего не портит, на ней вторым слоем его зубы красоваться будут, давая всем знать, кому на самом деле он принадлежит.       Зверю. Чон Хосоку.       У Хосока клыки побольше, чем у Монстра. Он и ему глотку успеет вырвать, а потом к своему омеге вернётся и метку поставит. Не обманет, никого не побоится, даже Монстра, что от нищеты его спас. Он ведь сам себя спас, мозолями своими, кровью, которую чужими телами проливал, жестокостью на жизнь зарабатывал. На этот желанный когда-то кусок хлеба, который к концу его привёл, но этот конец был началом жизни, новой жизни.       Ведь он омегу встретил, который его от этого прошлого спас. Он о нём думает, и мысли страшные пропадают. Альфа лишь любить хочет, целовать, а не убивать. Это спасает его, исцеляет от темноты, которую он в чужие души вливать хочет.       — Я верю тебе, ты мне больше никогда больно не сделаешь, слышал? Никогда, — последнее омега по слогам произносит прямо в губы, которые своими слюнями горячими увлажняет. С языком играет во рту, а потом своим по зубах проводит, его вновь возбуждает. Хосок под себя омегу кладёт, над ним нависает, в желанный запах внюхивается, целует каждый сантиметр его тела. Запомнить пытается, чтобы думать о нём в бою, чтобы поскорее справиться и домой вернуться, к тому, кто точно ждать будет.       Хосок мгновением отстраняется от омеги, в его перепуганные глаза смотрит, что так отпускать его не хотят. Он за талию руками хватается, сильно когтями держится. За окнами сирена воет, зовёт всех на улицу, на построение. Она кричит и говорит: «пора», «пора убивать». Хосок его в губы последний раз так сладко целует, с такой неохотой отстраняется, не хочет, не умеет. Ему так тепло с ним, а когда на ноги встаёт совсем мёрзнуть начинает.       Так же и омега. Он слёзы свои прячет, холодным взглядом провожает, как альфа военную форму надевает, оружие на себя цепляет, ножи прячет, в портфель разное кладёт, пакет с шприцами и колбами с содержимым. Джин даже спрашивать не будет, зачем. Ведь знает, того омегу с коридора вспоминает, сопереживает ему, ведь эти все колбы для его брата предназначены, который точно в трезвости людей убивать невинных не будет. Лишь в подобии монстра сможет.       Хосок к окну подходит, видит, что уже все собрались. Монстра видит, который что-то так уверенно, по диктаторски произносит, план действий показывает, стратегии рассказывает. А Хосок там находиться не желает. Он бы сейчас обратно к омеге в постель прыгнул, обнял его, поцеловал и уснул, в любви его. Но туда не хочет, он любить хочет, этот омега всю жестокость из него забирает, туда любовь пускает, прямо в душу, а потом управляет им.       — Пообещай, что быстро вернёшься, — он слёзы свои в простынь прячет, альфе в глаза смотрит, которые улыбаться научились. Хосок мечтает подойти, обнять напоследок, но не может. Это затянет его, он точно не выберется, нужно идти.       — Обещаю, — он пальцы свои к устам подносит, целует их и Джину в воздухе передаёт вкус своих губ. Джин его чувствует, но поцеловать всё равно очень хочет.       Омега с постели встаёт, к нему подбегает, руками шею в кольцо берёт. Сильно целует — так, как ещё никогда не целовал. Так, как в последний раз, на долгую разлуку, ведь он не знает, когда его альфа вернётся. А вернётся ли? Он ведь пообещал, а в обещания нужно верить. Значит, обязательно вернётся. Только Джин единственный и будет верить. А Хосоку большего и не надо, он знает, что его любовь ждёт его. Это будет спасать, мотивировать поскорее домой возвращаться.       — Я люблю тебя, — Хосок видит, как омега от него с такой болью отстраняется, отпускает, но не хочет. Уже умирает, потому что дышать без касаний альфы очень тяжело. Хосок сразу, как губы свои освобождает от такого приятного водопада желания, влаги, произносит, как сильно любит его. А Джину слов и не надо, он это знает, он это ощущает...       — Я тоже, Чон Хосок, — он взглядом его прожигает, Хосок это чувствует. Чон на свою спину портфель натягивает, сирену повторную во дворе слышит. Омегу прощальным взглядом обводит и за дверью скрывается, оставляя Джина в одиночестве задыхаться без воздуха. Он двери за собой закрыл и Джину воздух перекрыл.       Омега на постель падает, ткани к себе прислоняет, на которых они любовью занимались, которой они укрывались. Но на самом деле то друг другом. Он его запах, такой желанный вынюхивает, простынями себя натирает, чтобы оставить на себе ещё больше. Но Хосок уже внутри, он греет душу собой, ведь в нём уже трижды побывал, очень много себя там оставил. Джина это спасает. А Монстра в нём так и не осталось, лишь эта метка, которая и правда им не мешает, ведь у них есть любовь, а с Монстром её нет.       Джин его «я тебя люблю» вспоминает, вновь доверяет. Уже точно не потеряет, ведь он пообещал, а в обещания нужно верить.       Сегодня он его точно не потеряет.       А когда альфа вернётся, омега его уже точно никуда не отпустит.       А Монстр его.

* * *

      — Чимин! Подойди ко мне! — Юнги в слезах к себе зовёт, просит на него посмотреть. Но Чимин с холодным взглядом даже смотреть не хочет, спиной к нему стоит. Юнги видит его шею синюю и раны от иголок. Ему больно, что он вновь его не узнаёт. Чимин вновь в мире жестокости. Только она включается, когда Хосок скажет, когда они на поле боя будут, а сейчас Чимин как растение, которое приказа ждёт.       — Чимин, это ведь я, твой Тигриско, — Юнги слёзы вытирает, к нему подходит. А Чимин в строю на улице стоит, кроме сирены больше ничего не слышит, потому что внутренний монстр ему не позволяет.       Все альфы, которые в строю стоят и Монстра слушают, смеяться начинают, похотливо облизываются, когда Юнги видят. Но омега этот бесстрашный, ему плевать, ведь тут среди них его Чимин есть, который защитит его. Но не сегодня, не в этом подобии. Им дурь сейчас управляет, которая на ухо шепчет: «убей его». Но Чимин сопротивляется, ждёт приказа своего хозяина, что скажет на поле боя убивать, но точно не его омегу.       — Пойдём за мной, — шепчет ему на ухо Чонгук и грубо в руку вцепляется, за собой ведёт. А Юнги злобно отстраняется, к Чимину бежит, который точно его уже не узнает. В голове альфы сейчас только смерть, которую он так далеко отсюда видит.       — Забери это дитя, пока я ему пулю в голову не пустил. Перебивает меня. Время детское кончилось, пора спатки, малыш, — с трибуны произносит Монстр, на что все альфы, которые в шеренге стояли, смеяться начинают. А Чонгук догоняет Юнги и крепче в своих руках удерживает, за собой тянет.       — Умереть захотел? Второй раз тебе уже не повезёт. Если брата своего живым увидеть хочешь, лучше иди за мной, — он за собой его тянет, по коридорам волочит. А Юнги в след Паку смотрит, в спину, запах его собирает. А потом и слёзы свои по полу.       — Он не впервые в таких ситуациях. С пулей в груди под действием дури целый город взял. Слепой, без руки, но всех перебил и флаг там наш повесил. Ты представить не можешь, какое второе дыхание, вторую руку, глаза даёт эта дурь. Она из тебя монстра делает, в его случае — Оборотня, как его прозвали. Но ему хоть повезло, что на второй день он человеком становится, а я так и остаюсь Дьяволом, который только и умеет, что убивать, — Чонгук его в комнату бросает, видит, как тот слёзы свои вытирает, успокаивается, но в след ему кричит:       — Я надеюсь, вы вернётесь без Чон Хосока — ублюдка. Пускай сдохнет, — а Чонгук, когда это слышит, про себя шепчет: «да я это больше тебя хочу». Он на улицу возвращается, в окна смотрит, где Тэхёна замечает.       Омега так в него взглядом пристально вцепился, не отпускает, а Чонгук также не хочет. Альфа приказ: «по машинам» слышит. Наконец-то отводит взгляд от малыша и идёт в тачку, где его Чимин, Хосок и Монстр ждут.       А Хосок по окнам взглядом бегает, но омегу находит на балконе, на своём балконе. Хосок улыбается ему и в машину прячется. Одними глазами говорит, чтобы в комнату заходил, чтобы Монстр не обнаружил в его простынях на балконе Чона.       — Нам нужно пробить дорогу от них, а потом город брать, в котором они армию прячут. Хосок, твоя задача была разведка? Сколько их приблизительно? — Монстр на заднем сиденье сидит, а рядом Чонгук, который держит себя в руках, чтобы глотку ему не вырвать. Ведь на его пальцах и губах запах своего малыша чует. Прибить его за то, что посмел его касаться хочет.       — До двадцати тысяч точно. Вместе с гражданскими в городе, которых нам тоже нужно будет убить — сто тысяч, — Хосок за рулём, он на Чимина косит, который рядом сидит, лбом об окно бьётся, а Хосок на ходу косяк складывает и Чимину подаёт.       — Покури, легче станет, — Чимин принимает, Хосок поджигает, в машине дым ядовитый пускается.       — Легче станет, когда я тебя убью, урод, — Чимин и правда облегчение ощущает. Ноги немеют, грудная клетка в дыму задыхается. Он не думает о Юнги, он из-за Хосока о нём забыл. Чимин лишь, как убивать думает, как Хосока прикончить. Но тот не позволяет ему, ведь приказа не давал, поэтому лишь в трезвости Чимин это сможет сделать.       — Остынь, Чимин, — сурово произносит Чонгук. А Монстр пальцы свои целует, которыми незнакомого омеги в коридоре касался, на них внимания не обращает, даже о своём омеге меченом не думает, в его голове тот малыш, который на самом деле Чонгуку принадлежит.       — Чонгук, ты видел же того омегу в коридоре, который со мной был? — интересуется Намджун, чтобы узнать его имя и кто он.       — Да, — безразлично отвечает Чон. Щёки себе кусает, чтобы зубы чем-то занять, чтобы в него не пустить, в его похотливый язык, который о Тэхёне посмел заговорить.       — Не знаешь, кто это? Мне бы хотя бы имя его узнать. Так и не спросил, теперь всё время думаю о нём, успокоиться не могу, — он сейчас Чонгука на нервы выведет, будет в машине один труп, который его малыша посмел тронуть, что о нём заговорить посмел.       — Его имя Тэхён, — холодно отвечает Чон. Намджун в улыбке расплывается, теперь точно не уснёт, об этом Тэхёне думать будет.       — Прекрасное имя, — Намджун что-то на листке пишет, но на самом деле его рисует, губы вспоминает, пальцы, которые себе в рот брал, каждый пальчик посасывал, а сейчас на языке запах ощущает, рвётся на куски.       — Это же твой малыш, Чонгук, не так ли? — себе скрутив на лету косяк и сейчас в унисон покуривая с Чимином и дымом машину блокируя, произносит Хосок. В зеркале видит, как Чонгук зубами себя изнутри кусает, видит, как он злится, как, блять, ревнует. Хосок себя в нём узнаёт, когда так же на счёт Джина ему голову сносило, когда слышал, как Монстр о нём говорил, как ночь проводил. Это убивало Хосока, хаотично ножом по сердцу било.       — Малыш? Твой? — Намджун карандаш в своих пальцах расслабляет, перестаёт рисовать. На генерала Чона смотрит, который своим видом подаёт, будто кричит: «Да, блять, мой! Мой малыш, о котором ты сейчас так нагло говоришь, скотина».       — Я его так прозвал, потому что ему семнадцать. А мой, потому что как триумф получил его, — он своим единственным глазом в глаза Монстра смотрит, одним взглядом даёт знать, чей малыш, о котором он своим ядовитым языком заговорил, пальцев его касался.       — Это тот, которого ты в день после зачистки на руках держал? Почему же ты молчишь, что это твоё добро? Я чужие триумфы не трогаю. Одним взглядом посмотреть могу, одним касанием провести, возможно, разок трахнуть, но себе не забираю, — Намджун хитро в его глаз всматривается, напряжение ощущает, как тот еле слюну в глотку пропускает. Дьявола в нём пытается разбудить, знает, что тот может не удержаться и в него своими зубами вцепиться. Этого только и добивается.       — Намджун, не буди в нём Дьявола. Он на этом омеге помешался, может и глотку перегрызть, — Хосок руль уверенно держит, наблюдает за этим. Трупы из машины выносить не очень хочет, каждый солдат сейчас на вес золота. Им ещё сто тысяч людей убить нужно, а лишние потери точно не нужны.       — Я Дьявола в нём и пытаюсь разбудить. Он из-за этого омеги скоро убивать перестанет, а мне ещё целый мир захватить нужно. Для этого не только мой мозг нужен, но и ваши руки, которыми благодаря моим диктаторским способностям, вы убивать хотите, — Намджун слышит его тяжёлое дыхание, вывести пытается, уже его клыки на своей шее почувствовать хочет, Дьявола внутреннего разбудить. Но он то не догадывается, что это тот Чонгук в нём сейчас бушует, который любить кого-то учится, ревновать умеет и убить за малыша желает.       — Я тоже чужие триумфы не трогаю, но одним глазком на твоего меченого омегу посмотреть могу, одним касанием провести, возможно, разок трахнуть, но себе не заберу, — Чонгук его же словами говорит, в нём злого Монстра тоже разбудить хочет, ведь так не честно. Это Хосока чуть притормозить заставляет, ведь он не ожидал, что сюда Джина припишут.       — Я не посмотрю на то, что в этой машине сидит наш вождь, и обоим вколю, чтобы вы проспались и угомонились. Злитесь, но эту злость на поле боя показывайте. Мы с Чимином вашу кровь с окон отмывать не собираемся, да? — он притормозил, лицо своё к ним повернул, сурово на них смотрит, а потом на Чимина, которого вообще это всё не интересует, ему, блять, очень плохо. У него руки чешутся, он уже голову кому-то отрубить хочет. Дадут приказ — сам этих обоих убьёт, потому что они время тянут, а Чимин ведь уже в бой хочет.       — Ты моего омегу сюда не втягивай, он не триумф, он мой супруг, с которым я жизнь свою связал, а твой малыш, — по слогам последнее произносит, в ехидной улыбке продолжая: — Это мясо, которое я тоже, как на охоту выйду, могу зубами взять, помни это, — он уголки губ приподнимает, Чонгука из себя выводит, который всё же пальцами в его шею вонзается, с такой жестокостью на него смотрит. Хосок машину останавливает, ведь это тоже в его интересах, чтобы Чонгук ничего лишнего не сказал о Джине, что за спиной у Монстра шашни крутит с Хосоком.       — Это мясо мне принадлежит, и я за него буду бороться, а Монстры пускай под кроватью детишек пугают, а Дьяволы соблазняют, помни это, — успевает прошептать в лицо Монстру Чонгук, на что Хосок не сдерживается. Вытягивает его из машины и, останавливая машину с колоны, садит в неё Чонгука, чтобы не провоцировали друг друга, потому что он уже сказал, что кровь смывать с машины с Чимином не будет.       