Overlord

      Тэхён впервые познаёт, каково это — не уметь дышать. Да, это может звучать странно — то, что он без своего убийцы и вдохнуть нормально не может, существовать. Он так сильно привязался к нему, что эти два месяца еле прожил. Он всё так же ходил в комнату Джина, пил с ним чай, общался, а на ночь шёл в комнату, которая Чонгуком пахнет. И умирал, мечтал поскорее увидеть альфу.       Он впервые понял за эти два месяца разлуки, что полюбил его. Это уже осознаёт, потому что, когда нет человека, без которого дышать сложно, это разве не любовь? Тэхён знает, что они истинные с Чонгуком, ведь разлуку так не проживают. Они умирали, причём оба. Тэхён так же, как и Юнги, высматривал в окно из своей с Чонгуком спальни, в которой без этого альфы очень холодно.       Он пытался его там увидеть. Наконец-то вновь улыбнуться ему, потому что забыл уже, как это. Он обнять его хочет так, как ещё никогда не обнимал, потому что сквозь страх лишь дышал с ним в одном помещении. А сейчас уверенно знает, что даже вдохнуть без него сложно. Вот что делает с человеком время. Оно даёт тебе знать, чего ты на самом деле хочешь, что чувствуешь.       Тэхён знает, что хочет и что чувствует. Если он дышать без него не может, это разве не любовь? Или это проблемы со здоровьем? Тэхён лично это спросит, когда Чон вернётся. Когда он альфу в окне со спальни увидит, побежит к нему. Наконец-то тепло, без страха своего убийцу обнимет, а тот даже поцелует. Чонгук ведь очень этого хочет. Это его исцелит от пустоты, которую он познал за эти два месяца, а всё потому, что был без омеги, дышать не умел.       Им общую глотку перекрыли, пальцами в горло вцепились и вдохнуть не давали, потому что они друг от друга очень далеко, а это убивает. Все внутренности в клубок сворачивает, разорваться заставляет. Это очень мучительно, а всё потому, что рядом нет того, кого так хочет видеть Тэхён. Он по его «малыш» грустит. С его уст это как лекарство звучит, очень приятно. Омега опасность рядом с ним чувствует, а ещё что-то новое, что за эти два месяца разлуки одиночества познал.       Тэхён по ночному небу видит, что совсем скоро будет зима. Не то, что через четыре дня декабрь, а то, что он чувствует запах Чонгука, что холод за собой несёт, пустоту и снег. Но Тэхён лишь своей улыбкой, своим существованием растопит этот лёд, что в его душе появился. Ким пустоту своими словами разбавит, а Дьявола выгонит, обязательно. Он любовь свою ему покажет, Дьявол обязательно скроется, потому что не понимает этого чувства — «любовь».       Что оно такое? Тэхён тоже не знал. Но в этом одиночестве, которое два месяца длилось, он познал эти невероятные чувства, что постепенно с каждым днём приходят. Это ломка, при которой так сильно хочешь человека увидеть, себя ему показать, поговорить, хоть на секунду в глаза посмотреть, с его уст в свою сторону что-то услышать. Но в Тэхёне этого всего не было, поэтому он и мучился эти два месяца.       Сейчас у него невыносимая ломка, когда он своей холодной ладонью его щеки коснуться хочет, а потом губ. Но Чонгук обязательно его ладони на свои уста заменит. Он это уже себе пообещал, ведь так же, как и омега, не выдерживает. Тоже ломается, тоже скучает, уже от этой душевной пустоты, которая его в бездну загоняет, умирает. В калач скручивается, от боли кричит, его имя во сне произносит. А потом тихое, такое нежное, что душу греет, «малыш» произносит.       Тэхён отвлекал себя второй месяц на Юнги, помогал ему, но омегу, который в ложь поверил, это не спасало. Две недели он из комнаты своей не выходил, потом ему стало противно спать на постели того, кто его во лжи взять хотел, поэтому переселился к Тэхёну. Теперь Киму гораздо теплее, не так одиноко, когда рядом Юнги.       На третью неделю Юнги говорить начал, улыбаться, нормально пить и есть. Тэхён не отпускал его, не оставлял. К ним и Джин приходил, пирожные приносил, а Юнги с удовольствием их ел. Недавно начал о Чимине говорить, мол, не знаем ли мы или не слышали, когда они все вернутся? Интересоваться начал, у охранников спрашивал, когда они возвращаются. Попозже признался, что не держит зла на него. Да, это убило, ранило его сильно, но пока сам альфа об этом не расскажет, он злиться не будет, но обида очень глубокая.       Юнги всё так же ждёт Чимина, скучает, не может без него. Он уже после своего осознания понял, что они и правда с ним истинные. Почувствовал их кровную связь, но против природы ведь не пойдёшь. Против инстинктов, что рвут душу, хотят к нему. Так его губ коснуться хочется, поцеловать, обнять. Юнги без этого не может, он уже скучает, ломку чувствует. Долго злиться не может, ведь, блять, любит его! Очень! И без ума.       Юнги так хочет его увидеть, чтобы выяснить то, что он в таком ужасе узнал. Но злиться, пока его нет, не может. Он этим себя только убивает, гробит, а это очень больно — иллюзии себе создавать, которые бьют его по почкам, по душе, из неё все соки выпивают, засасывают в бездну и глаза царапают, в которых любовь хранится. А он её ещё Чимину хочет показать. Обида огромная, ведь он понять желает, почему ему ничего не сказали, обманули. Почему во лжи жил, чуть в постель в интимном плане с братом родным не лёг.       Обидно.       Но он борется с этой болью, чтобы не расстраивать себя. Наконец-то альфу дождаться хочет, который всё ему расскажет. Он благодарен Тэхёну, что от страха его избавил, рядом был, помогал, морально спасал. Юнги уже не тёр до крови свою кожу, наоборот, мечтал обнять альфу, чтобы вновь почувствовать на себе его запах, без которого, он это уже понял, жить и дышать не может. За пять дней до декабря он вернулся в комнату Пак Чимина, где ему намного легче было бороться со своими мыслями, которые кричали: «уже не больно?». А он уверенно произносил: «не больно, обидно». Когда в простыни внюхивался, его запахом пропитанные, он кислород получал, оживал, а может даже выживал?       Он так скучает.       Так увидеть его хочет, чтобы обо всём спросить, что знает, а чего не знает. Чтобы больше истины познать об этом грёбанном мире, который в свою жестокость затягивает, в боли топит, а потом в крови купает. Чужой крови...       Сейчас Тэхён в окно смотрит. Уже полночь, луна освещает двор, в котором стоят солдаты, бегают псы. Тэхён поджимает губы, собирается ложиться спать, но из далека в окне видит свет фар. Колону машин, которые начинают приближаться к воротам, нажимать на громкий сигнал, давая знать охране, чтобы открывали.       Тэхён слышит этот громкий звук сирены, он начинает задыхаться, ведь понимает, что его Чонгук вернулся. Тэхён улыбается, ладони ко рту притягивает, чтобы не скулить, закрывает. Слёзы вытирает, потому что сильно сентиментально на это реагирует. Его сердце начинает бешено стучать, ведь у него уже совершенно другие чувства к этому альфе, гораздо большее.       Тэхён надевает на себя накидку, потому что на улице очень похолодало. Ночной ветер вот-вот снег притянет, что покроет кровавую землю белым слоем, на котором кровь будет ещё ярче светить. Омега смотрит в окно, верит, хочет верить, что это его Чонгук едет. Ждёт, пока он покажется, пока увидит его.       Когда во двор въезжает машина, из неё первый выходит Монстр, которого он так хорошо помнит. Ведь в коридоре своими лапами под его вещи лез, тело изучал, омерзительные чувства в омеге вызвал. После него выходит Чимин, который воздух в свои лёгкие вдыхает, улыбаться начинает, когда этот особняк осматривает, ведь где-то в нём Юнги пытается найти. Найдёт, обнимет и обязательно обо всём расскажет.       Потом Хосок, что по углам смотреть начинает, своего омегу увидеть хочет, но не находит. Альфа верит в то, что к нему Джин придёт. Эти тайные встречи только заводят его, но он всё сделает, чтобы миру показать, кто они друг для друга. А пока самое главное — они знают, кто они друг другу. Хосок по особняку взглядом проводит, на балкон пустой смотрит, в надежде его там увидеть. Он так соскучился, эти два месяца почти не дышал, не жил. Единственное, что кислород ему давало — сжёг, и воздух себе перекрыл.       