Overlord

      Чонгук не терпит. Он хочет, он чувствует, как его Зверь тянется. Как к омеге прикоснуться хочет. Чонгук губами своими к нему лезет, а Тэхён не боится, принимает. Тоже его уста на своих почувствовать хочет, ещё, ещё, ещё, пока боль не пройдёт.       Тэхён его щёки в свои ладони берёт, на себя тянет, а Чонгук над ним нависает. Тэхёна под себя устраивает, целовать начинает так, как ещё никогда не умел. Омега в его губах покой пытается найти, но находит лишь жар, что мурашками по его коже бежит, плоть его возбуждает, кричит, что любви хочет. Альфа языком шею вылизывает, внюхивается, кислород там ищет, удовольствие нереальное получает.       Он ещё никогда так не любил. Он ещё никогда так не умел.       Этот омега альфу с ума сводит. Чон с него одежду сорвать хочет, оставить совсем обнажённого, ведь его тело — самое прекрасное, что есть в жизни альфы. Конечно же, после губ омеги. Чонгук в его устах купается, а потом в шее. Ким скулит под ним, трясётся. Он своим сильным запахом альфу возбуждает, кричит ему: возьми. Тэхён пальчиками за простынь цепляется, от головокружения из-за такого напряжения, возбуждения не может на месте оставаться. Как змея под Чоном извивается. Он его целует, дыхание в его плоть даёт.       — Малыш, я хочу тебя, — Чонгук его к себе тянет, на лицо такое же возбуждённое смотрит, что кричит: «я тоже хочу».       Тэхён, тяжело дыша, губы свои кусает. Не знает, куда податься, одного лишь хочет — того, что и этот альфа, который своими действиями крышу им обоим сносит. От желания совсем скоро с ума сойдут. Чонгук не спешит, лишь языком и губами работает. Его руки, щёки, шею целует, губами целует, потому что зубами боится сделать больно, а он от дикого желания может больно укусить. Альфа пальцами по его губам плавает, а потом своими накрывает. С губами его играет, а потом языком. Тэхён ещё никогда таких ощущений не получал, не чувствовал.       Чонгук медлит, издевается одновременно и над собой, и над омегой. Сильное желание вызывает, ещё чуть-чуть и Тэхён сам к нему попросится, а Чонгук не спешит. Ведь разрешения ждёт, хотя по тому, как омега наслаждается, уже дикое возбуждение получает. Можно брать, но Чонгук из его уст сам услышать эти слова хочет, что ещё сильнее Зверя разбудят, а Чон ещё сильнее захочет.       Чонгук ещё никогда так не хотел.       Он при убийстве, когда в тумане был, не такие эмоции получал, как сейчас. Он когда с омегами развлекался, такой табун мурашек не получал, а всё потому, что не было любви. Всё потому, что не было малыша, который исцелит его душу. Который лишь одной ладонью касается и всё залечивает. Тихо скажет на ухо: все раны в тебе, я всё исцелю. У Чонгука ноги трясутся, руки, которыми он одежду с омеги снять хочет, наконец, ослепнуть от его тела.       — Тогда возьми, — Тэхён голову задирает, тихо постанывать начинает, когда чует, как Чонгук с него одежду снимает. Тэхён рычит себе под нос, ведь слова альфы малыша сильно завели.       — Целиком, малыш, — он на него смотрит из-под низа, улыбается, губы облизывает, так сильно его хочет. Чон полностью от одежды лишней освобождает, языком по вмятинам в рёбрах проводит, сосочки облизывает, на что Тэхён в краску заливается, возбуждение чужое чувствует, глаза от неловкости прячет. Чон к нему приближается, в губы целовать начинает, в носик, в лоб, в веки, а Тэхён, расплываясь в улыбке, своими руками его спину обхватывает.       Тэхён сам поясок его чёрного шелкового халата на себя тянет. А Чонгук ноги его разводит, сам от халата избавляется, открывая своё тело, которым любуется Ким, глаз отвести не может. Своими губами потрогать хочет, коснуться, исследовать. Тэхён стесняется, от неловкости губы кусает, глаза закрывает, но вновь открыть хочет и на альфу посмотреть, на его тело шикарное, взглядом своим ему температуру поднять.       — Не смущайся, это дико заводит, малыш, — он ноги ему шире разводит, еле слова выговаривает. Себе под нос стонет, так его хочет.А когда омега от возбуждения под ним дёргается, член своим коленом задевает, Чонгук рычит, сдерживает себя, чтобы не кончить. В него так хочет, в нём скупаться, его познать, нутро исследовать.       — Назови меня так ещё раз, — Тэхён сам ему помогает, ноги свои разводит, руками к себе притягивает, свой таз приподнимает, сам насадиться хочет, но Чонгук не позволяет.       — Да я так тебя целую вечность готов называть, малыш. Я тебя в новых мирах так звать хочу, малыш, в новых телах, во снах лишь одно произносить: малыш, малыш, малыш, — последнее ему в губы проговаривает, а Тэхён зубами цепляет.       Чонгук своим возбуждением по его плоскому животику проводит, омега от этого дрожать начинает, дышать тяжело. Но в губах альфы этот воздух находит, кислород, который жить его заставляет. Чонгук пальцами медленно к его дырочке прикасается, на что Тэхён рычать, как котёнок начинает. Это Чонгука дико заводит, он по кругу водит, на фаланги смазку собирает, а потом, смотря в его полные желания глаза, медленно, сначала одним пальцем входит, изучая его внутри.       Омега простынь в руках сжимает, тряску в ногах ощущает, стоны тихие сдержать не может. В комнату свой звонкий голос пускает. Чонгук губы кусает, улыбается, затем и второй палец внутрь пускает, на что омегу по швам разрывает. Он голову задирает, губы от наслаждения до крови прокусывает, ещё хочет. Чонгук плавными движениями управляет, эту дикую узость пытается немного раскрыть, чтобы омеге так неприятно из-за первого раза от вхождения пальцев не было. Альфа к нему тянется, целует, продолжает приятно делать, поскорее пальцы на член заменить мечтает.       Он по его животу языком играет, в пупок пускает, второй рукой грудные мышцы сжимает, с сосками играется, а двумя пальцами его изучает внутри. Немного резче двигает, смазку чувствует. После достаёт их, демонстративно по губам своим проводит, языком слизывает его смазку, на вкус пробует. Затем в его глаза смотря, чтобы показать, что он сейчас войдёт. А омега уже не может, сам своими коленками его члена касается, трётся, на что альфа не выдерживает. Пару раз об его влажную дырочку головкой трётся, а потом медленно проникает, заставляя омегу нежно закричать от дикой боли.       — Прости, — приостанавливается альфа, давая привыкнуть омеге к размерам в себе. Рычит себе под нос, не может так долго на одном месте стоять, себя в нём чувствует, ещё хочет, дальше пробраться мечтает.       — Всё хорошо, не останавливайся, прошу, — омега своими пальчиками его спины широкой касается, когда тот двигаться в него начинает. Он ногтями в его кожу входит, а альфа в него глубже.       