Хосок их разделяет, Чонгук в другом автомобиле сидит с солдатами, что уже даже вдохнуть нормально не могут, потому что рядом злой Дьявол сидит. Его Монстр разозлил, что его малыша тронул, глаз положил и при нём говорит, что продолжит свой интерес проявлять, ведь это ещё не конец. А Монстр сам остаётся на заднем сиденье, ещё больше злится, ведь Чонгук слишком много себе позволять начал — чувствовать.       — Мне это не нравится. Займись этим, Хосок, а с омегой я сам разберусь, — он на спинку падает, в руки листик берёт, на котором рисовать продолжает. Того, кого так взять хочет, на зло тому, кто себе чувствовать позволил. Он это специально сделает, в нём такие чувства разбудит. Намджун посмотрит, как Чон ради своего омеги будет всех обидчиков убивать. Альфа этого и добивается, чтобы боль чужую видеть. Если уж он и начал что-то ощущать, Ким это хочет увидеть и позлорадствовать.       Чтобы вернуть его в ту тушу, которая ничего не чувствовала, была жестокая, хотела убивать, ни во что не верила. Машиной для убийства была, любовь и горе не могла ощущать. В нём душа была вырванная, а сейчас она возрождается. Если уж так, Намджун боли туда пустит, на его «глазах», как когда-то, когда семью убивали перед ним — это ведь убило его морально, может, и сейчас поможет. Он вернёт того Чонгука, того Дьявола, который ничего не умеет ощущать, лишь убивать, не посмотрев, сколько тебе лет и какого ты пола. Это должно его сильнее добить, навсегда.       Но Тэхён ведь его Панацея, он навеки вернул его душу, навеки вернул чувства, эмоции. Чувствовать что-то научил заново, исцелил в нём всё старое и заново научил, как жить, как дышать, как существовать и от жестокости отлипать. Он этот слой тьмы с его души растопил, доброту хочет пустить. Пытается, но Дьявол пока не пропускает. Тэхён всё в нём исцелит.       — Я вчера колол его тем, что и Пак Чимина, чтобы он со своим малышом поиграл, убил его. Но после прошедших суток увидел, что на нём даже царапины не было. Он справляется, что-то уже понимает, чувствует, ничем его не сломать, — Хосок на Чимина косит, который так же своего омегу не тронул. Этого альфу тоже ничем не сломать: ни потерями близких, ни жестоким убийством его родни на глазах. Ничего, от слова совсем.       Чонгука удалось, но не надолго. Этот омега явился и в нём человека пробуждает, который уже что-то говорить начал уметь, в свою и чью-то защиту вставать начал. Такое им не нужно, ведь это — хорошая машина для убийства, которая приносит много земель в экспансию, жертв, денег. А если он на их защиту вставать будет, Монстр потеряет бойца, потеряет жестокие руки, которыми он мир захватывает. Намджун знает, что делать. Ему лишь убить этого омегу надо на его глазах. Поиграться, трахнуть, как это Хосок при Чимине с его братом делал. Хоть это и не сломило альфу, но больно сделало.       Намджун убьёт его целителя, в нём уже точно ничего не останется. Он уничтожит его Панацею, которая воздух человеку даёт. Убьёт человека, который наружу пробивается в Чонгуке. Вернёт выгодного себе Дьявола. убьёт его малыша, который к жизни его возвращает.       — У меня есть идея поинтереснее, я твой конёк скопирую, — он на Чимина косит, а Хосок в зеркале дальнего вида его взгляд замечает. До костей пробирает это ведь с таким Монстром рядом сидит, который, если узнает о нём с Джином, тоже будет пытки выдумывать для них. Если он такие жестокие планы за Чонгука строит, то что будет, когда учует нож в спине от правой руки?       Этот Монстр точно не под кроватью живёт. У него логово больше, чем у Дьявола и Зверя. В нём больше злости и ненависти, в нём больше жестокости и крови. Этот Монстр и вправду детей пугает, а особенно малышей. Вот одного хочет, который Чонгуку принадлежит. Он этого малыша убьёт собственными пытками, не Чонгуковыми.       Дьявол убьёт всех тех, кто посмел его касаться.

* * *

      В особняке всё так же пусто. Без него Тэхёну дышать тяжело. Без этого альфы. Он бы всё отдал, чтобы ещё раз так из окна на него посмотреть, проводить взглядом. Он уже понимает, что без этого альфы никуда, что он жить без своего убийцы не может.       Сейчас уже утро следующего дня, а ему так грустно, так одиноко. Он в комнате в Джина находится с Юнги, чай пьют, общаются, но все о своём думают. Юнги — Чимин. Джин — Хосок. Тэхён — Чонгук. Они на мгновение своих альф потеряли, с которыми хоть дышать могли.       — Я должен тебе что-то сказать, Джин, — Тэхён вчерашний вечер вспоминает, когда его Монстр к нему прикасался. Так омерзительно вмиг на душе, он хочет об этом кому-то рассказать, потому что Чонгук лишь в комнату выбросить его успел и накричать. Приказал, чтобы никуда не выходил, но этого же Монстра сейчас тут нет. Хотя они повсюду. Полный двор охраны, которая делает, что хочет, когда главных нет.       — Что-то случилось? — он в кружки чая всем подливает. Уже наконец-то нормально у Юнги прощения попросил. Тот, конечно же, простил, даже не обижался. Но омегу его впервые так с кем-то путают.       — Вчера со мной такие омерзительные вещи делали... — он не успевает договорить, как Юнги со злости на ноги вместе с Джином подымаются. Они вмиг на Чонгука думают, кулаками об стол бьют, ведь его сейчас тут нет, но они бы ногтями своими морду ему расцарапали.       — Пускай он только живой вернётся, я его тут же убью, — Юнги садится, чай горячий выпивает, успевает от злости губу ошпарить, но узнаёт, что рано, с Джином не о том подумали.       — Это не Чонгук, наоборот, если бы не он, я уже не знаю, где бы сейчас был, униженный где-то под землёй, — он прячет свои глаза, на Джина смотреть не хочет. А тот почему-то догадывается, только опять не о том думает. Почему-то про Хосока думает, который тоже может всё, что угодно сделать. Джин грустить начинает, злиться на него, на того, кому так доверял.       — Это Монстр, — эти слова Джина сразу на ноги ставят. Где-то на глубине души успокоиться заставляют, облегчение почувствовать, что это не Хосок. Но когда это омерзительное слово слышит, всё понимать начинает.       — Что этот урод делал с тобой? — Джин губу нервно кусает, даже не удивляется, ведь он как на омегу какого-то посмотрит, заинтересуется и уже не отступит, возьмёт своё и выбросит.       — Ты можешь не говорить, мы так и поняли, что что-то не очень приличное. Ты лишь знать дай, не сильно серьёзно это зашло? — Юнги по плечам его гладит, наблюдает. Но Тэхёну легче бы стало от касаний Чонгука, он уже буквально не может без него, этот день еле проживает.       — Он не успел, в коридоре Чонгук появился. Он в комнату меня отвёл, сказал, что это ещё не конец, но он защитит меня от него, — Джин в истерической улыбке расплывается, ему это послышалось? Сам Генерал Чон? Который только убивать умеет, будет кого-то защищать? Что?       — Прости, — понимая, что себя не контролирует, Джин чаем своё удивление запивает. — Намджун если захотел, он и вправду не отступит. Тебе нужно за спиной Чонгука прятаться, если ты ему и правда так дорог. Он так боится за тебя, значит, прячься за ним. Я знаю, он глотку перегрызать умеет, но я немного в шоке, что он за кого-то это делать будет. Раньше это делал таким, как ты, просто так, потому что убийца. Но ты как-то влияешь на него, Тэхён. Он ведь никого малышом не называл, — Джин чая по новой доливает, Юнги уже скоро лопнет от этих сладостей, которыми Джин их с Тэхёном кормит, но скукоту только этим и заедать.       — Юнги, а Чимин — твой родной брат? — интересуется Джин, вспоминая, как когда-то узнал от Монстра о том, что Хосок одиннадцатилетнего омегу изнасиловал, брата Пак Чимина, и в землю зарыл. Джин всё равно продолжал этого зверя любить сквозь жестокость в нём. А сейчас пытается своей любовью тьму высосать из него, как это Тэхён с Чонгуком делает. Но Хосок сам по себе такой зверь, а Чонгука таким сделали.       — Он мой истинный, — признается Юнги, чего уже его таить. Всё равно бы рано или поздно увидели их любовь.       Джин рот от удивления открывает, он бы так и продолжал думать, что они братья по крови, а омега такие вещи выпаливает. Тэхён удивлённо на него смотрит, но приятно улыбаться начинает, ведь очень рад за Юнги, который нашёл своего брата не по крови, что истинным оказался.       — С братом? — продолжает своё думать омега. Оно ведь так и есть, правда, но Юнги об этом не знает. А когда узнает, будет очень больно, что ему врали, во лжи жить заставили.       — Он не родной мне брат, но влекло, как к родному. А оказывается, он мой истинный, — Юнги довольно на Тэхёна смотрит, который губы кусает, за друга радуется.       — Ну всё равно дико, вы друг друга братьями называете, — Джин бы язык придержал, потому что Юнги тоже есть что сказать. Но он его не осуждает, ведь сердцу не прикажешь, кого любить, даже если это зверь, который тебя убил.       — А трахаться с тем, кто одиннадцатилетнего омегу изнасиловал, не дико? — Юнги, когда узнал о том, что Джин с Хосоком любовники за спиной у Монстра, хотел это помещение покинуть. Перед этим в лицо омеге плюнув за то, что такого ублюдка любит, который их с Чимином жизнь испортил. Но Джин ведь не виноват, он не может приказать сердцу не любить Зверя, который и его душу захватил.       Джин голову опускает, в глаза не смотрит, боится, какую-то даже вину чувствует. Его выставляют виноватым, но он этого не делал, приказа не давал, он просто любит того, кто это сделал, и перестать не может.       — Не надо, пожалуйста, — Тэхён коленки к губам прижимает, уши закрывает, не хочет этого слышать, не может. В панику впадает, забивается, когда видит, что кто-то кричать начинает.       — Прости, Тэхён, я больше не буду, — Юнги его обнимает, знает его ранимость, больше себе голос повышать не позволяет. С Джином пересматриваются, друг другу дают знать, что всё, хватит, отбой, проехали. Юнги то знает, что Чимин за него отомстит, убьет всех тех, кто посмел его касаться.       В этом особняке, не считая троих омег, до двадцати туш осталось — пять бет, три омеги, десять воинов, которые особняк охраняют, и две омеги, которые когда-то Монстра и Хосока ублажали. Их в живых оставили, ведь когда-то в далёком прошлом Чонгук, как самка богомол, после интима голову скручивал, он просто этого хотел, но больше удовольствия получал от убийства, чем от секса.       С Тэхёном так не будет. Он за него шею любому свернёт, все кости переломает, главному Монстру уже показал, что воевать против него готов, всё ради своего малыша, на которого слюни пускать начали. Чонгука лишь сутки нет, но Тэхён уже умирает без него, так же, как и остальные омеги, они все не дышат без своих альф, не могут, не умеют.       — Это масштабная операция, поэтому пару недель их точно не будет. Главное, чтобы на пару месяцев это не затянулось, я так не смогу, — Джин десерты подаёт, на что Юнги слюной давится, уже чая с печеньем объелся, десерта вот в эту минуту не хватало, сейчас точно от чревоугодия лопнет.       — Какой ужас, — Тэхён расстраивается. Есть, пить уже не хочет, только одного — Чонгука.       — Влюбился? — Джин за его реакцией наблюдает, улыбается, видит всё, знает.       — Нет, что ты, — неловко глазами своими по омегам водит, улыбки в них вызывает.Это отрицание очень лживое, сам Тэхён в него не верит. Просто никогда чувства любви не знал, поэтому и не догадывается, что оно у него присутствует, а оно есть.       — Пускай он сам в себе это раскроет, я молчу, — Джин пальчиком по губам проводит, мол, молнию на них закрывает, тишину издаёт, продолжая улыбаться.       Чонгук сам в себе это открыть должен, сам понять, что тоже влюбился, но он раньше это чувство не знал, поэтому и не догадывается, что оно у него присутствует, а оно есть.       Они пока верить в это не хотят, осознавать, а сердце уже бьётся, война с Монстром за малыша началась. Любовь покажет, кто выйдет из этого боя победителем.

* * *

      Месяц без него, тяжело. Чонгуку дышать тяжело, он уже убивать быстрее начал, кто на пути встаёт, чтобы поскорее взять то, что так Монстр хочет, и уехать к своему малышу, по которому он так скучать за этот месяц разлуки начал. Он дышать без него не может. Это ведь сильная привязанность, она мучает его, но это гораздо лучше, чем желание уничтожать чистые души, такие же, как и Тэхён.       За этот месяц они прорвали себе дорогу к городу, который Монстр хочет взять, теперь Тэхёну нечего бояться, на них колона войск не идёт. Чонгук убивает всех, кто на пути встаёт. Но когда они в город попали, где очень много людей, которые ни в чём не виноваты, Чонгук их не трогает. Он не хочет этого, оставляет гражданских в живых.       Конечно, это очень не нравится Монстру, Хосоку. Они не понимают, почему он перестал делать то, что приносило ему удовольствие, от чего он так кайфовал. От боли, которую другим причинял, но ведь они знают, кто в этом виноват, кто в нём душевность, человека пробудил. Это ведь его малыш, верно? Чонгук ни на минуту не перестаёт о нём думать. Он считает, что просто без него не может, потому что омега помогает возвращаться в эту реальность, а не жить в дьявольском подобии.       Он не хочет знать о том, понимать, осознавать, что привязался, что не может без него, потому что очень любит, хоть и на боли это всё построил, когда убить его хотел. Но лишь один поступок, который в нём что-то загореть заставило, Чонгука пробудил на новую жизнь. Но с той душой, которая у него была когда-то.       Тэхёну удалось её пробудить. Теперь Чонгук не может пустить пулю насилия в ребёнка, в омег, пожилых людей. Лишь в тех, кто на него с автоматом идёт. Если бы они попросили не убивать их, Чонгук это бы и сделал, но все ведь знают, что защищают и кого выгоняют. Они не падают на колени перед Дьяволами, Зверьми и Монстрами. Они хотят лишь то, что у них желают украсть — жизнь.       Чонгук нервирует своим поведением Монстра, которому не нравится, что он не убивает гражданских. Ведь они ему на этой территории не нужны, на них он уже место греет тем, кто ему бешеные деньги за эти земли дал, кто хочет своё место под солнцем. Монстру нужна полная зачистка этого города, а хорошо и очень быстро это сделает только генерал Чон.       