Сейчас он это исправит, внюхается в его шею, водопад воздуха получит. Уже не выживать, а жить начнёт. Это очень заводит Чон Хосока. Он поскорее в объятья омеги хочет, потому что не выдержит, умрёт. Зверь в паху тянет к нему, он сдержаться не может, так хочет увидеть, коснуться. Так его губы желает своими увлажнить, языком с его телом поиграть, поговорить, ведь так по его голосу соскучился. Он понимает, что увидит омегу только после Монстра. Это в нём внутреннего зверя пробуждает, войной на него пойти заставляет, шею ему свернуть и забрать то, что так ему долго принадлежало.       Тэхён всматривается, как двери машины вновь открываются, а из них выходит последний альфа, которого так ждал Тэхён. Такой желанный, такой любимый. Тэхён в его лицо всматривается, что луна освещает. Во дворе солдаты свет включили. Машину в гараж начали завозить, а альфы к дому идти.       Тэхён не выдержит, если не выбежит к нему. Он не хочет больше ждать. Не дождётся, если продолжит сидеть в этой комнате. Он уже задыхается, в клубочек скручивается, чувствует, как каждая косточка ломается, потому что он сдерживает себя, пытается в комнате сидеть в ожидании, но времени нет. Он еле эти два месяца прождал. Это время так долго длилось, как будто в аду, где каждую часть тела, кожу прожигали горячими слитками камня.       Тэхён больше не намерен ждать. Он спускается по ступенькам, бежит на холодную улицу, где наконец-то своего Чонгука встретит, обнимет и с уст его услышит: «малыш» — такое желанное, любимое, привычное. У Тэхёна мурашки по коже, когда он на свежем воздухе оказывается, но желание обнять альфу только вырастает, потому что это единственное место, где он сможет погреться — его руки, в которые так хочет приютиться.       Тэхён с невероятно приятными чувствами бежит к Чону, уже ноги ватными ощущает, почти падает, но попадает ему в руки. Он крепко обнимает, Чонгук его по запаху мгновением узнает, от неожиданности даже не успевает понять, что произошло. На сзади стоящих альф смотрит, где Монстр с Чон Хосоком пристально наблюдают за дальнейшими действиями.       Тэхён в его руки врывается, крепко обнимет, тепло ощущает. Чонгук даже и понять не успел, что произошло, потому что своего малыша не узнаёт, который в уголке всегда прятался, смотреть на него боялся, что-то сказать. Что же с человеком делают два месяца? Это скорее не время, это одиночество в нём, где ты понимаешь, что дышать даже без этого человека не сможешь. Что он твой истинный, тот, с которым жить не страшно, дышать и даже умереть.       Он ведь доверяет ему, даже если это тот, который пули в него пускал, а потом от Монстра спасал. Тэхён так скучал, так полюбил. Разве в одиночестве можно полюбить? Разве это не выдуманные иллюзии, которые человек по своему желанию строит? Обиды потом создаёт себе. То, что помогает выжить.       Но Тэхён не выживает. Он при виде Чонгука живёт, потому что дышать наконец-то может. Потому что альфа рядом. Потому что он здесь — тот, кто так спасает его. Кто, наконец, своим существованием радует, дышать заставляет, улыбаться и плакать.       Тэхён свои слёзы прячет в его груди, в которую так укутывается, потому что там очень тепло, где он может согреться, запахом его подышать, даже если это запах крови. Он их и связал, этот чёртов запах крови. Чонгук понимает, что это чудо греет его своими объятьями, а слезами душу поливает, что уже так сильно что-то чувствовать начала. Всё благодаря одиночеству, в котором он два месяца прожил и понял, как сильно любит этого омегу. Который дышать его заставляет даже на таком большом расстоянии.       Чонгук его к себе притягивает, мурашки по коже бегут, потому что никогда такого не ощущал, потому что никогда его никто не обнимал по своей воли с такой любовью. А ведь генерал Чон это чувствует, как бьётся сердце омеги, как он дышит, как он рыдает ему в грудь, как он скучал понимает. Ведь Чонгук тем же самым эти грёбанные два месяца страдал.       — Малыш, ты чего? — он, наконец слова выговаривает. С трудом, потому что не хочет останавливать, словами своими его отвлекать. Чонгуку ведь приятно, он слышит, как Тэхён дыханием своим ему в груди раны залечивает, дыры пустоты собой наполняет.       — Чонгук, — он глаза от груди отрывает, такие нежные, заплаканные, которые не спали нормально каждый день, потому что у окна всё наблюдали, ждали, скучали.       — Почему ты плачешь, малыш? Я же могу и убить тех, кто заставил тебя рыдать, — он хмурится. Потом своими пальцами ему слёзы вытирает, по макушке ладонью проводит. Взгляд оторвать не может, так соскучился. В своей голове на войне его совсем другого представлял, а когда приехал, он ещё красивее.       — Я сильно скучал, — он глаза морщит, потому что из них вновь слёзы бегут. Чонгук улыбается, мгновением их вытирает. Он эти приятные чувства слышит в его душе, что наружу пробиваются. Это Тэхён в нём их пробуждает, потому что на расстоянии их не было, а рядом с ним — табун эмоций.       — Малыш, ты даже представить себе не можешь, как я скучал, — он его лицо руками обхватывает, так бережно, так нежно, чтобы даже царапины своими дьявольскими когтями на ангельской коже не оставить. Он ему прямо в глаза смотрит, к губам тянется, а омега со страху глаза закрывает, чтобы соблазну в душу не смотреть, чтобы этот грех не ощущать. Но это такая роскошь, что по телу даёт сумасшествия, током пробивает.       Чонгук приближается, так этого хотел. Он верит, что это в нём человека, который даже любить уже умеет, пробудит, заставит его Дьявола из-под кожи вырвать, себя вернуть. Он своими губами его уста накрывает, сминая их так нежно, как только можно, чтобы больно ему не сделать. Так, чтобы на следующий раз омега ещё об этом просил.       Чон своими губами его увлажняет, слюнями питается, такое наслаждение получает, ещё хочет. Дышать уже практически нечем, но они ведь и есть кислород друг для друга. Они не останавливаются, потому что боятся, что когда ослабят хватку, отстранятся, то умрут. Потому что нашли то место, которое исцеление друг для друга.       А особенно Чонгук для себя. Он этим два месяца бредил, мечтал спасение найти в его губах. Он в них его и нашёл. А сейчас блаженство даже ощущает, чувствует, как всё нутро от темноты избавляется, а этот омега любовью плоть наполняет, кислородом, добротой.       А он ведь его Панацея.       Чонгук его защищал, берёг, чтобы исцелиться, а получил в два раза больше. Не только спасение для себя, души своей, а и того, кому он сердце в заложники своё отдаст. Ведь он познал любовь, он её чувствует, он её хочет. А всё потому, что рядом его малыш, рядом Тэхён, у которого багаж чувств, которые он по поцелую Чонгуку передаёт. В это время его внутренний голодный Дьявол пытается болью и смертью чужой насытиться. Но, думая, что это грешный соблазн, удовольствием балуется, он ведь понимает, что это самая настоящая любовь.       Тэхён Дьявола из него вырывает — это совсем не больно, без крови, потому что малыш это с поцелуем делает, давая наслаждение Чонгуку. Который бы ещё в свою душу Дьяволов, Монстров, Зверей пустил, чтобы Тэхён ещё так выгонял из него эту нечисть, целуя в губы, давая новый кислород, новую жизнь, в которой есть лишь он и его малыш — Тэхён. Которого он уже никому не отдаст, никогда не тронет, ведь обещал. Больно не сделает, Монстру в руки не даст, потому что мгновением их отрубит.       Чонгук от нехватки воздуха отстраняется, первым сдаётся, а Тэхён бы ещё поплавал и тонул в его губах, потому что от этого бешенного сердцебиения воздержаться не может. Так ещё его губ хочет. Тэхён на ровном месте устоять не может, от нехватки воздуха головокружение чувствует, как будто стакан вина выпил. Вновь ему в руки падает, на этот раз Чонгук крепче держит, улыбается ему. А Тэхён насладиться не может, потому что впервые его такую желанную, самую настоящую улыбку видит.       — Ну хватит, прекращайте, не могу на это мыло смотреть. Лучше пойду выпью вина, пока не отобрал омегу у тебя, ведь тоже так на своих губах его почувствовать хочу, дразните меня, — Монстр простоял минут пять, наблюдая с Хосоком за тем, как они целовались. Он, косо посматривая на Тэхёна, идёт в особняк, на что слышит в свою очередь, жгучие слова от Чонгука, что своей речью даёт знать Тэхёну — никому в руки передавать его не будет. Даёт знать своему малышу, что он ему принадлежит.       — Беги-беги, пока твоего омегу не украли, — Чонгук на Хосока косо глядит, давая знать, что от него каких-то подколов слышать не хочет. Он этим поцелуем им дал знать, чей омега, а самое главное — себе дал знать, что любить умеет. А эту любовь Тэхёну подарить хочет.       — У моего омеги метка есть, к нему никто даже пальцем не дотронется. А если посмеет, голову под своими ногами потеряет. Смотри, чтобы ты на своём малыше мои зубы скоро не увидел, потому что я люблю кусаться, я ведь Монстр, что под детскими кроватями сидит, — он к нему лицом разворачивается, демонстративно клыки свои показывает, а потом рычит, как тигр, смеётся себе под нос и уходит. Чонгук лишь в своей голове произносит: «ты Монстр, что в могиле скоро гнить будет». Он заставляет Чонгука ощущать раздражение. Но, чувствуя чужие ладони на своих губах, которые сразу проглотить хочется, он теряет рассудок, о Монстре забывает, омегу к себе на руки берёт и в дом несёт. А на улице уже падают снежинки, что на лице у Тэхёна располагаются, мгновением от его теплоты таят.       — Не позволю даже снежинкам тебя касаться, — он шепчет ему в губы. В дом наконец-то заходит, на руках несёт в их комнату, которая за эти два месяца так Тэхёном пропахла. Это как отдельная газовая камера для генерала Чона, ведь он в ней скорее не задыхается, а наслаждается. Это его не убивает, а исцеляет, к жизни назад возвращает.       — Я хочу, чтобы только ты, — Тэхён его своими руками за шею взял, тот его под ягодицами держит, продолжения в глубоком поцелуе хочет. А Тэхён в его объятьях крепких уснуть, которых так ему не хватало. Он был вынужден спать в холоде, одиночестве целых два вечных месяца.       Хосок им в след смотрит, пошевелиться боится, всё о Джине думает. Уже и страх пропадает, на слова Монстра забивает, скорее, он у себя скоро под ногами голову свою по кускам собирать будет, потому что Хосок заберёт то, что ему по праву принадлежит. Он это обеспечит, лично сбросит с шеи эту морду, что нагло на его плод заглядывается. Подпись на ключицах даже оставил, которая ничего не стоит...       Хосок на балконы вновь смотрит, его не видит. Понимает, что после Монстра брать его будет. Сильно ревнует, губы от нервов кусает, хочет немедленно душ принять, в кровать усадиться, но в мыслях лишь то, как он на себя омегу усаживает. Тот телом своим желанным его греть будет, произносить: «как любит, как ждал, как скучал».       Хосок хочет своё здесь и сейчас.       Омега для Монстра лишь как мясо, которое тот на ужин себе возьмёт, покусает и не доест. А огрызки Хосок доедать будет, но они такие желанные, такие любимые. Он так бережно к ним относится, по кусочкам собирает, а потом в себя вдавливает. Свои кости отдаёт, свою силу, душу, в которой вообще больше ничего, кроме любви к омеге не осталось, лишь жестокость и желание, чтобы забрать свой плод, который семь лет глазами своими выращивал.       Глазами своими поил, поливал, жить давал, потому что пока он существует, тогда и омега дышать умеет. Без него Хосок — ничто. Они друг без друга, как воздух без земли, как огонь без воды. А то что-то другое в любой момент может погубить друг друга. Вода затушить огонь, без воздуха уничтожатся земли. Их жизни на волоске держатся. В руках Монстра, который узнает об этом и затушит их костёр, а потом в землю закопает и воздух перекроет.       А Хосок со своим персиком будет под землёй гнить. Последние его вздохи слышать, сам умирать. Как пятки смерть лижет, будет ощущать, но это лишь личинки, что с тела его любимого к нему полезли, его доедать, уничтожать.       Чон Хосок сотрёт тех, кто хоть пальцем попытается загубить их жизни. Тот, кто тронет его омегу — поплатится жизнью, увидев свою голову, что под ноги упадёт. Джин — его муза, которая к жизни возвращает, дышать заставляет, о прошлом не думать, а лишь будущее создавать просит.       С Джином у него совсем другая жизнь, когда ему даже слёзы пускать хочется, думать о завтра, думать о будущем, но только с этим омегой. Он это «завтра» без него не видит. А когда рядом с ним в постели лежит, Чон Хосок не в потолок, как обычно, смотрит и косяк курит, а в его глаза. Дуреет от его запаха, который любой наркотик заменяет, потому что это гораздо лучше вставляет его запах самых сочных персиков в мире.       Если Хосок дышать без него на расстоянии не может, разве это можно не назвать любовью? Или это проблемы со здоровьем? Почему Монстр дышит? Потому что ему достаточно чужой крови вдохнуть, увидеть территории, которые он к своему миру прибавил, и этого хватит на день. А задыхается только тогда, когда что-то в военных действиях не получается. Он буквально оргазм от экспансии получает, от любви не умеет, потому что в нём её нет.       В нём зависимость к омеге, которого в клетке держит, играет. Он его не любит, но не может без него. Всё потому, что привык жестокостью его баловать, изнутри всё себе забирать, кровь выпивать, наслаждаться, но не от любви, потому что он её никогда не ощущал, не знал. Ведь Монстры не умеют любить, они умеют убивать и получать то, что хотят.       Хосок же Зверь, который без любви не может. Он своего зверя кормит этим омегой, а свою душу — его любовью, и ему этого всё равно мало. Ему всегда будет мало Джина. Он как самый вкусный шоколад, который ешь и ещё хочется. Как самое вкусное вино — пьёшь и дуреешь, ещё хочешь. Как тот желанный кусок хлеба из прошлого, без которого Хосок и дня прожить не может, продолжает под своей подушкой хранить, потому что в нём та нищета всё ещё живёт. И лишь омега её своим богатым роскошным нутром выгоняет.       Хосок так ему о себе рассказать хочет: как добирался к нему, как искал, как кровь проливал, чтобы сюда попасть, как чужую проливал, чтобы его встретить. Он своё, самое сокровенное, кровавое, жестокое рассказать ему хочет. Планы на будущее создавать хочет вместе с ним. Детей от него хочет: омегу, который будет таким же превосходным, как его папа, и альфу, который будет таким же сильным, как отец.       Хосок крутит косяк, закуривает. По всему двору свой ядовитый дым пускает. Он под своими ногами снег замечает, когда, наконец, из транса выходит. Но об омеге, которого у Монстра отобрать хочет, думать не перестаёт. Накуриться жаждет, потому что не сможет, не выдержит мысли о том, что сейчас с его омегой развлекается этот урод, которому голову снести хочется.       Но почему-то Хосок на белом снегу кровь пока свою видит, она капает медленно, потому что его убивают с наслаждением. Косточки в нём ломают, шею скручивают, по сердцу внутри пишут: «больно?». А он отвечает: «Зверь боли не чувствует, он её не знает». Познал...       Как внутри всё на кусочки ломается уже чувствует. Как Зверь, который сам убивать любит, рычит от боли, от какой-то чёртовой любви. А хочет от удовольствия. Рядом с этим омегой рычать, когда в постели с ним. Хосоку хочется забрать своё, к которому он вечность шёл, добирался к этой вершине и получил свою вишенку на торте, которая ему лично принадлежит. Он это сам доказывать будет, а не какая-то чужая метка на теле, которое Хосоку принадлежит.       Он для себя его вымаливал, он для себя его берёг, от каждой царапины охранял, но какой-то Монстр зубами его своими испоганил. А Хосок за это ему голову отрубит, под ноги её пустит. Омегу своего заберёт, к которому вечность добирался. За эти два месяца Хосок больше понял, чем за все семь лет, когда безнадёжно его телом на балконе раз в неделю любовался. От взрыва в паху умирал, так его на самом то деле в своих руках хотел почувствовать, взять, потрогать, губы поцеловать, смазкой своей с ним поделиться.       Этот омега его возбуждает. С этим омегой он о будущем думает. О прошлом в нищете, в крови, в сырости прожил — забывает. С этим омегой он о детях думает, о браке, о себе. Кто он вообще? Убийца? Сама жестокость? Или Зверь? Он будет кем угодно для Джина. Хоть самим Монстром, что подарит более лучшую жизнь, любовь, будущее.       Хосок и есть для него будущее. Хосок для него — желанное «завтра», которое может не наступить.       Потому что в любой момент им воздух перекроют, что под контролем вождя, Монстра...       А в то желанное завтра с этим омегой, им воздух перекроют...