Чонгук Тэхёна полностью познать хочет, во всю длину войти мечтает. Рычит себе под нос, влагой собирается от пота, на омегу смотрит, который под ним угасает, от возбуждения умирает, ещё хочет. Своими руками спину альфы обнимает, ноготками впивается, оставляя нежные царапины, из которых немного кровь сочится.       Чонгук, сделав глубокий вдох, в него полностью входит, начинает медленно двигаться. От этого своих ног не чувствует, наслаждение получает, ещё хочет. Сильнее в него ворваться мечтает, глубже познать, быстрее. Но боится ему больно, неприятно сделать. Хочет, чтобы ему всё нравилось, чтобы он удовольствие получал и ещё просил. Чонгук ноги шире разводит, глубже проникает. Сначала медленно двигается, давая омеге привыкнуть к размерам внутри. Но по глазам Тэхёна видит, что тот уже не может, он его полностью хочет, всю силу познать мечтает.       Тэхён своими ногами его тело обхватывает, пальцами по спине блуждает, ноготками упирается, а альфа стонов сделать не может. Принимает за то, что тот быстрее хочет, поэтому он в него резче двигается, рывками входит, очень приятно омеге делает. Сначала он сильно от боли под ним стонал, губы до крови кусал, а сейчас это в наслаждение перерастает. Поэтому Тэхёну мало, он ещё хочет. Полностью Чонгука познать хочет, свой запах ему под кожу запустить, а его в себе почувствовать.       Тэхён помогает, свои ноги для него шире разводит. Теперь альфа глубже войти может, грубее его в кровать вдавливает, а омега своими звонкими стонами комнату наполняет. Дико возбуждает альфу, который от каждого дыхания в нём всю душу рвёт, глубже тянется, за глотку укусить хочет. Он одновременно к губам его приближается, целует, потом дорожкой ниже пробирается. Губами сжимает его плоть, но очень сильно зубами хочет. Не боится, что больно укусит, синяки на нём багровые оставит.       Чонгук кончить ему не даёт, не разрешает, когда омега к своему возбуждению тянется. Чон руки над его головой держать начинает, чтобы он ему спину не царапал, потому что это только желания ещё больше приносит. А Чон его мучить не хочет, хоть эти мучения для Тэхёна — как в раю побывать, как грешный плод попробовать, поэтому омега пропускает его в себя, ещё хочет.       Альфа его грубее в постель вдавливает, на что омега своими пальчиками простынь сжимает, от этого блаженства удовольствие познаёт. К губам его тянется, целует. У альфы вообще крыша едет, он его толчками впитывает в себя, на лице у омеги капли пота слизывает. А с его волос на плоский животик падают капли, он весь мокрый. Всё из-за этого омеги, что жару в этом помещении создаёт.       Тэхён его к себе притягивает, тяжело дышит, стонать даже сил уже нет. Чон чувствует, как омега его шею целует, затем губами прихватывает. Он голову задирает, стонет. В этом помещении звуки любви пылают, пошлые шлепки горячих тел, звонкие стоны со стороны омеги и альфы. Чон рычит от дикого желания и возбуждения, ему мало, поэтому он двигается в нём, себя внутри чувствует, от этих приятных ощущений язык в глотку пропускает, задыхается, но в его устах кислород ищет, спасается.       Чонгук в его глаза смотрит, медленными толчками в него проникает. Даёт знать своим измотанным взглядом, что он уже не может. Что если в нём ещё хоть на минуту останется, не вылезет, то продолжать будет, потому что этот омега каждым своим взглядом, дыханием, существом возбуждает его. А альфа ещё, ещё, ещё хочет. Чонгук выходит, чтобы к нему пробраться. Колено омеги на своём члене ощущает, что заставляет вздрогнуть. Он к нему тянется за поцелуем, губы его терзает в своих. А у омеги ноги трясутся, он ещё его зовёт, сам на его член насаживается, на что альфа играет с ним, отодвигается, не даёт.       Омега ногами его к себе притягивает, его члену даёт смазку ощутить. На что альфа не выдерживает, в него вновь заходит, сильнее двигаться начинает, в постель вдавливает. Он его не трахает, он с ним любовью занимается. Тэхён буквально кричит под ним из-за резких движений альфы, в ногах трясётся, в поту своём утопает. Его тело мокрое на своём ощущает, в пропасть падает. Омега ног своих не ощущает, лишь альфу в себе, и это намного лучше, ему больше ничего не нужно.       Альфа рывками в него долбится, пару раз рычит, воздух в лёгкие ловит и, наконец, в него кончает. Выходит, к Тэхёну тянется, дорожкой поцелуи оставляет, шею губами смазывает, языком с сосками его играет. Ниже спускается, пупок вылизывает, до возбуждения его добирается. Немного губами касается, на что омега не выдерживает, кончает, а альфа языком его живот вылизывает. Затем к нему за поцелуем тянется, языком всю глотку его изучает, а омега вкус собственной спермы познаёт.       Чонгук на руки его берёт, омега в его объятьях ещё стонет, дышит тяжело. Воздуха не хватает, ведь в этой комнате сплошная жара, которую они своими телами сотворили. Грешный плод соблазна познали, это им понравилось, поэтому ещё хотят грешить. Чонгук его в ванную комнату несёт, держа в руках своих. Струю воды в ванную направляет, она тёплой водой наполняется. Альфа его туда кладёт и за ним вместе заходит. Он спиной к себе разворачивает, мылом натирает, пот смывает. А омега его ноги гладит, тёплую влажность на своей плоти ощущает, а хочет его руки.       Омега его хочет видеть, не может без него, хоть он и рядом находится. Поэтому лицом разворачивается, на бедра его садится, а своими ногами талию обхватывает. Чонгук в его шею внюхивается, не выдерживает, языком скользит по груди, ниже добраться хочет. А омега его орган на своём животе ощущает, в себя вновь его вставить хочет. Альфа ключицы пальцами своими мочит, до блеска нежно трёт, а потом губами сушит.       — Я люблю тебя, малыш, — уже уверенно произносит альфа. Знает, что говорит, ведь познал это невероятное чувство. Он до этого его не знал, а с появлением омеги ему крышу сносит. Чон задыхается, в его губах купаться хочет, чтобы выжить.       Омега на минуту в транс впадает, вокруг ничего не видит, лишь его глаз, в котором правду видит. Он дыхание в себе останавливает, не может поверить. Ему ещё никто такого не говорил, он ещё никогда никого не любил. Но сейчас, когда в его глаза смотрит, любовь там видит. Он тоже уверенно то же самое сказать может. Тэхён не знает, что ответить, не знает, как реагировать, поэтому в его уста впивается, а Чонгук, конечно же, к себе его притягивает, обнимает, своими руками по его нежной спинке блуждает. А омега — пальцами по его щекам, с которых всё и началось.       — Я тебя тоже, Чонгук, — он наконец отстраняется, потому что даже в кислороде, где они выживали, его уже не получали. Целуя друг друга дольше минуты, в жару оставаясь, Тэхён от него отлипает. Тоже такие слова произносит, которые альфе по сердцу приятным ножом режут, он бы ещё хотел.       