Чонгук не может, уже не умеет. Он пообещал себе, что будет о Тэхёне думать, когда убить кого-то невинного захочет. Думает о малыше, чтобы свою человечность, которая вот-вот наружу пробиваться начала, не потерять. Чонгук видит, как это делает Чимин. Глаз закрывает, чтобы не сорваться, к нему не кинуться и не составить компанию. Глаза Тэхёна вспоминает, на душе вмиг приятно становится. Он его обнять хочет, а самое главное — поцеловать.       Он так и не целовал эти губы, которые так сильно малиной пахнут. Чон их на себе запомнить хочет. Сейчас бы об этом только и думал, губы свои лизал, его запах ощущал, сминал свои уста, представляя, что его. Это сильно мотивирует Чонгука вернуться домой, где он первым делом это и сделает — поцелует своего малыша.       Намджун видит, как Хосок его работу делает, как уничтожает гражданских. Злится, потому что это работа Чонгука, ведь только он от этого удовольствие получает. Хосок же — нет, он скорее от причинения боли кайфует, когда это медленными пытками длится. но не быстрой смертью, не мгновенной пулей в лоб.       Как-то Монстру это не понравилось, когда они в город зашли. Вокруг лишь гражданские, есть где-то альфы, что партизанскими законами их пытались сдержать. Чонгук останавливать их пошёл, а Монстр, сидя где-то за километр и смотря в бинокль, как альфа пошёл туда, куда его никогда не тянуло. Ведь генерал Чон постоянно лезет туда, где есть гражданские, где он получает удовольствие от того, что убивает невинные души, которые от ранения молить о пощаде начинают, а Чон, не жалея, всем пулю в лоб садит.       Борьба с партизанами больше подходит Чимину и Хосоку, которые, имея лишь на переднем плане небольшой щит из пары своих солдатов, за несколько минут уничтожают сотни партизанов, что с собой лишь на сто человек одну пушку имеют, а всё остальное — топоры, вила, самодельные палки с шипами.       Монстр позвал к себе Чонгука на второй месяц оккупации города, в котором они продолжали зачистку делать, где оставалось до десяти тысяч гражданских. Намджун по рации связался с особняком, где охранникам сказал изнасиловать Тэхёна, но с его уст это звучало: «трахните малыша, который в будке генерала Чона спит».       Чонгук на это зубами в шею Монстра вцепился, за артерию укусил. Было очень много крови, бета еле справилась. Но Монстр лишь удовольствием баловался, смотря на то, как он ради своего малыша пошёл детишек убивать, потому что у него не было выбора. Он ради Тэхёна на всё пойдёт, лишь бы его не трогали. Монстр поставил перед фактом, сказав, что если хочет, чтобы его малыш живой остался до его приезда, тогда он должен идти на своё законное место, от которого отказываться начал.       Чонгук сквозь злость к Монстру это делал. Он забыл о том, что это дети, это омеги, которые с такими же чистыми душами, как и у его малыша. Он не обращал внимание на то, кого убивает. Ведь в нём ненависть пылала, в нём злость играла, которую он бы в сторону Монстра хотел направить, но получилось наоборот. Он этим себя убивает, потому что чужими смертями, чужой кровью своего внутреннего Дьявола кормил, а душу вновь под слоем крови хоронил.       За пару дней, когда Чонгук в злости тонул, что была к Монстру, в нём было больше страха за малыша, чем за тех, кого он убивал. Когда он убивал их, на минуту о Тэхёне подумал, вспомнил свои же слова, что ему говорил: «я буду думать о тебе, чтобы свою человечность не потерять в жестокости». Чонгук сквозь слёзы кричал эти слова, когда на его лицо капли крови попадали от того, что он пули в чужие тела пускал.       Чонгуку впервые было так больно, когда он ради кого-то столько невиновных убил. А ещё больнее, что он не хотел этого делать. Он сквозь своего внутреннего Дьявола хотел остановиться, но душа кричала: «продолжай! За Тэхёна!». Чонгуку ещё никогда не было так больно, когда он ради кого-то убивал таких же, как и Тэхён, людей, которые тоже хотят жить. А ещё больнее, что он это только сейчас узнал и понял, ведь когда-то, до встречи с Тэхёном, он об этом даже и не думал. Его это не интересовало, ему вообще плевать на чужие чувства было, потому что он в себе их не имел.       Пару недель сам зачищал город, когда в то время за километр от города в палатках сидели Чон Хосок и Ким Намджун и злорадствовали, удовольствие получали, красное вино из бокалов пафосно пили. В бинокли смотрели и наслаждались, как альфе больно, как сквозь злость к ним он жестокость на людей направлял. Им за Чоном стало намного интереснее наблюдать, чем за Чимином, которого кололи даже тогда, когда дурь из него ещё не вышла. Ведь он мог пробудиться и сопротивляться, а им лишний цирк не нужен. Им бы поскорее взять то, чего они так хотят, и уничтожить тех, кто эту землю своим существом портит.       За эти два месяца Чонгук морально убит, он это хорошо чувствует, но больше мстить хочет. Он убивать хочет, но не людей, а тех, кто с ним так эти два месяца играл. Это Намджун и Хосок, которые с удовольствием наблюдали, как он убивает тех, кого так не хотел, но должен был. Ведь у них в руках сигнал, они его пошлют, и с его малышом что-то случится, а Чонгук этого не хочет. Поэтому ради него делал всё, что ему скажут. Ради жизни того, кого так любит, он забирал чужие.       Жизнь за жизнь.       Но Чонгук как-то Монстру скажет, когда убивать его будет: «Око за око, зуб за зуб». Всё, что они у него украли, как играли, как убивали, как жестокость в него вливали, как на малыша глаз положили, шантажировать им начали, он за всё отомстит. Такой же монетой платить будет, только с дефектом, потому что месть будет намного больнее. Месть будет намного страшнее.       «Око за око, зуб за зуб».       На календаре уже двадцать пятое ноября, конец третьего месяца войны. Второго месяца, как они находятся в аду, который собственными руками творили. Чонгук ещё никогда такую пустоту не ощущал. Не из-за того, что сейчас полночь и он в темноте на пустой город смотрит, в котором уже никто не дышит и дышать не будет, лишь в дальнейшем какие-то аристократы, которые место под солнцем себе выхватили.       Чонгук не в городе пустоту видит, он в своей душе её ощущает, эти руины. Это рухнула его душа, дырявая, раненая. Этот алый цвет на каждом куске земли — кровь. Не чужая, которую Чонгук сам же своими руками пускал, это его сердце лопнуло и кровь в организм пустила, ядовитую, которая всё внутри сжимает и умирать заставляет. Этот огонь, который горит в городе, чтобы спалить ту жизнь, которая когда-то тут была. То счастье, которое из чужих домов украли. Это в Чонгуке внутри всё горит, он это чувствует. От боли сжимается, рыдает, но в нём настолько пусто, что он даже слёз пустить не может, подумать о чём-то.       Потому что в нём лишь пустота, которую он своими же руками под приказами Зверя Чона и Монстра Ким Намджуна убивал чужое счастье, жизни, дыхание их забирал. Но по итогу себе его перекрывал, а всё потому, что чувствовать всё-таки научился. Всё благодаря малышу, Тэхёну, который глаз второй ему раскрыл на эту реальность, показал эту жестокость в его руках. Теперь Чонгук это видит, что когда-то творил и не думал о том, а что же ощущают те, кто потерял это всё?       