* * *

      Монстр в свою комнату идёт, где уверен, что его ждут. Но он даже не догадывается, что Джин мечтал о том, чтобы альфа даже не возвращался. Чтобы он где-то там сдох, а Хосок вернулся один. Но Монстры живучие, они умирают только от пули в лоб.       Намджун по дороге в подвале бутылку вина берёт, всё по коридору идёт, запах омеги своего меченого пытается вынюхать. Но везде слышит его — чужого малыша, на которого глаз положил. Он даже сейчас его хочет. Когда увидел, как его чужие губы целуют, как он отвечает. Намджун бы также хотел, но знает, что по обоюдному согласию так не будет. Намджуну силой брать надо, тогда лишь всё получится. Намджун привык силой брать всё.       Ким в комнату входит, видит омегу, который что-то читает в такую позднюю ночь. На граммофоне какую-то классику слушает, поэтому даже не знает о том, что Монстр приехал. Из-за мелодии не слышал звуков со двора. А если бы узнал, в объятья Хосоку прыгнул, ведь по нему сильнее соскучился. А за Монстра бы молился, чтобы сдох в своей жестокости, где он прячется, а чужими руками земли получает.       Джин, чай попивая, листает страницы какой-то книги, слушает музыку, не догадываясь, что позади его Монстр стоит, наблюдает. Намджун зубами бутылку открывает, ещё раз со спины омегу своего осматривает, губы облизывает. Не соскучился ни капельки, но инстинкты — да. Внутри пах к нему тянет, его раздеть хочет и зубами в шею вонзиться, ведь от воздержания утомился, хочет в омеге остыть.       — А почему ты меня с такими поцелуями, как Чонгуковый малыш, не встречал? — Намджун не успевает договорить, как омега книжку на пол роняет, со страха подскакивает. Перед собой Монстра видит, что так неожиданно к нему в комнату пробрался. Он от понимания, что это Намджун, тяжело выдыхает, на стул садится.       — Ты напугал меня, — он это с такой болью произносит, потому что понимает, что и Хосок уже в этом особняке есть, одним воздухом с ним дышит. А Джин бы хотел его шеей, Хосок тоже от такой роскоши не отказался бы.       — Настолько страшный? — он рядом садится, два бокала из серванта достаёт, в них красное вино наливает. Омега всё в мыслях о Чоне. Ему так не хочется рядом с этим ублюдком сидеть, который управляет им, как куклой. Сейчас раздеться скажет, его зверя побаловать, удовлетворить.       С Хосоком он себя как вольная птица чувствует, которая клеток не знает, цепей, что шею ему не режут. Лишь пальцы альфы, которого он так любит, так хочет к нему, а не в любовь ложную с Монстром играть. С такой неохотой поддаваться, под него ложиться. Он бы в лапы Хосока прыгнул, но не в пасть этому убийце своей души, любви, жизни, которую он совершенно другому человеку отдал.       — Прости, не знал, что ты приехал. Так бы встретил, как бы ты хотел, — Джин бокал в руки берёт, попивает, от сильно горького спирта глаза закрывает, а потом наслаждение горячее по стенкам глотки ощущает.       — Разденься, — хмурится альфа. Недовольно на него смотрит и думает: «это разве не он должен хотеть меня?». Его забавляет, как омега из себя невинность строит, с таким смущением халат скидывает, под которым уже обнажённым был, ведь ко сну после душа готовился. Как его что-то заставило на чтение и музыку, ведь это единственное, что отвлекало его от мыслей о Хосоке. Он бы умер, думая, что ещё долго будет его ждать. Но всё равно, когда читал, в чужом имени его видел.       — Подойди, — он им как куклой руководит, слюни свои собирает, языком облизывается, когда на его тело смотрит. Взять хочет, изодрать, исцарапать, испортить, изуродовать, потому что оно настолько прекрасное. Хочется, чтобы никто на него не смотрел.       Он в шею внюхивается, когда омега ему на колени садится. Сразу чужие лапы на своём теле ощущает, горячее дыхание, что дорожкой бежит, вызывая табун мурашек по спине. Намджун два месяца хотел его, но больше всего — малыша, который ему не принадлежит. За него Чонгук голову готов любому оторвать. Поэтому Намджун к нему ещё доберётся, немного попозже. Сейчас изучать своё мясо будет, которое на потом оставил, так и не доел.       — От тебя пахнет чужими альфами, гадёныш, — он в его шею ещё сильнее внюхивается, а потом до крови кусает в то место, что уже зажило после когтей, когда душил его. Пальцами глотку пытался достать, вырвать, дыхание ему перекрыть, чтобы он не дышал, а лишь как кукла ему принадлежал.       — Тебе кажется, ты ведь два месяца со сто тысячной армией альф пробыл, не я, — Джин тихо постанывает от боли. От того, что тот сначала приятно губами водил по шее, а потом зубами кровь пустил. Джин не хочет этого, ему не приятно. Он к Хосоку хочет, чтобы альфа его забрал из лап этого мерзавца, из когтей, из клетки.       — Врёшь, подстилающаяся шлюха, — он своими пальцами в его глотку врывается, в глаза смотрит, ложь или правду пытается высмотреть. Омегу это уже не пугает, он привык. Лишь одного хочет, чтобы в эти двери Чон Хосок зашёл, голову снёс этому Монстру и его забрал. Но таких сюжетов не будет. Такое только в сказке бывает, потому что мы сейчас находимся в реальной жизни — в жестокости, которая любит причинять нам боль, до крови, убивать. А мы потом этой кровью умываемся, пытаемся смыть её с лица слезами, но слёзы кровавые.       — Да лучше чужим запахом, чем твоим, урод, — Джин от сжимающихся пальцев на своей шее задыхаться начал, еле выговорив сквозь последнее дыхание. А потом вновь в лёгкие воздуха набрал, когда альфа ещё сильнее за шею взялся.       — Я тебя им напою, сука, — Намджун его на пол бросает, себе под ноги. К нему на корточки опускается, за волосы берёт и к себе поднимает, омерзительно произносит:       — Я тебя в твоей же крови искупаю, ничтожное ты создание, которое волю почувствовало и так со мной говорить себе позволило, — он плюётся в него, к ногам притягивает, показывает, вновь с жестоким смехом кричит:       — Вот где твоё место, — альфа за волосы притягивает, лицом в ноги бьёт, показывает. — У моих ног, мерзавец.       Джин смеётся, ведь ни капельки не боится. Знает его дальнейшие действия, изучил, поэтому не страшно. Как жертва к его стилю привык. Самое жестокое, что он сделал — поставил никому ненужную метку на месте, где обещал поставить Хосок. Это единственное, что так ножом по его сердцу резануло. Оно такой боли ещё никогда не чувствовало.       — Я тебя до боли трахать буду, поверь, — Намджун его к себе притягивает, на постель несёт, бросает, а сам сверху нависает. Тот не упирается, лишь улыбается, потому что не боится, не напугал.       — Поверь, мне не больно, когда трахают. Это только удовольствие приносит, — он ему в зубы смеётся, когда тот за губы кусает до крови. Джин лишь играет, пытается возбудить его, вульгарно стонет.       Намджуна это сильно заводит. Он спиной омегу к себе разворачивает, за горло лапами берётся, ноги разводит и грубо входит, начиная вдавливать его в постель. До тех пор, пока он молить, чтобы тот остановился, не прекратит. Но даже если и просить будет, не прекратит.       Намджун одновременно душит, воздуха не давая. Пальцами своими в глотку лезет, но в голову лишь тот момент с чужим малышом лезет. Это ещё сильнее возбуждает, прёт в него, в такого узкого и желанного лишь для интимного поведения. Джин не для Чон Хосока. Но омега для него как отдельный ад, из которого ему уже не выбраться, потому что много грешил.       — Больно? — наклоняется к нему, жёстко втрахивая в постель, на что омега лишь громко от неприятных ощущений стонет. В кончик подушки зубами вонзился, ведь его в ракушку забивают, органы все в нём переворачивают таким напором. Дышать практически невозможно из-за его лап на шее.       — Нет, — стонет в руку омега, которой он рот прикрыл, чтобы тот задохнулся под ним. Чтобы не дышал чужими запахами, а лишь его, который через вены в руках плывёт, в него вонзается.       — А так? — Намджун из своего кармана нож достаёт, раскрывает его. В остром лезвии себя видит, глаза свои жестокие. Альфа под шею ему суёт, на что Джин лишь вздрагивает, но не верит ему, знает, что тот блефует.       — Тебе не получится сделать мне больно, ублюдок, — смеётся под ним омега, дразнит. На его член сам насаживается, стонет, пытается показать этим, что это его лишь забавляет, а не делает страшно, больно.       — Уверен? — Намджун пошло улыбается, облизывает нож, оставляя на нем свою смазку вперемешку с кровью, что успела на лезвии остаться после того, как он поцарапал омеге щёки. Монстр рукой его рот закрывает, чтобы не было слышно криков, и вонзает ему в ягодицу нож. Джин вздрагивает, голову тянет к хребту, ноет, в его ладонь кричит, кусает. От альфы пощёчину кровавой ладонью получает.       — Больно? — ничего в ответ не слышит, значит, не больно. Но на самом деле омеге невыносимо больно. Он в подушку зубами вгрызается. Монстр думает, что он вновь ничего не чувствует. Поэтому в него до упора входит, грубо втрахивая в постель. Омега под ним как змея от боли выгибается, кричит, а альфа ему рот закрывает, дыхание перекрывая.       — Больно? — ещё грубее произносит, ответ услышать хочет. Пока он ничего не скажет, будет ещё горько мучить, издеваться. Вновь нож вонзает, тело большое, на все конечности хватит.       