Альфа улыбается, в глазах омеги любовь видит, уже умеет это рассмотреть, потому что чувствовать научился. Всё благодаря малышу. Чонгук на спинку ванной откидывается, а омега на его груди укладывается, пальчиками своими его плоть изучает, а альфа с его волосами играется. Тэхён татуировку видит, что на ключице в глаза бросается. Он пальцами по кругу проводит, но Чонгук не даёт, пытается её в воде утопить, чтобы он не смотрел и не трогал то, что в жестокость его затянуло, кто убивать заставил, кто любить и ощущать не давал.       Лишь с появлением этого омеги, что в нём всё заново разбудил, чувства разворошил, любовь подарил и дал её взаимно почувствовать, Чонгук без ума от него. Безумцем рядом с ним себя ощущает, всех убить готов, кто хоть пальцем его любовь тронет. Он Тэхёну о своей любви рассказал, намного легче даже дышать стало, жить. А омега от его единого «малыш» умирает, ещё хочет, когда с его уст слышит. Поцеловать желает, в объятьях уснуть, любовь подарить жаркую, которая их тела сожжёт.       — Я её ножом срежу, — Чонгук за омегой наблюдает, который пальчиком по его рёбрам проводит, изучает, устало глазами следит. Но силы, чтобы на своего альфу посмотреть, находит. Чонгук руками по его талии водит, поглаживая, к ягодицам добирается, водой их увлажняет, а потом касаниями сушит.       Чонгук ещё никогда никому таких слов не говорил. Ему табун мурашек, что по спине пробежались, под кожу залезли, когда вспоминает его: «я тебя тоже, Чонгук». Ему рвать всё вокруг хочется, ещё своё: «я тебя люблю, малыш», произносить, чтобы его любимый голос слышать, в который он с первого дня в затуманенном разуме влюбился. Теперь и не может без него. Альфа от его касаний исцеляется, спасётся от Дьявола, который в нём дыру к бездне пробил, чернотой её заполнил. Но теперь там вместо него Тэхён живёт, он место Дьявола занял. Чонгуку намного легче дышать теперь, потому что внутри его малыш живёт, который вместо тьмы его душу добротой и светом наполняет.       — Будет долго и больно заживать, — омега устало ему в глаза смотрит, на что Чонгук не удерживается и к нему за поцелуем тянется, губы в своих нежно сминая. Отпускает с большой неохотой, но Тэхён ему на сильную грудь падает, силу его познает, языком по коже пробегается, протяжный стон в альфы вызывая, под который омега уснуть мечтал.       — С тобой уже никогда больно не будет, — альфа пальцами по его сухим губам проводит, которые увлажнить своими устами хочет. Он проводит дальше, руку на сердце ему кладёт, сердцебиение слышит, умиротворение получает. Расслабление в теле, когда этот любимый ритм ощущает.       — Почему ты в конце «малыш» не сказал? — свои кончики губ приподнимает, каждые десять секунд на минуту глаза закрывает. Устало, с большой тяжестью эти слова выговаривает. Он лишь с его уст то желанное «малыш» услышать хочет и на его плоти крепко уснуть.       Чонгук улыбается, пальцами по его личику проводит. Наблюдает, как омега отключается, мирно и так тихо на его груди начинает сопеть. А Чонгук в голове своей думает, что вечность его своим малышом называть будет. Когда проснётся его малышом называть будет. Когда будить будет, когда думать о нём, когда мечтать, когда грустить, когда от боли умирать, когда во сне его видеть будет, когда в нём вновь купаться будет, его нутро познавать, всё время малышом называть будет. Ведь он его омега, который лишь ему принадлежит.       — Спи сладко, малыш, — альфа знает, что он его истинный. Он это познал, когда впервые увидел, когда пули в него пускал. Судьба сыграла злую шутку, когда убийца твоего счастья стал твоим истинным, а от этого никуда не убежать. Поэтому Тэхён в нём человека воскресил, который теперь и любить умеет, что-то чувствовать и об этом говорить. Чонгук его на руки себе берёт, в комнату несёт, чует, как он крепко в его руках спит. Он его в одеяла укутывает, которые влагу с его плоти впитывают.        Чонгук рядом ложится, в его закрытые глаза смотрит, как он дышит слышит. На его губы внимание обращает, поцеловать их мечтает, воздуха там найти, который исцелит его. Но лучше Тэхёна это никто не сделает, поэтому будет ждать утро, которое ему новые ощущения подарит, улыбку малыша и его любовь к альфе. Омега сонно к нему в руки лезет, в грудь носом укутывается. Запах его слышит, ещё лучше засыпает, потому что теплее становится, а плоть альфы лучше всего согревает, чем любые ватные одеяла.       Чонгук в его шею носом зарывается, запах малины ощущает, он теперь полностью им пропах. Это настолько родной, любимый запах, который душу ему спасает, на ноги ставит, второй глаз — пустой, где его нет, появиться и увидеть заставляет. А ещё третье око возрождает, которым он душу малыша видеть может. Туда пробраться хочет, уснуть и выжить, потому что лишь там есть покой, там есть доброта, которая так спасает Чонгука. Альфа любовь свою к нему познал, а потом взаимность обрёл. Он ещё никогда такое не ощущал, ещё никогда, никогда такое не говорил — те слова, которые ему в сердце рану создавали, что омега своими губами затягивал, исцелял.       Альфа от его запаха, от тех слов, которые ему омега с такой любовью произносил, как будто очень острым ножом по сердцу проводил, ту фразу: «я тебя люблю, малыш» царапал. Сильную боль ощущал, но это приятная боль, которую ещё раз почувствовать, повторить хотелось. Наверное, потому, что он сам тем острым ножом по сердцу омеги проводил? Чонгук боится сделать ему больно, он боится вновь показать ему свою жестокость, на всё, что он способен. Он боится, что убьёт его своей жестокой любовью, что в любую минуту может появиться, ведь в нём Дьявол ещё жить продолжает. Чонгук это чувствует, потому что этими ядовитыми мыслями себя мучает, а это ведь всё Дьявол, который сломать его хочет, в бывшее состояние вернуть. Он боится потерять своего малыша, которого своими же руками погубит.       Но Тэхён ведь его Панацея.       Он ему любовь познать дал, чувства вернул, говорить об этом научил, дышать в его губах, жить в его шее, которая малиной пахнет. Он его спасёт. Он Чона от плохих мыслей избавит, от тьмы, которая продолжает править им. От Дьявола, который стенки души грызёт, даёт о себе знать, что тот ещё на месте. Но Тэхён сам туда залезет, зубами его убьёт, любовью к альфе, которую Дьявол никогда не познает. Разве Дьяволы могут любить? Но если в Чонгуке он живёт, если его так называют, значит, могут. Потому что Чонгук умеет. Чонгук любит.       Тэхён ведь его Панацея? Он своим дыханием, своим существованием его спасёт, жизнь вернёт, в которой он людей любил, жестокости не знал.       Тэхён все раны в нём исцелит.