Они так же, как и Чонгук сейчас, ничего не чувствуют. Лишь пустоту, потому что эту душу, которой они хоть что-то чувствовать умеют, её забирают, съедают, выпивают, засасывают, пустотой наполняют, умирать заставляют.       В жестокой реальности, показывая на то, что осталось после войны, а завтра будет? Будет, но уже совершенно другое. То, которое нам не понравится. То, в котором мы уже дышать не будем... Где нам будут говорить, а мы должны это исполнять. Где нам нет места под солнцем, ведь мы чем-то не похожи на них, ибо же мы живём в том месте, которое нужно им — чистое.       Через пять дней они выезжают домой. Туда, где Тэхён Чонгука исцелит, все раны замажет, поможет, он ведь его Панацея. Чонгуку так больно, он в его грудь упасть хочет, обнять, а самое главное — поцеловать. Это единственное, что его исцелит. Он на ноги встанет и пойдёт против тех, кто манипулировал им благодаря его малышу. Он это не простит, никогда. Убьёт за всё.       Чонгук эти пять дней дождаться не может, так уже хочет к омеге. Эти пять дней ада, пять дней пустоты, но они как надежда для него, ведь вернётся к нему наконец-то.       Чимин уже без дури в организме. Сидит у костра, ни о чём не думает, отходит от двухмесячной наркоты. Он теперь всю боль, которую во время этой операции ощущает, это невыносимо.       После первого месяца, когда Хосок все колбы на Чимина потратил, когда Чимин уже в свою тушу возвращаться начал, отказываться в бой идти против невиновных начал, Хосок был вынужден послать солдата в особняк по дурь, потому что не рассчитал, что они тут аж на два месяца застрянут.       Монстр всё равно приказал его на второй месяц бросить в бой против партизанов, но из-за того, что тот без координации, которую ему дурь давала, получил ранение в ногу. Хосок был вынужден забрать его в палатки на пару недель, пока альфа на ноги не встанет. Когда привезли дурь, он первым же делом вколол в шею Чимину и пустил в бой, на что тот с ногой, что хромала, всё равно убивал гражданских. Благодаря ему Чонгуку было меньше работы, ведь Пак был в затишье перед бурей эти две недели, а внутренний монстр, который проснулся от наркоты, пошёл пить чужую кровь.       Когда Чонгук узнал, что кто-то из их солдатов был в особняке, он первым же делом побежал к Хосоку, чтобы узнать об обстановке там. Но все же поняли, что он о Тэхёне, о малыше своём спросить хотел. Узнать, может, он что-то ему передавал. Хосок сильнее Чона хотел от этого солдата что-то услышать. Возможно, Джин ему тоже что-то передал, но ему повезло меньше, чем Чонгуку, ведь солдат взял передачу от охранника во дворе, омегу Монстра не видел, лишь миниатюрного омегу видел, который во дворе розы поливал.       Чонгук, когда это услышал, вмиг своего омегу узнал, своего малыша представил. Так к нему захотел, тряску в ногах почувствовал, а в Хосоке грусть увидел. Узнал от него, что они вновь тайно встречаться начали. Хосок об этом не рассказывал. Он платок увидел, который по приказу солдат в комнате Ким Сокджина взял для Хосока.       Чонгук этот запах познал, омеги Монстра. Ему это только на руку, ведь не только его малышом можно играться, не только его можно шантажировать, поэтому он начал манипулировать и Хосоком, постоянно произнося: «если ты хоть ещё раз дашь ему заикнуться о Тэхёне, тебе не жить». Хосок, кусая свои щёки, выполнял то, чего хочет хитрый генерал Чон. Он такой же, как и Хосок с Монстром, только делает это ради Тэхёна, а они — ради удовольствия.       Ещё грёбаные пять дней, которые прожить без его воздуха нужно. Ещё пять дней — и он его увидит, вот только уже в декабре, когда снег опустится. Этот декабрь сейчас самый желанный, а ещё больше — Тэхён. Его малыш, без которого он дышать не может.       Чонгук дышит этой гарью, что с города руин веет, а хочет малиной дышать, а точнее, шеей Тэхёна. Он его молча к себе зовёт, а Чимин, сидя сзади , который тоже в своём мире разрушенном, душевном, кричал, он слышит... Слышит, как Чонгук шепчет имя своего малыша. Наверное, генералу Чону становится так лучше, он пытается себя его именем исцелить. Немного, но выходит. Он себя из этой пустоты, смотря на ад, который своими же руками сотворил, возвращает.       Чонгук эту кровь чужую на своей плоти чувствует. Даже если смоет её, не избавится никогда. Она под кожу залезла, греет душу раненную, кормит Дьявола внутреннего, но Чонгука убивает.       Чонгука лишь Тэхён от этой крови на его плоти избавить сможет. Своим дыханием, своим очень близким существованием. Ведь когда Чонгук рядом, он как будто в раю находится с ангелом, которого жестокий мир не достоин.       Чонгук когтями стирать со своей плоти кровь будет. До своей собственной доберётся. Но её, как Тэхён своими святыми руками, не смоет, не заберёт из души Чонгука, не вырвет из пасти Дьявола, который так Чонгука грызёт, доедает, на куски рвёт. Шею скручивает, убивает, потому что властвовать его плотью хочет и убивать Чонгуковыми руками.       Тэхён не позволит.       Чонгук на мгновение глаза закрывает, чтобы этот ад, который собственными руками создал, не видеть. Он руки омеги на своей кровавой плоти чувствует. Как они его от этой жестокости освобождают: от грязи, от чужой крови, которую против свей воли пускал.       Чонгук не хотел этого. Он это ради малыша.       Жизнь за жизнь.       А месть будет такой: «Око за око, зуб за зуб».       — Я не позволю вам просто так за этим наблюдать, — выходит из палатки Монстр, а за ним беты, которые мгновением накрывают полевую кухню, доставая всё самое дорогое, самое вкусное и роскошное.       Всё, что сейчас интересует Чон Чонгука — это алкоголь, которым он пустоту в себе заглушить хочет. Так же, как и Пак Чимин. На голос Намджуна и Хосок из палатки выходит. Он ведь тоже не спал, всё продолжал на своём лице его платок держать. Внюхиваться, его ароматом дышать, запахом, мечтать о нём, и поскорее домой желать добраться.       Хосоку больше всего тут повезло. У него будто личный противогаз есть, который он на себя надевает. Запахом омеги дышит, лишь бы не запахом смерти, крови, пеплом чужих тел, которые тлеют вместе с павшим погибшим городом.       — Нам нужно выпить. Вы все молодцы, эти два месяца поработали на славу. Мы получили то, чего хотели, — Намджун получает от беты стакан коньяка, который очень бережно в руки подаёт, а остальным альфам другая бета наливает. Они жадно за эти стаканы хватаются, уже опустошить мечтают, чтобы насладиться. Но наслаждение что Чонгук, что Хосок, что Чимин лишь от своих омег получат. Хосок от Джина, Чонгук от малыша, а Чимин от Юнги.       — Ты хотел, — с сарказмом отвечает Чонгук, косо посматривая на Монстра, который игнорирует. Ведь он правду говорит, этого больше хотел только он сам. Эти тела рядом — лишь руки, обычное мясо, которое помогло ему эту мечту осуществить.       — Не злись так. Увидишь своего малыша, только уже после меня, — пытается спровоцировать Монстр, на что Чонгук, чтобы не сорваться, залпом выпивает стакан коньяка, который по стенкам глотки течёт. Он себя этим отвлекает, чтобы кулаком не зарядить в морду Намджуну.       — Прекрати, — пытается остановить это Хосок, чтобы в кровавое месиво не превратилось, ведь Монстр всё рано выиграет, потому что за ним ещё целая армия, что по его единственному приказу голову Чонгуку скрутит. А Чонгук лишь царапину оставить Монстру успеет.       — Ты без головы остаться, вижу, хочешь? — выпивая уже третий стакан коньяка, произносит Чимин, смотря на Намджуна, который, прокручивая в своих пальцах бокал, смеяться начинает.       — У тебя, наконец-то, голосок прорезался? Или ты тоже о своём брате вспомнил? Которого Хосок по одному моему приказу трахнуть может. Может повторить, вытрахивая из него всю плоть, и произносить на ушко, чтобы и ты слышал: «больно?» — Монстр к нему ближе подходит, в его пустые, но полные злости глаза смотрит. Ему ещё один стакан спирта наливает, играет с ним.       — У меня, когда дышу без вашей ёбаной дури и не только голосок может прорезаться. Но и руки, которыми я тебе глотку скручу, если ты будешь продолжать своим языком в мою и моего брата сторону пиздеть, — Чимин его не боится, ему плевать. А Монстр привык, что на трезвый организм он так с ним общается. Но они звери, им плевать, как с ними общаются.       У костра напряжённая атмосфера. Чонгук наблюдает за Монстром, боится, что он на нетрезвую голову сейчас этот бокал, который нервно в пальцах теребит, об голову Чимина разобьёт. А потом будет так же шантажировать его Юнги и морально убивать. Но в этот раз получится добить, потому что появился тот, которого он вместе с собой заживо под землю похоронил. Тот, которого он так сильно любит.       — Ты такой же извращенец, как и Хосок. Запахом собственного брата пропитан, как будто трахал его, но беты мне доложили, что видели, как вы целовались. Это, конечно, не моё дело, но трахнуть Хосоку одиннадцатилетнего омегу было лучше, чем трахнуть собственного брата, Пак Чимин. Или как там по-настоящему? Мин Чимин? — Намджун за его челюсть своими пальцами берётся, за мимикой наблюдает, от этого удовольствие получает. Он буквально зависит от этого.       А Чимин язык проглотил, не знает даже, что сказать. Боится. Он чувствует эти взгляды, что прожигают его. Особенно Чон Хосока, который не ожидал такого поворота. Он запивает это дело коньяком, в этот раз уже из горла. И как ненормальный, смеяться начинает. А Чонгук со злости покидает их, не желая этот бред слушать. Он не верит, правды слышать не хочет, потому что верит в то, что Чимин бы никогда такого не сделал, в нём живёт человек.       Который любит собственного брата.       — Это и правда не твоё дело, Ким Намджун, — он плюёт ему в лицо, щёки кусает от злости. Монстр пальцами чужие слюни с лица собирает, облизывает их. На Чимина смотрит, что вслед за Чонгуком ушёл.       — Надо же, как с ним природа поиграла. А бедному брату продолжает врать, что он не родной по крови ему, — он закручивает себе косяк, с Хосоком делится, смотря на руины. На город, который пролетариат отстроит своими кровью и потом. Любуется. Так тихо... Лишь звук треска чужих домов слышно, а возможно и чьих-то тел.       — Чтобы молча трахнуть? — впускает в себя дым, который лёгкие сначала режет, но потом приятные ощущения даёт. Хосок в сторону Чимина и Чонгука глядит, где они что-то бурно обсуждают, с презрением смотрит.       — Нет, тут гораздо глубже, куда нам не добраться. Это то, из-за чего нам не получилось его сломать, — Намджун вмиг в воздух внюхивается, глазами кого-то искать начинает, на что Хосок нервно губы кусает, дымом воздух наполняет, чтобы Монстру запах перебить. А пока тот по сторонам кого-то ищет, Хосок платок в костёр бросает, который так учуял Намджун. Запах своего меченого омеги рядом. Этот платок мгновением загорается и запах за собой уносит.       — Что-то случилось? — отвлекает его Хосок, наигранно играя свою роль.       — Нет... кое-что учуял, не бери в голову. Я устал, нужно отдыхать и с завтрашнего дня уже выдвигаться. Хочу домой, а то уже запах своего омеги везде чую, так к нему хочу, — он допивает стакан коньяка, хлопает Хосока по плечу и покидает его лживую компанию.       Хосок остаётся в одиночестве, которое его спасает, когда он о Джине подумать может. Но злится на себя, что из-за страха кислород свой уничтожил, глотку себе перекрыл, как будто сам Монстр его душит и дышать не даёт. Но его радует только одно — завтра они будут там, где он его увидит. Но, как сказал Намджун Чонгуку: «ты его увидишь после меня». Также и Хосок, он Джина увидит после Монстра.       Это очень дерёт душу зверю, он не хочет своё с кем-то делить. Нужно одно дыхание перекрыть, чтобы открыть его и себе, и Джину.       Но так не получится. Монстр по щелчку пальцев перекроет его им обоим, под землёй, в могилах.       — Не подходи ко мне, ты мне противен, — Чонгук смотря на кровавое небо, которое лишь во тьме своей отображает кровь из земли в своих глазах. Курит сигарету, задыхаясь от дыма, а хотел бы от запах своего малыша.       — С каких пор тебя начала мучить совесть? Начали появляться мораль, принципы? — злится Чимин, но остаётся серьёзным. Становится рядом, просит сигарету, подавая руку, на что Чонгук даёт, доставая из кармана возле сердца.       — С тех пор, когда появился Тэхён и твой брат, — нервно жуёт в зубах фильтр, продолжая: — Юнги.       — Я не виноват в том, что меня влечёт к моему брату. Я не виноват в том, что я люблю своего брата и не виноват в том, что мы с ним истинные, генерал Чон, — Чимин так же задыхается от дыма, в лёгких чувствует, как он режет все внутренности. Но лучше было, если бы это была шея его Тигриско, которого ему так сейчас не хватает.       — Это меня не интересует. А то, что ты Юнги так и не сказал, что ты родной брат, вот это уже омерзительно, — Чонгук слышит его нервное дыхание, но молчит. Чимин бы рассказал, но не знает, как. Он злится на своих родителей, которые в такую злую шутку с ними сыграли, это ведь когда-то бы сделало больно Юнги.       Всё тайное становится явным.       Даже любовь родного брата, как бы это ни звучало. Но из уст Чимина Юнги это должен услышать.       — Он меня не примет, а я умру без него, без своего Тигриско, — Чимин чувствует, как кто-то сильно в душе его переворот делает. Рвёт её, кусает, убивает, и это всё из-за того, что Чимин лишь подумал, как ему дальше жить без того, кого больше терять не хочет, сквозь пальцы пропускать. Не сможет. Не выживет.       — Не примет? Он тебя не примет больше, если ты его под именем «Пак Чимин» трахнешь, и он об этом узнает от Хосока или Монстра. Но если от тебя узнает, если тоже так сильно любит и не может без тебя, то на тебя даже зла держать не будет, потому то ты хранил его от правды, которую ваши родители скрыли, — Чонгук под ноги себе сигарету бросает. Последний раз на Чимина смотрит, который уже знает, что сделать первым делом, когда домой вернётся.       Он раскроет тайну, которую так долго скрывали от Юнги.       Завтра.       Ему ещё никогда не было так страшно, потому что боится сделать больно своему Тигриско.