В ответ тишина, Джин от этой боли даже слова сказать не может, кусает подушку, пытается этим себе легче сделать. Но неприятное биение в правой ягодице и то, как альфа его в постель втрахивает, выбивает, душит, воздуха вдохнуть не даёт, адски больно делает.       Намджун от злости ещё глубже нож вонзает, белая простынь кровью заливается. Из рта омеги сильный крик рекой вырывается. Он на коленках на постели удержаться не может, сейчас от нехватки сил упадёт. Монстр сзади его добивает, доедает, душу пытками мучает, утеху от этого получает. Ещё хочет. От мучений, которые дурному человеку доставляет, он получает удовольствие. Кат, который рубит головы, не так это горько делает. Это совсем быстро и безболезненно, а эти страдания ещё нужно пережить. Пытки ещё нужно выдержать, пока сердце не лопнет от нехватки сил.       Намджун ладонью на ручку ножа надавливает, он ещё глубже заходит, ему на губы брызгает кровь, которую он моментально слизывает, от услады ещё хочет. А омега под ним трясётся, уже умирает от этой боли, хочет услышать от него это: «больно?». Чтобы «да» ответить, он ведь этого и добивается, возможно, после этого он остановит своё зверство.       — Больно? — ещё раз, уже последний раз ему на ухо шепчет. За одно кусает, рычание со стороны омеги вызывает. Он своими пальчиками в простынь вонзается, которая кровавыми брызгами пропиталась. Монстр ведь правду говорил, что в крови его собственной искупает. Этот блеф, это самая настоящая жестокая реальность, в которую лучше верить и поклоняться. Но Джин ведь привык к боли, он её каждый день килограммами ест, а потом к Хосоку идёт, показывает свои раны. А альфа залечивает своей любовью, которая как Панацея для него.       — Да, — кричит омега, ждёт, пока он свою безжалостность прекратит, крови напьётся, жестокость выпустит, потому что за два месяца её некуда было деть. Когда он людей невинных убивал, поэтому на омегу срывается, как всегда. На своей птице, которая в клетке семь лет сидит, от горя умирает, кровью своей захлёбывается.       — А говорил, что нет. Врёшь мне? — он останавливается, выходит из него, кончает на спину. А потом языком по ней проводит, вкус собственной спермы на губах ощущает. В его губы лезет, а тот в трубочку их складывает, с неохотой отвечает, потому что его дурью умываться не хочет.       Намджун на колени падает, в свои руки его ягодицы берёт, встряхивает, на что Джин кричать начинает, ведь он задевает нож, который в нём из-за касания шевелится. Альфа губы облизывает. Слюни, которые капают, в себя тянет, а потом языком к его кровавой ране лезет, которая ещё кровоточит. Он нож языком обводит, кровь вокруг вылизывает, с его ног, постели. Глаза от наслаждения закатывает.       Потом зубами этот нож быстро вынимает, пульсирующую кровь языком останавливает. Омега кричит под ним, рыдает, боль эту невыносимую, что растекается в нём, ощущает. Единственное, чего Джин так сильно хочет сейчас — истечь кровью на этой постели, чтобы прекратить ужасное действие со стороны альфы. Но он настолько бесчеловечный, что даже холодный труп будет продолжать мучить.       Он этот нож в руки берёт, в остром лезвии себя видит. Сквозь капающую кровь её слизывает, а потом в двери бросает. Отлетев, нож в дереве застревает, громкой волной эха по коридору даёт. За дверью два стука слышно, Монстр устало произносит: «входи», и двери открывает напуганный бета, что глаза прикрывает, чтобы, не дай бог, на кого-то посмотреть и без головы остаться.       — Позови Чон Хосока, пускай его отнесёт в комнату генерала Чона, где его малыш с супер способностями живёт. Пусть он кровотечение остановит моему омеге, — Намджун приказным, но очень усталым голосом произносит. Через секунду беты уже след простыл. Альфа с омеги слезает, на ноги встаёт, к ванной комнате идёт, чтобы с себя кровь чужую смыть и собственную похоть.       — Хосок? — в слезах на двери смотрит, в которых бета скрылась. Он улыбается, понимая, что сейчас его наконец-то увидит тот, кто ему эти раны сам исцелять будет.       Похоть — равна смерти.       Любовь — спасению.

* * *

      — Простите, Господин, мне Ким Намджун приказал, чтобы вы к нему поднялись в покои, — бета пару раз перед этим постучала, на что услышала тихое и усталое: «да». Хосок, услышав стук, подумал, что это Джин, поэтому был готов его с объятьями встречать.       — Зачем? — устало перебирая в своих пальцах стакан коньяка, со злостью произносит Хосок, ведь за два месяца он ему все мозги выбил.       — С его омегой что-то случилось. Он хочет, чтобы вы его к омеге Чон Чонгука отнесли, чтобы тот кровотечение остановил, — парень за дверью скрывается. А из комнаты на всех скоростях Хосок выбегает, бету в сторону откидывает, спешит на третий этаж, в комнату своего Джина, которого Монстр вновь калечит.       Чон по коридору летит, на нём лишь один чёрный шёлковый халат, которым он прячет своё одинокое тело. Альфа в комнату врывается, кроме омеги, который на постели кровавой лежит, больше никого не видит. Он на дверь смотрит, из которой нож торчит, а на лезвии сверкает чужая кровь. Хосок и так догадался, чья она.       Альфа к нему подбегает, простынь из-под него вытягивает. Ею же его накрывает, перед этим на рану посмотрев, которая ему дыры в сердце оставила. Альфе очень тяжело смотреть на такого омегу, которому нужна помощь, но только от одного человека в этом мире. Он на его шею смотрит, что вся в зубах чужих. Эти следы, которые так Хосока достают. Он эти зубы сейчас вырвет, только перед этим омегу отнесёт Тэхёну.       Джин впервые за такое долгое время разлуки альфу видит. Тот скучал сильно, невыносимо, а сейчас в таком состоянии омегу видит. Убить этого Монстра хочет за то, что он с этим превосходным омегой сделал, который лишь Хосоку принадлежит. Джин чувствует, как его на руки берут. Он уже даже боли не ощущает, потому что рядом с собой запах слышит, который его исцеляет, кислорода даёт, дышать легче становится. Он от слабости еле свои глаза открывает, к альфей шее тянется. Ему очень хорошо становится, большего ничего не надо.       — Сейчас я тебе помогу, любовь моя, — он его в плечи целует, чувствует, как тот теплом своим делится, как он в его шею воздуха пускает. Хосоку становится очень хорошо. Но лучше, если бы с омегой всё прекрасно было, потому что Хосок из-за этого руки запачкать хочет — убить этого Монстра, что посмел с его Джином такое сделать.       — Хосок? — он от усталости ещё языком шевелит, его лицо рассматривает, всё ещё думает, что ему это мерещится. Возможно, это его фантазия. Он боли даже не ощущает, лишь тепло альфы, который крепко держит его, по коридорам несёт, к себе прижимает, так нежно произносит «любовь моя».       — Тихо-тихо, сейчас тебе станет легче, подожди немного, — он его аккуратно несёт, ягодицу на трогает, чтобы Джин не закричал от этой невыносимой боли.       — Я больше не хочу ждать, — Джин его к себе притягивает. Хосок на минуту приостанавливается, его губы на своих чует. Так приятно в теле становится, как омега его уста сминает. Но тот щекой к его притрагивается и понимает, что у того жар. Вмиг отстраняется и мчится к Чонгуку, который со своим малышом.       — Сейчас тебе твой друг поможет, я обещаю, — по коридору несёт, на второй этаж спускается, где комната Чонгука с Тэхёном находится. Джину становится плохо, в его голове очень много вертолётов летает. Он сильно перенервничал, эту боль невыносимую терпел, а сейчас это всё боком вылезает.       — Остановись, — сквозь неровное дыхание произносит омега, а Хосок, всё равно его не слушая, несёт на руках, ещё немного осталось.       — Хосок! Остановись! — у омеги голова кружится. Его зрачки закатываются, вот-вот и сознание потеряет. Но альфа это замечает, останавливается. На Кима смотрит, который на ноги просится своими действиями, на что Хосок нежеланно, но ставит его. Ведь видит, как омега посинел, ему очень плохо, желание рвоты в организме просыпается.       — Джин, нам ещё чуть-чуть осталось, прошу, — он руку ему свою подаёт, но тот игнорирует. Одной ладонью простынь придерживает на своём обнажённом теле, а второй — губы свои держит. Его сейчас стошнит, но он на ногах пытается устоять. В голове невыносимо кружится, тяжесть в глотке ощущается.       — Не смотри, — он ему в глаза смотрит, плачет, его синие синяки под глазами из-за лопнувших сосудов, из-за боли, Хосоку больно делают. Он бы поскорее его к Тэхёну отнёс, чтобы помочь тому, кто так дорог для него. Он жизнь за него готов отдать. За него Монстра, который такую чертовщину с его омегой сделал, убить. Намджун обязательно под ногами голову свою увидит, такой же кровью умоется. Хосок его по кускам рубить будет, а потом псам своим отдаст. Такое не кому не нужное прогнившее мясо.       Хосок продолжает на него смотреть, боится, что омега потеряет сознание. Хочет рядом быть и быстро среагировать, чтобы он через открытый балкон в коридоре на асфальт внизу не упал. Хосок смотрит, хочет помочь. К нему подходит, желает успокоить, слёзы вытереть. Дать знать, что он не враг, что он не Монстр. Он — любовь его.       — Хосок! Отвернись! — он в слезах своих кровавых умывается, на колени падает. Видит, как Хосок всё равно к нему подбегает, а Джина на пол рвёт. Омега рыдает, всё ещё продолжает кричать на альфу, чтобы он не смотрел. Кулаками об пол бьётся, где-то спрятаться ото всех мечтает, но не от Хосока. Он ему не позволит, он его в свои руки заберёт, погреет, любовью накормит, исцелит.       — Я никуда не уйду, никуда не отвернусь, глаза не закрою, я буду рядом! Даже в таких моментах, Сокджин! — он ему слёзы вытирает, губы от грязи, к себе на руки вновь берёт.       — Я не хочу, чтобы ты меня в таком состоянии видел, после лап этого урода. Я не хочу выглядеть слабым, Хосок, — он с мокрым лицом ему в глаза с мольбой смотрит. Просит спасти, но в то же время уйти. Однако всё равно к нему на руки лезет, к шее тянется, внюхивается в неё, воздух там ищет, помогает.       — Я всё равно тебя люблю, Джин, — он на него с любовью смотрит. Из себя ему эту нежность передаёт, даёт почувствовать, как альфа соскучился, как любит, как он дорожит им. Поэтому всё сделает, чтобы спасти его, чтобы помочь и отомстить. Он знает, что скоро вождя для мира не будет, скоро войны не будет, потому что он войной на этого вождя пойдёт, обезглавит его. Монстра из-под кровати достанет, чтобы прекратил своей жестокостью пугать. Чон всех от него спасёт, и будут его называть героем, который против Монстра пошёл. Против своего вождя, который своей правой руке, своему щиту доверял.       Но он отобрал у него омегу. Он покусился на жизнь его Джульетты. Поэтому будет за это наказан. Одной смертью спасёт весь мир. Одной смертью подарит им с омегой любовь.       — Я всё равно тебя сильнее, Чон Хосок, — он последний раз ему улыбается и на руках альфы отключается, спит... Хосок ещё никогда так не боялся. По дороге пульс у него на шее нащупывает, слышит, как бьётся его сердце, успокаивается и врывается в чужую комнату, неся на своих руках свою любовь.       Джульетту, за которую он скрутит голову Ромео.

* * *

      Чонгук в комнату Тэхёна вносит, аккуратно его на постель кладёт, с себя вещи снимает: тяжёлый бронежилет, перчатки, рюкзак, в котором уже не так много оружия, не так много гранат, потому что всё то пошло на убийства невиновных. Чонгук с себя чёрную блузку снимает, которая под верхними слоями бронебойных курток была. Оставляя свой верх обнажённым, где много шрамов окрашивают его невероятно красивое тело, подкачанное. Тэхён от неловкости и такой близости глаза отводит, но мечтает посмотреть ещё раз.       — Я в душ, малыш. Обещаю, что вернусь быстро, — он ему улыбку дарит, на что Тэхён, ещё стесняясь, взгляд свой подымает. Обжигает своими глазами тело, но хотел бы руками. От этих мыслей ему не по себе становится. Их тот длинный поцелуй вспоминает, ещё хочет, слышать его нежное «малыш», которое сердце и душу греет.       — Можно с тобой? — не долго думая, произносит Тэхён. На что вызывает бешено удивленный взгляд от Чонгука. Альфа губы поджимает, задумывается, а потом со смехом выпаливает:       — Конечно, — Тэхён к нему на ногах ватных идёт. На часах уже следующий день, глубокая ночь, когда Тэхён всё так же продолжал ждать своего Чонгука, без которого ему дышать было тяжело. Дождался...        Малыш своего альфу дождался.       — Давай мне руку, чтобы не боялся, — он смеётся ему в лицо. А Тэхён ещё сильнее смущается, его ладонь в свою принимает. По шагам альфы идёт, не хочет отпускать. Уже надоело ждать, поэтому с этого момента даже в душ с ним хочет, потому что больше ни одной секунды разлуки не выдержит. Не сможет, задохнётся.       Они вдвое в ванную заходят, Чонгук напор в душе включает. Горячая вода под ноги вытекает, брызгает в их лица, которые любовью пахнут. Чонгук, оставаясь в одних военных штанах, смотрит на Тэхёна, который неуверенно ручки свои подымает. Даёт знать Чонгуку, чтобы тот свитер с него снял, что на нём был, когда к Чонгуку на встречу бежал.       Чон касается ткани, стягивает через голову, оставляя омегу голышом. Низ Тэхён сам снял, от стеснения прикрываясь руками. Он на альфу смотрел, что тоже одежду снял, оставляя себя обнажённым. Тэхён туда даже не смотрел, боялся. Лишь подтянутую грудь, пресс глазами обжигал, ниже побоялся смотреть. Сам и так краской заливался из-за того, что впервые с голым альфой и сам обнажённый стоит.       — Ручку, малыш, — Чонгук первый под горячую струю воды встаёт, омеге руку свою подаёт. Тот хватается за неё, как за последнюю соломинку. Вмиг дыхание реже становится, из-за попадания воды на тело, как будто табун мурашек по коже пробежался. Но на самом деле, это были руки Чонгука, которые его спины случайно коснулись.       — Не страшно? — Чон очень близко возле него, в его уста дышит, а Тэхён в его. Эта близость уже не пугает, она сильнее согревает, чем эта вода, которая на их плоть падает.       — С тобой нет, — Тэхён наконец-то взгляд свой поднимает, в его единый глаз смотрит, что ещё никогда такой теплоты, любви не показывал. А Тэхён это видит. Чонгук аж сияет, когда своего малыша, наконец, видит. Его душа успокоилась, когда узнала, что с ним всё хорошо, что он рядом. Чонгуку большего и не надо.       — Я скучал, малыш, — он своими пальцами его щеки касается. Омега сильно вздрагивает, что лишь забавляет альфу. Он продолжает касаться, на следующий раз омеге уже становится приятней и он хочет ещё, ещё, ещё. С его уст это «малыш» слышать, которое как мёдом по ушам — огромное наслаждение приносит.       — Я сильнее, — он наконец-то уже не боится, свою голову на плечо кладёт. Видит, как капли воды по его спине плывут. Омега ими играется, пальчиками проводит, Чонгуку приятно делает. Чон бы вечность его руки на своём теле хотел ощущать, это каждый шрам на плоти заживляет, исцеляет.       — Я впервые в своей жизни не хотел убивать гражданских. Сначала этого не делал, пока Монстр не начал угрожать тобой. Я о тебе думал и не хотел убивать никого, Тэхён, — он его к себе притягивает, его голую спину поглаживает, сердцебиение чувствует.       — Я горжусь тобой, Чонгук. Человек может исцелить кого-то, но может и погубить, только второй сам должен выбрать, что из этого ему подходит. Ты выбрал свой путь, — Тэхён отстраняется, уже не боится, открыто на него смотрит. Даже вниз глазком посматривает, в краску заливается, но потом свои глаза на его пресс сосредоточивает. Ему очень хочется ладонью коснуться, потрогать, ощутить его силу, его плоть такую желанную.       — Ты мой путь, малыш, — Чонгук замечает его заинтересованность, улыбается, не может глаз от него отвести. Наблюдает, думает, решится ли на это наивный, скромный омега? Нет. Он слишком желанный. Поэтому Чонгук сам его ладонь в свою берёт и к себе притягивает. Сначала по сильной мускулистой груди водит, на пару секунд у сердца останавливает, давая знать, что оно уже что-то чувствовать умеет. А потом к прессу тянет, останавливая, водит по нему. Тэхён тяжело сглатывает, в ногах трясётся, контролировать себя не может.       — Лучше бы эти шрамы были от тебя, чем от тех Монстров, которые меня в Дьявола превратили, — он наблюдает за тем, как омега шрамов касается, каждый осматривает, поглаживает, сопереживает, тоже какую-то боль чувствует.       — У меня тоже есть один шрам, — Тэхён вмиг замолкает, вспоминая, от кого у него этот шрам. Вдохнуть боится, задеть чувства Чонгука, но тот лишь своими пальцами к его груди прикасается, этот шрам обводит, а потом приближается, целует. Тэхён дрожит, тяжело дышит, но от повтора не отказался бы. Невероятно.       — Единственная причина, по которой я тебя не заслуживаю, малыш, — он в шею его целует, а потом в губы. Тэхён очень долго этого ждал. Принимает его, шею руками обнимает. Омега тихо шепчет в губы сквозь поцелуй:       — Если бы не это, нас бы судьба и не свела. Я спасаю твою душу от зла, а ты спасаешь мою от боли, — Тэхён дальше его целует, альфа языком блуждает по ним, нежно сминая, чувствуя невероятные эмоции. Внутри всё бушует, на мелкие кусочки ломается. Но это приятные ощущения, очень, что хочется ещё, ещё, ещё.       — Малыш, — протяжно тянет Чонгук, не выдерживая, на руки его подхватывает. Воду выключает, несёт в комнату, на постель кладёт, сверху нависает, целовать начинает. Вся влага с их тел в простыни впитывается. Они от жары друг друга высыхают и заново потеют.       — Я достану ещё покрывал, чтобы нам не было холодно. За окнами уже горы снега насыпало, — он его в носик целует, с такой неохотой с него слезает. Возбуждение своё чувствует, от желания умирает, Дьявол душу рвёт. Альфа к шкафу подходит и быстро два пледа хватает, возвращаясь к Тэхёну обратно. Но замирает на секунду, видит, как он сладко спит, обнимая подушку. Поэтому Чонгук ревнует, пледами его укрывает, рядом ложится. Подушку у него отбирает и вместо неё себя подставляет.       — Лю... — он дальше выговорить не может, не умеет, не знает как. Но это чувство уже есть, он просто не осознал. Это не привязанность, это что-то гораздо больше.       Да. Он его точно лю...