* * *

      Чимин наконец-то в свою комнату заходит, где даже воздух простыл. Он не может учуять запах сакуры, запах своего омеги, своего Тигриско. Чимин с тяжёлым напряжением начинает по комнате ходить, руками его искать, в воздух внюхиваться, чтобы его услышать, но не может. Вмиг пугается, потому что думает о том, что с ним что-то случилось, ибо же он убежал, оставив альфу одного в этом особняке, полном жестокости и боли.       — Юнги? — тихо шепчет себе под нос альфа, не обнаруживая омегу в комнате. Его ароматом не пахнет. Пак его сквозь связь не ощущает здесь.       Чимин к постели бежит, чувствует, что что-то тут не так. Его прям силой туда тянет, понимает, что эта боль крепко сейчас за горло возьмёт и долго отпускать не будет, пока омегу своего не почувствует тут, рядом, в своих объятьях. Альфа рукой к постели прикасается. А после притрагивается к документам, которые так и продолжают лежать с момента, когда Юнги их достал. Альфа эту боль, рвущиеся внутри нити, которые кое-как его сердце и душу рваную держат. Он ощущает то, что омега познал. Как ему было страшно понимает, как болью каждое утро питался, потому что целую ночь рыдал в подушку, думая о том, почему им так поиграли?       Да. Не только природа с ними сыграла злую шутку, а и сам Пак Чимин, который своим молчанием, своим: «он об этом узнает, но попозже», гнилую яму вырыл, в которой он и омегу, и себя скоро закопает. Альфа листы в своих руках сжимает, на куски рвёт, ведь он и сам со своих уст сказать ему может, что он его брат, что он его кровь родная. А эти документы лишь Юнги страх и панику принесли. Боль, которую бы Чимин хотел залечить своими словами.       Чимин не успел, ведь Юнги всё сам узнал.       А когда сам узнаёшь, это гораздо больнее, потому что думаешь о том, что тебе врали, что тебя использовали, что тобой игрались, как с куклой, которая на самом то деле родная кровь того, кто лживой правдой твою душу поил. Чимин не успел сказать ему, что они родные. Лишь эти четырнадцать лет, в которых он молчал, потому что родители боялись сломать психику своему малышу, на которого альфа глаз свой положил — злой, соблазнительный и грешный. Который по природе во всей Вселенной лишь Чимину принадлежит. Он ради него на всё готов. Правда, когда его убивали семь лет назад, он уже ничего сделать не мог. Сам попал в ловушку жестокости и смерти.       Ему оставалось лишь слышать его последние вдохи, его крики и мольбы, чтобы его братик ему помог...       Не помог. А потому его Тигриско в землю закопали, перед этим душу выпив.       — Юнги? — Чимин слышит звук открывающихся дверей, как кто-то внутрь проходит. Но когда имя слышит, на месте останавливается, замирает, совсем не дыша. На свою боль в зеркало смотрит, потому что кровь родная.       Юнги язык прикусывает, чтобы не закричать то желанное: «наконец-то ты здесь, как же я скучал». Но тушит это желание, когда в его руке документы видит. Это только большую обиду в нём разжигает, которую он кое-как в себе заглушил. Но, смотря в душу тому, кто это обиду создал, когда омега мучился в своих ядовитых мыслях, что убивали его, страшно делали. А он хотел лишь правды, объяснения на то, что увидел и что так его убило.       — Тигриско, — взрывается. На ноги подскакивает альфа, к нему подбегает. В сторону те чудовищные документы отбрасывает, которые так далеко в душу Юнги забрались, ещё продолжают делать больно и будут до тех пор, пока альфа не расскажет, что произошло. Почему во лжи заставил жить и почему сам в неё верил и других поил.       — Не подходи, — Юнги шаг назад делает. Боится от него каких-либо действий, но очень хочет обнять, потому что соскучился. Как бы долго не понимал, что за ложь, он всё равно альфу любит, потому что не может долгот злиться. Теперь он понимает Тэхёна... Только тот вообще злиться не умеет, а Юнги просто долго не может, потому что чувство любви всё равно сильнее.       — Не создавай себе жестоких иллюзий, я тебе всё объясню. Пожалуйста, выслушай, — Чимин очень сильно подойти хочет. Чувствует, как омеге тяжело, как он тоже ближе хочет быть, но боится. Потому что правду наконец-то услышать хочет. С уст того, кто считается ему не только родным по крови братом, но и истинным альфой.       — Я их уже создал, Чимин, и месяц живу в этой боли, которая из меня все кости поломанные вынимает. А ещё больнее, когда нет рядом того, кто заставил меня создать эту иллюзию, заставив жить в ней, мучиться, а самое главное — в одиночку, — Юнги руки вмиг выставляет, когда Чимин хочет немного подойти. Юнги даёт знать, чтобы тот дистанцию держал, что альфа ощущает слухом и стоит на месте, но очень хочет приблизиться, обнять и всё объяснить. Он верит, что Юнги хочет того же, что и является правдой.       — Прости, мне нужно было это рассказать ещё давно, но нас разлучили. А сейчас я был настолько занят тобой, что и не вспомнил об этом, — Чимин в спинку кровати упирается, хочет тему начать, чтобы с самого начала всё рассказать: как им судьбу во лжи построили, потому что жестокие принципы людей не позволили быть вместе. Но природа их связала, от судьбы не убежишь.       — Не вспомнил о том, что я твой родной брат, которого ты под себя уложить хотел? — Юнги одет в один свитер, что едва его стройные голенькие ножки прикрывает. А Чимин это ощущает, укрыть своим телом хочет, слышит, как его ноги трясутся. Но скорее не от холода, а от страха. Боится услышать с его уст: «да, мы братья по крови, поэтому мы не можем любить друг друга, только по-родному». Это самое жестокое, что он бы услышал в своей жизни. Ему бы этими словами воздух перекрыли и жить в изоляторе своей боли заставили. Но всё же он продолжает создавать иллюзии, которые его и погубят. Потому что иллюзия приносит боль, что вряд-ли уйдёт на рассвете...       — Я бы не сделал этого, зная, что ты мой брат. Я бы даже пальцем тебя не тронул, потому что дал тебе выбор решать самому, как ты жить с этим дальше хочешь, кого любить.       — Но почему-то выбора — знать мне о том, что ты мой родной брат, или не знать, мне не дали, — Юнги сам ближе к нему шаги делает, а Чимин это слышит. Уже победу какую-то внутри ощущает, к нему подойти хочет, но тело к спинке деревянной постели прилипло. Не даёт к нему даже коснуться, даже в его запах внюхаться, который не альфой пахнет, а истинным омегой — чистым запахом желанной сакуры, что расцветает на рассвете утренней весны.       — И ты вновь врёшь. Ты касался меня, и не только пальцем, возбуждал меня. А когда я узнал о том, что ты мой брат родной, я к поздней ночи свою кожу в ванной тёр до крови, чтобы от тебя на своей плоти избавиться, потому что мне было противно, а ещё больше — страшно. Я пару дней думал, что ты такой же урод, как и тот, кто меня насиловал, пока ты смотрел на меня кровавыми ямами. Но потом вспомнил, что ты мой брат, и ты бы никогда больно так мне не сделал, — а сейчас Юнги, наоборот, хочет в его объятьях искупаться, чтобы вновь его запахом дышать на своей коже.       Чимину слова Юнги по сердцу острым кинжалом режут, так больно ещё никогда не было. Когда человек вспоминает то, что сделало ему больно, а тот, который помочь мог, сидел на месте и ничего не мог поделать — это в жестокой памяти тьмы откладывается. Когда вспоминаешь, то больно делается, а когда кто-то об этом вспоминает и открыто говорит, что ты сидел на одном месте, смотрел и ничего не сделал, не помог, не спас — это к самоубийству подталкивает. Эти слова сами тебя добивают, рёбра ломают и дышать не дают.       Так жестоко ещё никогда не было.       Даже когда Чимин убивал в своей газовой и на поле боя, в посёлках, в городах. Слова Юнги по швам тело рвут. Ему не по себе становится, в голове кружится, но на месте стоять продолжает, хотя под ноги омеге упасть хочет и вымаливать прощение за то, что так и не смог семь лет назад, в тот страшный день ему помочь. Ведь тоже был в заложниках злых душ, что у невиновных украли. Чимину тоже тяжело было жить с той мыслью, что он не смог... И он не жил, он выживал, потому что не было семь лет рядом того, кто ему надежду на жизнь давал, кто его дышать заставлял. А сейчас, когда судьба их вновь свела, он вновь дышать нормально может, вновь спать, жить и любить... Своего Тигриско, на котором когда-то его рыжие веснушки считал, а на каждом парном числе в носик целовал.       — Прости, Юнги. Когда любишь, ты ту правду, которая нас разлучить может, не хочешь говорить. Она сделает больно, ведь мы уже дали друг другу шанс на любовь, а это всё перекроет, как и дыхание нам, — Чимин уже шаги делает, к нему приближается, ближе становится. Юнги ему в душу смотрит, пытается там искренность рассмотреть, а не ложь, в которой их жить заставили. Альфа это чует, а омега видит правду.       — Мы были ещё детьми, ты совсем младенцем, а родители начали замечать, что мой внутренний мир к тебе тянется. Они поняли, что создательница природа сделала так, чтобы и родная кровь любить умела. Только не такой родной любовью, а жестокой, что умеет больно делать как сейчас. Они сменили мне фамилию и внушили тебе, что я не родной твой брат, чтобы я тебе плохого ничего не сделал и не травмировал тебя, когда ты подрастёшь, начнёшь любить. Они разрешили мне любить тебя, только во лжи, чтобы люди нас за это не посчитали извращенцами, и чтобы тебе больно этим не делать. Но они за эту ложь поплатились жизнями, а я — жестокостью, которую в меня вонзают каждый вечер, каждое утро, когда зовёт тьма. А ты выжил, — Чимин чувствует, как омега тяжело дышит, как слёзы свои пускает, нервничает. А альфа его к себе принять хочет, обнять, успокоить и сказать, что всё позади. Что новая жизнь с нового листа началась, и они в ней будут вместе.       — Но почему я не могу на тебя обижаться? — рыдает омега, на ходу слёзы свои вытирает, но мчит к нему, обнимает. А тот крепко к себе притягивает, тепло его познаёт и своим делится. Его голые ножки согревает, которые теперь ни от страха, ни от холода не трясутся.       — Потому что ты меня любишь, Тигриско, — улыбается ему в шею альфа, на что легонько по плечу чужой ладонью получает. Альфа притворно хнычет, мол, ему больно, а Юнги за этот пафосный блеф ещё раз даёт по плечу. Чимин посмеивается и обещает, что больше не будет.       — Я очень скучал, — Чимин его на руки берёт, на постель кладёт. Ноги его под одеяло прячет, а потом своими руками их согревает. Юнги намного теплее от ладоней становится, чем от ватных покрывал.       — А я жить без тебя не мог первый месяц, потом две недели в своих иллюзиях прожил и не выдержал. Про тебя думать начал, скучать, уже всё на свете простил. Лишь бы ты побыстрее вернулся, мечтал, — Юнги на его груди укладывается, своей ладонью по ноге альфы проводит. Пак шипеть начинает, привлекая внимание омеги.       — Я видел, ты хромаешь. Что с твоей ногой? — Юнги на локти привстаёт, на альфу смотрит, который ничего лишнего сказать не хочет, чтобы омега не переживал.       — Небольшая царапина, — вновь врёт альфа, но в этот раз во благо омеги, и в худшую сторону себе. Потому что рана и вправду большая, серьёзная, которую нормально не залечили. Лишь дурью обкололи, чтобы злой Оборотень убивать шёл. Пак Чимина Оборотнем называют, потому, что когда в нём дурь, он убивать идёт, а когда на утро в нём живёт человек просыпается, он и вспомнить о том, что вчера ночью было, не может.       — Какая царапина? Тебе больно, я же вижу, Чимин! — омега к ноге его добирается, штаны немного стягивает, где на бедре видит гноение. Губы от страха и волнения кусает, а альфа это чует и понимает.       — Только не говори, что они лишь пулю вытащили и дури тебе вкололи, из-за которой ты двигался, а рана из-за больших доз гнить начала? — Юнги на ноги с постели встаёт, аптечку ищет, чтобы рану ему обработать, перемотать и обезболить.       — Я ничего не чувствовал. Вот когда последние пару дней без дури в организме был, начало сильно тревожить, — Чимин запах спирта слышит, когда омега из кожаной сумки с красным крестом достаёт. Он без предупреждения на рану Чимину его выливает, на что альфа дёргаться начинает, но терпит. Омега шприц нашёл и антибиотик, который обезболить должен. Он его в саму рану колит, а после этого заматывает бинтами.       — Если бы не ты, то и без одной ноги был, — он смеётся, на что Юнги недовольно фыркает, голову его осматривает, в которую два месяца назад бутылкой зарядил. Ранки давно затянулись, лишь рубцы остались. На этом альфе столько этих рубцов, шрамов, порезов, следов от насильственной боли, что на такие мелочи Чимин даже внимания не обращает. Потому что привык страдать, а ещё это страдание другим давать.       — Я люблю тебя, Чимин, — Юнги ему в руки падает. Альфа, не ожидая от него таких слов, на секунду замирает, а потом отвечает:       —Я тебя тоже.