* * *

      Юнги после месяца отсутствия Чимина начал тревожно себя вести, больше не приходить на встречи с Тэхёном и Джином. Он закрывался в их с Чимином комнате, которая единственная спасала от этих тревог.       Комната запахом альфы была наполнена. Юнги в ней, как в отдельном изоляторе, существовал. Он благодаря этой комнате выживал. Его запахи в помещении спасали от мыслей, что с ним что-то случилось. Он в комнате буквально отключался. В постель носом зарвался, дышал, потому что за пределами этой комнаты — умирал.       Когда пошло начало второго месяца отсутствия Чимина, Юнги нервно в окно каждый день выглядывал, выжидал, боялся. До ночи так и стоял, в окна смотрел. Но так никого и не увидев, не встретив, отключался из-за слабости. А с утра по новой высматривал, в надежде там увидеть Пак Чимина. Но кроме солдатов, которые охраняли особняк, ничего не видел.       Тэхён с Джином, которые немного бодрее чувствовали себя, приходили к Юнги. Просили, молили двери открыть, чтобы хоть покормить его смогли, потому что из-за переживаний омега не ел, не пил, иногда даже не спал, когда сутками стоял у окна и выжидал там своего альфу.       Только когда ложился на постель, чуял в простынях, на подушках его запах. И засыпал с болью на сердце, потому что скучает. Тэхён с Джином только делали вид, что сильные, но они это делали ради Юнги, чтобы на ноги его поставить. Ведь если они все вместе в комнатах закроются, сами себя убивать будут. Погубят друг друга. А когда альфы вернутся, увидят три трупа, которые так и не дождались.       Поэтому они строят из себя сильных, чтобы ещё больше своими грустными лицами настроение друг другу не портить. А когда на ночь в свои комнаты возвращаются, в простыни носы прячут и самих себя. Как и Юнги ощущают: прожить дня и ночи без альф не могут. Всё удивляются, как второй месяц без них дышать ещё умеют.       Джин в Хосоковой комнате спит, там очень тепло, уютно, потому что запахом, злостью, ненавистью и зависимостью Монстра он дышать не хочет. Он там умирает, а здесь, наоборот, раны залечивает, исцеляется.       Юнги на второй месяц под кроватью Пак Чимина находит документы, по которым оказывается, что альфа на самом деле Мин Чимин. Юнги чисто случайно от упадка сил на пол падает, смотря под кровать, где коробка лежала. Он еле на ноги поднялся, достал её, думая, что там найдётся то, что настроение ему поднимет. Но это лишь добило его.       Это по швам его сердце разорвало, разбило. Когда он эти документы в руках своих увидел, прочитал, своим же голосом произносил по несколько раз, перечитывал, потому что не верил в это — «Мин Чимин». По сто раз себе под нос читал. «Изменено на Пак Чимин в 1925» читает и в это поверить не может, пытается понять смысл документа, но не доходит.       Он в себе закрывается, ноги поджимает, в них рыдает. Стесняется этой правды, боится её, не хочет принимать, понимать. Он боится осознать, что с родным братом целовался. Но особенно понять боится, почему альфа не сказал ему, почему так нагло лез. А если бы они на больше пошли? Юнги сейчас бы этого не пережил.       Ему страшно. Страшно ожидать в этом особняке Чимина, он боится его. Того, кто врал ему, что не родной, но всё равно поступил так, как тот чёртов Чон Хосок. Юнги очень страшно, он боится видеть его тут. Боится того момента, когда альфа вернётся, ведь страшится следующих его действий, которые он сделает под именем Пак Чимин, а не родного по крови брата.       Юнги ещё никогда не было так страшно.       Его так ещё никто не обманывал       Юнги от сильного страха в колени воет, на эти документы смотрит, не верит в них, но это сущая правда. Он не понимает, что это, почему Чимин молчал, почему не говорил, что он родной брат? Почему скрывал это? Чтобы выпустить своего зверя? Поиграться с ним? Также, как это сделал и Чон Хосок?       Юнги так больно верить в это, очень, чертовски. Он на документы смотрит, что глаза ему режут. Такое кровавое месиво в душе и на сердце ощущает, что заставляет его на всю комнату закричать. Это крик души, которую сильно напугали, а сделал это тот, которому он так доверял, которого так любил.       — Зачем? — он к себе подушку притягивает, в неё выть начинает, кричать, кусать, чтобы боль эту остановить. Но так сильно по сердцу ножом водят, это очень больно. Юнги орёт, но это не помогает, ещё больнее становится.       — Зачем ты играешь со мной? — он на документы эти смотрит, которые своими слезами поливает. Ещё немного и эти слёзы будут цвета крови. Ещё чуть-чуть и Юнги от этой навалившейся жестокости и боли, которую за эти два месяца получил, вот-вот и умрёт, не выдержит. Но как на зло, этого не случится, хоть Юнги так в этом нуждается. Чтобы не чувствовать, как его за горло ложь хватает, говорит: «ты был нужен для моих прихотей». Это шею скручивает, седьмой позвонок ломает, слепого из тебя делает.       Но на самом то деле, слепые те, кто видят. А кто слепотой прикрывается, во лжи живёт и других в это втягивает.       Юнги в этой ситуации был зрячий слепой, которого как котёнка развели и дальше хотели. Юнги очень страшно, он боится верить, он боится доверять Чимину, который позволил себе целовать собственного брата, зная всё и продолжая врать. Юнги ещё никогда так обидно не было. Никогда.       Это очень страшно, чертовски.       По спине табун мурашек пробежался. Это заставляет закрыть пальцами нос, чтобы не дышать этим предательским запахом. А когда вдыхает — вырывает на пол. Он опустошается от страха, какого-то разочарования, потому что в этот раз Чимин его не спас. Как и в тот, когда Юнги помощи просил, в момент насилия перед ним. А сейчас Чимин лишь во лжи играл им, целовал и как любит, говорил.       Это делает больно Юнги, чертовски.       Им так ещё никто не играл.       Ему ещё так никто не врал, правду не скрывал.       Сейчас Юнги на всю комнату кричит, на полу лежит, ощущает, как на сердце ложь пишет острым лезвием: «больно?». Это, блять, очень больно! Это больнее, чем от наглого вопроса Чон Хосока, когда он насиловал перед Чимином, шёпотом на ухо: «больно?». Не такой жестокий, как сейчас.       Потому что сейчас по-настоящему больно.       Очень.       Когда тебя собственный брат под себя уложить хотел, не рассказав о том, что вы кровные. А перед этим заливая, что они не виноваты, оказавшись истинными. Но мы виноваты, что один из нас во лжи эту истинность хотел получить. Это омерзительно. Очень. Из-за этого Юнги так сильно сейчас кричит. Он на потолок лезть хочет. Где-то там спрятаться, чтобы его никто не нашёл. А особенно тот, который от Чон Хосока ничем не отличается — такой же мерзкий, такой же извращенец.       Юнги бы в какой-нибудь угол спрятаться, но боль его и там достанет, лезвием напишет на душе — кровавой, дырявой, раненой: «ложь убила тебя?». А потом ещё на сердце: «больно?». Это добивает Юнги. Он ещё никогда так не хотел умереть, как сейчас. Ещё никогда так не боялся... Совсем недавно боялся за Чимина, что он не вернётся, а сейчас боится, что он явится и возьмёт то, что так во лжи хотел.       Это заставляет Юнги залезть, спрятаться под собственную шкуру, которая его запахом пропитанная.       На крики Юнги Тэхён с Джином прибегают, не понимают, что случилось. Они его лишь одну просьбу выполняют, которую он сквозь страх в своих глаза произнёс со слезами кровавыми: «отмойте меня, прошу». Он эти руки на своём теле чувствует, его губы на своих, ему блевать хочется, шкуру свою с себя содрать. Ему страшно его касания на себе носить, ощущать, вспоминать.       Тэхён с Джином ведут омегу в ванную комнату, раздевают и в полную ванную садят. Своими ладонями кожу шампунями натирают, водой смывают, но Юнги это не помогает, он своим нутром чувствует. Потому что всё ещё касания альфы ощущает, а на своих губах его уста. Это тепло омерзительное, которое умереть заставляет.       Юнги в истерике, когтями в кожу вцепляется, до крови царапает, сдирает, но даже запах собственной крови не перебивает его касания, запах, уста. Тэхён не может смотреть на то, как Юнги страдает, с собой это делает. Он причины не знает, поэтому ничем и не поможет.       Лишь один Джин понимает, ведь в нём себя познает, себя вспоминает. Он догадывается, но боится сказать, напомнить об этом Юнги, который тигриным криком зарыдает. Но он догадывается, молчит...       Это молчание уже привело к разрушению Юнги. В нём всё упало и болью по нутру пошло...       — Что случилось? — уже слёзы пускает Тэхён, гладит обнажённое тело Юнги. Ладонями своими воду горячую черпает, кровь смывает, которая из царапин пульсирует.       Джин долго молчит, но когда видит, что Юнги от сильного напряжения отключился, уснул, произносит:       — Это его родной брат, — он удивление со стороны Тэхёна видит, который на документы в руках Джина смотрит. Ким мурашки по коже чувствует, теперь и он Юнги понимает...       Тот, кто вчера губы твои во лжи целовал, сегодня больно тебе сделал.       Лишь одним обманом, лишь одной правдой, которую он скрыл.       «Больно?» — тихо шепчет на ухо боль.       Очень.