* * *

      — Чон Чонгук! — ногой двери чужие открывает, спиной включатель света нащупывает. Помещение ярким огнём освещается.       Хосок видит, как Чонгук в шее омеги своего спит, обнимая, а тот в его волосах сопит. Альфа своего омегу на руках продолжает держать, который без сознания, кровью истекает. Чонгук от яркого света в глаз просыпается, от Тэхёна отстраняется, что крепким сном уснул. Он на локти привстаёт, комнату осматривает и останавливается на Хосоке, который в руках своего омегу держит. Совсем голого, которого хоть немного белая простынь прикрывает, она от крови уже просвечивать начинает.       — Что произошло? — тот с постели встаёт, понимая, что он совершенно голый, в ванную комнату идёт, чтобы халат чёрный надеть.       — О нет, только не говори, что ты с этим омегой, — он на Чонгука смотрит, тот тело уже своё прикрыл, которым только что по комнате светил.       — Что с омегой Монстра? — он его осматривает, видит кровавые следы, синие круги под глазами. Омегу без сознания полностью обводит краем глаза, пытается понять, что с ним не так и почему в такой час он посмел войти в его комнату, нарушить их с малышом сон, выгнать его с постели, из тёплых объятий Тэхёна.       — Он не омега Монстра, слепой урод, — Хосок ищет глазами, куда бы положить Джина. Чонгук на кожаный диван глазом показывает, на что альфа укладывает и идёт к Чонгуку рассказывать, ведь омеге срочно нужна помощь.       — У него жар, он потерял сознание, а перед этим его хорошо стошнило. Намджун ему нож вонзил, нужна помощь, — Хосок на Тэхёна косит, что так мило сопит. Но Чонгук злобным взглядом даёт знать, что не разбудит своего малыша ради ублюдка, что ради своей забавы эти два месяца с бедным омегой поиграл. Если это его омега, пускай он им и занимается. А если же Монстра, тогда это его проблемы, но не Хосока.       — Он спит, — Чонгук на расплывающееся от злости и одновременно разочарования лицо Хосока смотрит. Альфа рядом, у ног своего омеги сидит, за руку его держит, боится за него, переживает.       — Меня сам Монстр к тебе и твоему малышу послал, чтобы он остановил кровь, — Хосок приподнимает простынь, показывая Чонгуку рану, чтобы тот понял серьёзность повреждения и пробудил Тэхёна, который лучше всех знает, что делать. Когда Чон видит ранение, он мгновением глаз закрывает, чтобы на чужого обнаженного омегу не смотреть.       — Я сейчас его разбужу, — Чонгук к Тэхёну подходит, пальцами по его щеке нежно проводит, разбудить пытается, но так не хочет. Омега очень хорошо спит.       — Малыш, — тихо шепчет ему Чонгук, на что омега от одного его «малыш» просыпается. Сонно к нему тянется, скулит от того, что спина онемела. В глаз Чонгуковый всматривается, вокруг свет видит, что глаза режет. На локти привстаёт, пытается понять, что происходит.       — Что случилось? — он по сторонам смотрит, а потом Хосока замечает, который нервно пальцами в кожаный диван вонзается. Альфа в ответ на Тэхёна смотрит, скулы кусает. Сам его из постели готов достать, чтобы тот, наконец, помог Джину. Тэхён, когда чужого альфу в помещении видит, от страха к Чонгуку притягивается, за его спиной прячется, боится.       — Малыш, ты чего? Он тебя не тронет, ему помощь нужна, — Чонгук по сторонам хоть какую-то вещь омеги ищет, потому что вспомнил, что он под покрывалами полностью голый. Поэтому подаёт ему свою черную блузку и его штаны, он своей спиной его закрывает, чтобы тот в одеялах быстро оделся. Тэхён сонно это делает, чтобы поскорее понять, какая именно помощь нужна этому альфе. Но Ким его боится, ведь он делает больно Чонгуку. Тот кормит его дурью, чтобы Чон убивал своего пробудившегося человека в душе.       — Он тоже голый? — удивляется Хосок, не веря в то, что у них что-то могло быть, и омега остался жив, здоров. Вообще не верит, что Чонгук может кого-то полюбить и не трахнуть, а любовью заняться. Привязанность Чонгука к этому омеге Хосока напрягает, как и Монстра. Они ведь все думали, что это на пару дней, просто поиграется с ним Дьявол и прикончит, даже сам Чонгук так думал, пока не посмотрел в его глаза и не увидел там своё будущее.       — Твой омега с твоей постели голый тут оказался или с Монстра? — пытается закрыть рот альфе, что достаёт Чонгука. При этом заставляет краснеть его малыша, который не обязан ничего делать для этого Зверя. Но Тэхён так не считает. Во-первых, это его друг, во-вторых, он не зверь, поможет даже Хосоку, если тот от пуль будет кровью истекать.       А Чонгук просто ревнует, не хочет его ни с кем делить. Не хочет, чтобы Ким с кем-то ещё своей добротой делился. Но в Тэхёне этой доброты на всех хватит, даже если он угробит себя этим, он всё отдаст. Всё, что у него осталось.       — По больному режешь, — закатывает глаза Хосок, смотря, как к нему на ватных ножках Тэхён перебирается, а потом в ужасе волноваться начинает, когда Джина под кровавой простынёй видит. Рану осматривает сквозь кровавое пятно, которое сочится, и пятна на кожаном диване оставляет.       — Что ты с ним сделал? — он с болью, но одновременно и с огорчением на альфу смотрит, которого Джин так любит, так ждал, так скучал. О нём всё Тэхёну рассказывал днями, как дышать без него не может.       — Это не я, малыш. Это тот, кто эту метку ему поставил. Ты в тот раз ему тоже помогал, помнишь? — он внимание Чонгука привлекает, что упёрся в стенку, наблюдая, а особенно за своим омегой. Он злиться начал, когда с уст Хосока «малыш» услышал, ведь только он имеет право его так называть, к нему так обращаться, ведь омега его. Ему принадлежит.       — Мне нужен спирт, бинты, перевязки, где это всё? — Тэхён пальцами делает отверстие на первое время, чтобы осмотреть ранение, потому что не хочет при двух альфах снимать с Джина прикрытие. Лишь тогда, когда они уйдут.       — Я сейчас принесу, — Чонгук из комнаты выходит, чтобы в комнату бет спуститься, в которой есть всё. Через пару минут он приходит с сумкой, со всем необходимым.       — У него жар, по всей видимости, рвота была. Главный вопрос — чем было нанесено ранение? — Тэхён принимает сумку от Чонгука, открывает её, спирт ищет нашатырный, чтобы омегу разбудить, потому что не сможет ему помочь, когда он в отключке. Он должен знать, где ему больно, чтобы сильно не зажать, не пережать.       — Нож. Ебаный нож, который я лично в сердце вставлю Монстру, — Хосок рядом стоит, наблюдает. Тэхён глазами просит отойти, не мешать ему, ведь Киму не по себе, когда два альфы рассматривают чужого омегу, полностью обнажённого.       — Нож был ржавым, это вызвало жар и рвоту. Инфекция зашла, нужно обработать рану, чтобы не было сепсиса. А ещё проколоть курс антибиотиков, в вашем случае — морфин. Он поборет инфекцию, через неделю уже будет здоров, — Тэхён подходит к умывальнику и руки ополаскивает, на Хосока смотрит, который с такой надеждой в Тэхёна верит. До конца жизни будет за своего омегу должен, лишь бы он помог, не дал получить заражение крови, всё вовремя сделал.       — Только я вас обоих попрошу: зайдите за мою спину, сядьте и не смотрите. Мне его разбудить понадобится, он себя может неловко чувствовать, потому что его оголить нужно, — Тэхён на них смотрит, а альфы покорно выполняют его просьбу. Хосок от волнения уже все губы искусал, когтями в стул впился, а Чонгук рядом присел.       — А ты представь, что будет, если Монстр о вас узнает? Если он такие страшные вещи просто так с ним делает, — ещё сильнее решил добить Чонгук альфу, который за своего омегу боится, переживает.       — Что будет? Я его убью, — уверенно говорит Хосок, смотря как Тэхён флакон с сильным содержимым и ядовитым запахом к Джину подносит. На что омега кашлять начинает и в себя приходить.       — Всё хорошо, Джин. Ты сейчас должен будешь мне немного помочь. Я буду капать на твою рану спирт, а ты говорить, когда больно. Потом также, когда перевязывать буду, — Тэхён спокойно произносит, чтобы омегу не напугать, который и так шок получил из-за сильной боли, а сознание потерял из-за нехватки сил.       — Тэхён? Почему сразу нельзя обезболить? Тэхён, мне очень больно, прошу, не делай мне ещё больнее, не надо спиртом, — Джин от паники встать пытается, но Хосок не выдерживает и к нему подбегает. Ведь лишь он сейчас помочь может, поддержать, если будет рядом.       — Я здесь, Джин, тебе больно не будет, я рядом, — он его за руку берёт, крепко сжимает, целует. Тот слезами умывается, немного легче становится, когда рядом Хосока видит. Головой машет, давая Тэхёну знать, что он готов.       — Зажми зубами, — омега деревянный молоточек в медицинской сумке находит и омеге передаёт, который сильно в зубах сжимает, уже от боли дёргается.       Тэхён с него полностью простынь снимает, в сторону откидывает. В рану всматривается, что больше ныть начала, чем кровоточить. Вокруг всё посинело из-за сильного пореза. Он, смотря на Джина, который глазами говорит, что готов, открывает флакон со спиртом и резко выливает на рану. Джин, сдавливая до ломки зубов это дерево, кричит сквозь зубы, а Хосок сильнее его руку в своей сжимает, не отпускает.       — Молодец, теперь мне перемотать крепко нужно. Это будет ещё больнее, потому что перевязка будет сдавливать твою рану. А после, уже от боли и кровотечения сделаю укол, потерпишь? — он ему улыбается, на что Джину не так страшно становится. Омега ему верит, губы кусая, машет головой и в зубах продолжает держать дерево. Джин на Хосока смотрит, который в руку его целует.       Тэхён стерильным бинтом первый слой накладывает, который покрывается красными пятнами из-за сочащейся раны. Вторым слоем обматывает, на что лежавший омега ещё сильнее вопить начинает. Он чувствует, как с его лба пот каплями стекает, как он горит, как в голове кружится от этой боли. Но Хосок настолько крепко держит за руку, что омега точно не упадёт, потому что альфа его не отпустит. Тэхён ещё третий слой наматывает, очень сильно завязывает и к шприцу тянется, чтобы закончить — избавить от боли и жара омегу и усыпить.       — В сумке нет морфия, — испуганно произносит Тэхён, смотря на Хосока, а потом и на Чонгука, который тонет в его добрых и чистых глазах.       — У меня есть в подземке, — Хосок руку опускает Джиновую, чтобы быстро спуститься и найти колбу, которых у него тьма. Он их берёт ящиками в багажник, когда они едут на какую-то зачистку, операцию, чтобы колоть тех, кто боится, ибо же, кто забьётся в панику. Выдаёт солдатам по колбе, чтобы если их ранят, они уколют себя и избавятся от боли, и можно дальше идти в бой. Ещё Хосок для себя морфий применяет, когда его грызут мысли о прошлом, хватается за голову паника, психологическое расстройство. Он борется с ним благодаря одной дозе наркотика, что избавляет его от сомнений, жестоких мыслей.       — Не то, чем вы колите Пак Чимина, — указывает ему Тэхён, ведь это совсем другой наркотик. Это самая жестокая дурь, что убивает изнутри человека, на утро ещё больнее делает.       — У меня есть морфий, — уверяет его Хосок и скрывается за дверью. Через пару минут прибегает с несколькими колбами, передаёт их Тэхёну, а он мгновением набирает шприц, опустошая его от воздуха. Он берёт в пальцы кожу на плече омеги и вкалывает шприц, медленно нажимая на напор, что пускает под кожу своё содержимое.       — Теперь ему нужен покой. Пускай поспит, к утру температура должна уйти. Боль ещё будет, даже сильнее, поэтому пару дней проколоть его нужно, чтобы температура не подымалась, — Тэхён из шкафы чистый плед достаёт, Джина в нём укутывает, прячет его тело и позволяет Хосоку на руки к себе взять, унося в свою комнату.       — За спасение жизни моего омеги даже спасибо скажу, — он потирает своей рукой плечо Тэхёна, с такой благодарностью смотрит на него, восхищается, ведь в нём большой потенциал. Омега хорошо справляется, но до этого, пока сюда не привезли, он многим жизнь спас. А ситуации и пациенты были разные, с более страшными и жестокими ранениями.       — Спокойной ночи, малыш, — одним глазком подмигивает ему Хосок и, держа на своих руках засыпающего омегу, скрывается за дверью. Пока в это время Чонгук губы до крови кусал от его наглого «малыш» в сторону его Тэхёна, что аж засмущался и краской залился. Он устало протёр спиртом диван от крови, помыл руки и упал на постель, слыша шаги в свою сторону. Рядом Чонгук приседает, ладонь его поглаживает, восхищается, как этим руками он жизни спасает. Но самое главное — как Тэхён своей душой и добротой Чонгука спасает, исцеляет, как Панацея.       Тэхён сильно скулить вмиг начинает, от боли внизу живота скручивается, коленки кусает, чтобы не зарыдать. Чонгук в непонимании пытается узнать, ближе пододвигается, но Тэхён личико своё в ноги прячет, тяжело дышит, ноет себе под нос, молчит и ничего не говорит.       — Малыш?! — обеспокоенно зовёт, поднимает его Чонгук. Себе на руки берёт, в глаза смотрит, на что Тэхён испуганно произносит: «больно». А Чонгуку от этого ещё больнее становится. На месте, где омега лежал и от боли скручивался калачиком, Чонгук видит влажное пятно, а по комнате специфичный, очень яркий, вкусный, прекрасный, любимый запах Чонгука разносится — малина. В Чоне все внутренности переворачиваются. Он глаз закатывает, от наслаждения еле сдерживает себя. Дикое желание, которое в паху чувствует, все демоны в нём кричат, что близости с омегой хотят. Да и сам Чонгук кричит, но в своих мыслях, не хочет омегу напугать.       — Мне уйти? — Чонгук не хочет делать ему больно, делать это так, потому что природа так захотела. Он хочет, чтобы сам омега об этом у него попросил. Насильно больше никогда никого не возьмёт. Малыша только по любви, только взаимно.       — Нет, — шепчет омега. От боли, как змея, выгибается на коленях альфы. О его возбуждение трётся, а Чонгуку вообще крышу сносит.       Тогда альфа останется. Поцелует его, вновь разденет, от боли избавит, подарит лишь любовь.       Чонгук впервые её познает. Это ведь не просто трахнуть — это заняться любовью. А он умеет, потому что любит, потому что изведал её благодаря этому омеге, малышу, который воскрешает в нём всё живое, что было мертво в душе все эти семь лет мучений.       Их тела сойдутся и познают любовь...