* * *

      Хосок его в свою комнату заносит, никого не слушает, никого не боится. Он не вернёт его в комнату того, кто с ним такое сделал. Сегодня омега спит с ним, потому что альфа соскучился и целых два месяца разлуки этого ждал. Чтобы в его шею окунуться, одним воздухом с ним подышать, в обнимку уснуть. Но теперь альфа только руку может на него положить, чтобы больно не сделать, ведь из-за ранения у него температура по всем телу. Джин из-за инъекции уснул, поэтому Хосок укутывает его в одеяла, рядом ложится, в шею его зарывается и засыпает.       Как же сильно он его любит.

* * *

      Утро начинается прекрасно. Особенно для Монстра, который придумывает новые аферы, новые приключения, от которых он удовольствие получает. Сейчас во дворе особняка главных Чужих стоит машина, из которой деловой альфа выходит. Он из тех, кто себе землю купил, которую Монстр в свои руки взял. Это Чхве Каин, он имеет с собой золотую печать, что на аукционе Монстра выиграл, который ради развлечения его устраивал, чтобы посмотреть, кто же больше денег даст для своего места под солнцем, для своего выживания под этим солнцем.       — Кто же явился в мой дом? Кто же тот счастливчик, что так много денег не пожалел и мою территорию выкупил, которую я взял только вчера? — Монстр осматривает альфу, который весь на пафосе, в дорогих шмотках и с парфюмом. Тот подходит к вождю, довольно руку ему пожимает и рядом садится, когда Монстр ему на кожаный диван указывает.       — Соизволил к вам Каин, тот самый, из-за которого вы в своих запасах дурь имеете, — Намджун в два стакана самый дорогой коньяк наливает, у альфы напротив документы в руках видит, которые он мгновением откладывает, когда выпивку видит.       — Должен признаться, Чон Хосок — ваш фанат, — смеётся альфа, вспоминая, как Чон злился в те дни, когда все флаконы кончились, а ему ещё колоть Чимина нужно было.       — Чон Хосок — это тот, которого Зверем в мире прозвали? — он пальцами стакан берёт, на языке спирт познаёт, от дикого наслаждения удовольствие получает.       — Его так не прозвали, он таким родился, — смеётся Монстр, вместе с ним стаканами звенит, на что они оба опустошают их и друг другу в глаза смотрят. Ведь альфу, который явился, лишь одно интересует — земля, которую он на аукционе купил и золотую печать получил, чтобы лично вождь подтвердил это, когда на бумагах метки ставить будет.       — Какой город я получаю? — сразу к делу несётся, на что Намджун глаза закатывает, жадность его видит. Свою, конечно же, никогда не заметит и не познает.       — Почитай в документах, которые получил при покупке. Или ты за тем в Эдем явился, чтобы спросить у меня, какой ты город получаешь? — дико смеётся Ким, на что заставляет засмущаться альфу напротив. Тот в руках держит документы и не знает, какую землю покупает. А Монстр весь такой в мании величия, даже стакан из-под коньяка, как принцесса держит. Очень высокомерно смотрит даже на того, кто за это деньги платит.       — Энвер, значит, — себе под нос смеётся альфа, когда глаза свои, наконец, опускает туда, куда нужно. Увидел то, за чем сюда приехал. Но ведь они оба знают, зачем они здесь. И даже не ради города, который он ему продаёт, эта встреча совсем для другого.       — Не нравится название? Можешь поменять, это твой город, — Монстр ещё по стакану наливает. Каин из сумки три шприца достаёт, которые уже имеют в себе содержимое. Нагло на вождя смотрит, который не по этим делам.       — Это новая версия дури под названием «Overlord». Сильная, как ваш Эдем, мощная, как ваше достоинство. Правит человеком так, как захотите вы. Только скажите, он это делать будет, а самое главное — он в подобии человека остаётся, лишь говорить, кричать, бежать и сопротивляться не может. Знает, что он делает, понимает. За этим приятно наблюдать, особенно, за глазами, которые слёзы пускают из-за того, что понимают, что делают, а не жестокостью брызгают. Даю на пробу три кубика, если понравится, привезу больше. Я так понял, этим у вас Чон Хосок заведует? — он на Монстра глядит, который хаотично на эти три шприца с красным содержимым смотрит, улыбается, а потом глаза на альфу напротив подымает.       — Рекламировать приехал? Я отдам Чон Хосоку, ему есть на ком испытывать. Это его любимое хобби, если ему понравится, свяжетесь с ним, меня такие вещи не интересуют. Мы с вами тут по другому делу, — Намджун из стола косяк достаёт, скручивает его в хаотично вырванную бумажку с газеты, две делает и партнёру подаёт.       — Так, какой подарок? — тот принимает огонь с рук Намджуна, что в улыбке расплывается, когда тот о подарке спрашивает. Он на кожаный стул садится, ногу на ногу забрасывает, дымом комнату заполняет и свои лёгкие.       — Хороший кусок мяса. Я ведь знаю твои увлечения, Каин, — тот улыбается, когда видит, как альфа напротив губы нервно кусает. Но очень заинтересован в том, что сейчас происходит. Его заводят интриги, он уже поскорее и поподробнее узнать хочет, что за изюминка.       — Мясо может и не подойти, я ведь привередливый, может и не понравится, — он в двух пальцах самокрутку держит, в дыму плавает, с альфой напротив глазами играет. Мечтает побольше услышать о подарке, который так мучительно интересен Каину.       — Это такое мясо, которое и я бы попробовал, — Намджун на пальцы смотрит, где под ногтями чужая кровь. Вспоминает ночь, когда своего омегу мучил, но в то же время другого представлял — малыша чужого, которого и в свои руки взять хотел, но законы знает, уважает их. Чон Хосок лично писал: «Не трогать тех, кто главным Чужим принадлежит, а точнее: Оборотню, Зверю, Монстру и Дьяволу. За нарушение закона — смерть.»       А Хосок сам же их писал, сам же и нарушил.       А писал, потому что думал, когда впервые Джина встретил, что он ничейный. Себе хотел забрать, но когда увидел, как Монстр с ним заигрывает, сразу эти правила написал, но потом проебался, узнав, что Джин его омега.       А сейчас Хосоку — смерть за нарушение закона.       — А самый главный показатель хорошего мяса, Ким Намджун, — это возраст, — улыбается Каин, мечтая услышать что-то такое, что заведёт его и заставит забрать тот желанный подарок.       — Семнадцать лет, подходит? — Намджун в улыбке расплывается, когда видит, как альфа замирает с диким оскалом, расслабляется и от собственных грязных мыслей плывёт.       — Таких ещё не было, — в бешеном смехе кричит на всё помещение альфа. От дикого желания уже посмотреть на этот подарок желает, что аж в ладони хлопает от интереса.       — Ты омерзительный, — Намджун кривится, когда понимает, что у него с намного меньшим возрастом омеги сидят, с которыми он в своей подземке делает страшные вещи, приносящие ему удовольствие.       — Как его зовут? — не выдерживает на одном месте, на ноги подрывается и по кругу ходить начинает. Места себе не находит, поскорее печать хочет поставить на документах на землю, которая его нахрен уже не интересует. Он подарок свой хочет.       — Тэхён, но прозвали малыш. Думаю, тебе это подходит, ты ведь любишь малышей? — Намджун золотую печать в руки берёт, от довольного альфы документы принимает, который без ума от имени омеги. А от прозвища возбуждается, поскорее увидеть его хочет.       — Очень люблю, — ногти от волнения грызёт. Смотрит, как Монстр бумаги подписывает, печать ставит и подаёт альфе.       — Сейчас его приведут, — Намджун рацию в руки берёт, с солдатом связывается, приказывает Хосока привести в кабинет к Монстру. Через пару минут в дверях появляется Зверь.       — Почему так рано? — с большой ненавистью ему в глаза смотрит, на расстоянии стоит, ведь боится, что тот запах его омеги учует, который целую ночь с ним спал в одной постели.       — Отправь ко мне генерала Чона, а Каина в его комнату проведи, когда Чонгук уже ко мне подымется. А ещё забери подарок от Каина, как ты говорил они называются? — указывает пальцем на три шприца с красным наполнителем. Он на Каина смотрит, который Хосока осматривает с ног до головы, что-то у него потрёпанный вид, думает. Конечно, Зверем тяжело жить.       — Overlord, — помогает Каин Монстру, на что альфа подходит к столу, эти три шприца хватает и осматривает с интересом.       — От слова правитель, правит? Значит, хорошо хуярить моих собак должно, — Хосок безразлично их себе в карман чёрных брюк кладёт. Чон за собой Каина зовёт, которого от одного косяка так вставило и от того, что так сильно малыша хочет увидеть, своё новое мясо, с которым можно поиграть.       — Испытайте на ком-нибудь, увидите, — он по его следам идёт, тряску в ногах ощущает, себе этого малыша представляет, которого уже в свою машину усадить хочет и в свой дом увести. Ему новую комнату показать, которая под землёй находится, где их плоть черви жрут.       — Испытаю, — сонно отвечает, просит его пройти в залу, чтобы Чонгука из комнаты вывести, а потом альфу запустить туда.       — Подъём, — заходит в комнату Чонгука Хосок и сухо произносит, наблюдая за тем, как Чонгук спит и обнимает своего омегу. Тот на локти привстаёт, комнату осматривает, силуэт, который что-то произнёс, ищет, на что в дверном проёме Хосока видит.       — Вновь что-то с твоей Джульеттой случилось или дозу морфина желает? — Хосок застывает, не понимает, откуда этот мерзавец знает, как он своего омегу называет. Удивлённо смотрит на него.       — Откуда ты знаешь про Джульетту? — с таким злым и опасным взглядом он ещё ни на кого не смотрел, даже на Монстра. Он в Чонгуке дыру прожигает.       — Слышал, как ты во сне зовёшь Джульетту, вот я и подумал, что ты омегу Монстра так называешь, — Чонгук под ногами халат пытается найти, но тот далеко от постели. Поэтому альфа встаёт на ноги, светя своим обнажённым телом, на что Хосок хмурится, затем на омегу спящего смотрит, у которого оголённое бедро виднеется.       — Он не омега Монстра, ублюдок, — злится Хосок. Чонгук успевает поясок на талии завязать и к нему подойти, в его глаза посмотреть, под которыми синяки виднеются, скорее всего, от переживаний из-за Сокджина.       — Ты спал с ним? — приподнимая бровь, спрашивает Хосок. Внюхивается в Чонгука, от которого чужими феромонами воняет, точнее, запахом малины. Чует дикий запах течного омеги, что голову Хосоку дурманит.       — Каждый день, — не поняв смысла вопроса, говорит Чон. А тот уже сам отвечает за Чонгука, перебивая альфу.       — Ты с ним трахался.       — Нет, — от злости хмурится альфа, а потом исправляет Хосока и произносит так, как нужно. Называет вещи своими именами: — Я с ним любовью занимался.       — Точно, забыл, теперь это же так называется, — выводит из себя альфа Чонгука, но тот держится, чтобы не прогнать его из этой комнаты, потому что боится, что своим гневом Тэхёна разбудит.       — Зачем ты тут? — пытается выяснить суть появления в его покои. Хосок сам не знает, зачем от тут находится, с какой целью, ему лишь как рабу приказали по Чонгукову душу спуститься, а зачем — не знает.       — Монстр зовёт, — Хосок сказал то, что нужно. Ему больше нечего тут делать, он в свою комнату хочет пойти досыпать с тем, кого так сильно любит, кого исцелить желает, заменить собой тот морфин, который омегу лечит, но и калечит.       — Что этот урод хочет от меня? Я с его омегой тайные романы не веду, чтобы меня в такую рань будили, вырывали из рук моего малыша и на допрос вели, — Чонгук на ходу одевается в приличную одежду. А Хосок лишь игнорирует и уходит. После того, как Чонгук к Монстру поднимается, Хосок в залу возвращается к Каину и показывает дверь, где находится его товар.       Если был бы со свежей головой, понял бы, что происходит и не дал этому ублюдку проход к Тэхёну. Сообщил бы Чонгуку и посмотрел бы, как Дьявол ему горло за малыша грызёт. Но так как голова Хосока занята другим, он не может увидеть здесь зло. Наверное, потому, что он сам есть зло. Он его не видит, не унюхает.       — Наконец-то, — Каин следит за указательным пальцем Чон Хосока и идёт туда. Он в предвкушении, поэтому времени не тратит, в комнату заходит и дыхание задерживает, когда ангела спящего видит.       — Какой божественный малыш, — кое-как свой психический смех сдерживает. К омеге подходит, прислушивается к его дыханию, пальцы грызёт, в машину затащить поскорее хочет и увезти к себе.       Он до крови себе фаланги искусал из-за передозировки своих же препаратов. Каин по его плечам проводит, нежную кожу на своих кровавых руках чувствует. Покусать её хочет, крови его напиться, мясо попробовать на вкус.       — Чонгук? — Тэхён от чужих касаний нежится до тех пор, пока напротив себя альфу не обнаруживает. Он чей-то дикий смех слышит, на ногах поджимает пальцы от страха. Быстро на локти приподнимается, в глаза страху смотрит, а выходит так, что смерти.       — Ку-ку, малыш, — незнакомый для него альфа, который из сумки шприц достаёт с чёрным содержимым и испуганному омеге в шею вкалывает. В его организм наркотик пускает, который за считанные секунды заставляет Тэхёна отключиться. Каин его с постели на руки взять хочет, но кричит от шока, когда одеяла снимает с тела омеги, там обнажённую плоть видит, прекрасную, что языком и пальцами изучать хочется, но это он оставит на потом. Каин истерично смеётся, боится к нему притронуться, потому что на ровном месте трахнуть его может. Такого подарка он точно не ожидал. Он его на руки берёт и из особняка выносит, даже ничем не прикрывая. Так и несёт голую тушку во дворе к дорогой машине. А на улице снега по колена, холод, что пробивает ноздри.       Он омегу в машину на заднее сиденье укладывает, потому что на переднем может не сдержаться, а это наслаждение желает дома почувствовать. Заводит машину и со двора главных Чужих выезжает, мечтает границы Эдема проехать и на своих территориях оказаться, где он займётся с этим малышом своими делами.       Эдем — город чужой для гостей, потому что принадлежит Чужим.       Эдем — город зла, из которого гость вывозит свой подарок — малыша одного из Чужих, малыша Дьявола, который за него убьёт...       — Ты будешь теперь моим, малыш, — Каин пошло улыбается, ведёт руль и до особняка, наконец, спустя шесть часов добирается. Он из машины выходит, ему не терпится вновь на тело омеги посмотреть, в своих руках его ощутить, поэтому на руки берёт, с удовольствием его осматривая, и в особняк несёт.       — Я тебя с твоими новыми друзьями познакомлю, в моём мире они будут для тебя братьями, — по большому коридору идёт, который наркотой пахнет. Каин по ступенькам вниз спускается, крепко омегу в пальцах сжимает, царапает, сдерживает себя, чтобы на весу не взять.       Он Кима в подземное помещение затягивает, в комнату, полную сырости несёт, где клеток много. А в этих клетках молодые омеги, которые сразу при виде этого больного альфы реветь начинают, ведь боятся, что сейчас именно их черёд. Каин омегу в клетку свободную заносит, даже не прикрывает ничем, не одевает. Его к цепям цепляет, ошейник надевает, острыми наручниками ноги приковывает. После осматривает омегу, который ещё в спящем состоянии находится, а потом свой взгляд на омегу лет четырнадцати направляет, улыбается ему, а тот в ответ кричит, потому что знает, что он свою жертву на сегодня выбрал.       — Иди к папочке, малыш, — он смеётся, с прибитого гвоздя на стене ключи забирает и нужный от этой клетки вылавливает. Открывает, видит, как тот бедняга к стенке жмётся, слезами умывается, кричит, сопротивляется. С ним в унисон и остальные молодые омеги ревут. Они даже младше, чем Ким Тэхён, поэтому он здесь самый старший. Здесь дети от тринадцати до семнадцати лет.       Страшное увлечение Каина, от которого он удовольствие получает — покупкой детей занимается. Где-то крадёт, где-то выманивает, чтобы их, как собачек, приковать, играть с ними, а потом съесть... Сначала он разрезает им живот, достаёт все внутренности, своим собакам их отдаёт, а потом голову рубит. После этого на мелкие кусочки всё тело уничтожает, готовит и остальным омегам в клетках скармливает, не говоря о том, что это их «брат». Но когда в конце произносит это, удовольствие получает. Когда их тошнить начинает, внутренности все наружу выплёвывают, зубы пытаются вырвать, которыми такого же, как и они, съели.       А что Каин? Он сексуальное возбуждение получает, когда смотрит, как человек человечину ест. Он удовлетворяется, когда омегу рубит, кровавое месиво на кухонном столе делает. Он даже когда насилует, не такие приятные ощущения получает, чем от своих грязных и омерзительно смертельных игр. Но в новом малыше есть что-то такое, что его пах к нему потягивает. Ему это нравится, поэтому с ним он будет нежным, когда всю душу вытрахивать будет, а может, и нет?       — Малыш, не бойся, это не больно, — он его по голове кулаком бьёт и омега отключается. А просыпается привязанным к столу, который с высока лампа освещает. А самое страшное, что он перед собой видит — альфу, держащего в своих руках лишь остро наточенный нож, которым сейчас его резать будет, убивать, кровь спускать. Он свою смерть в его глазах видит, в его пошлой улыбке, которую он от возбуждения получает. А потом оргазм получит, когда кровавое месиво на столе увидит, и поверх ещё спермой обольёт.       — Не рычи, сосуды от напряжения полопаются. Я сам их собственными зубами сорвать должен, понял? — он на омегу всего в слезах и страхе смотрит, у которого кляп во рту. Тот кричит, но очень глухо, однако это ведь ему не поможет, не спасёт.       Альфа пальцами по его обнажённому телу проводит, что острее, чем этот нож, которым он дырявить будет. Он в этом теле своё отражение видит, любуется, но воспринимает так только мясо и кровь, которую за мгновение ножом прорубит. Альфа, пребывая в своих мыслях и уже начав дело любимое, ножом сначала живот разрезал, из которого кровь хлестать начала, на его лицо попадать, на губы. Он её с наслаждением слизывает — блаженство, от которого он вот-вот оргазм получит, кончит, но это ведь только начало...       Каин уже на бездыханного омегу смотрит, что так и не дожил до своих пятнадцати, вернее, не выжил... Альфа в его перепуганные глаза два ножа вставляет, потому что они его бесят. Он не может нормально сосредоточиться, когда на него так испугано смотрят. Потом возбуждается, и он может уже мёртвое тело трахнуть. Этим и занимается, но редко, потому что удовольствие от рубки больше получает.       Альфа нож в сторону откидывает, перед этим всю кровь слизав. Зубами в его распоротый живот вонзается, кровь глотает, шкуру грызёт, все внутренности в себя поглощает, целиком. А потом на землю падает, рыгать начинает, опустошаться, рвать, ещё, ещё, ещё, до выблёвывания собственных внутренностей. Но на самом деле это органы того омеги, которые он рвотным рефлексом наружу выводит. Альфа от злости из-за того, что этот долбанный омега к такому состоянию его заставил прийти, за топор хватается и со всей силы его на куски рубить начинает. По помещению кровь и куски отлетают.       — Кусок гнилого мяса! — альфа без остановки рубит, слюнями своими ядовитыми плюётся, тяжело дышит. От чужой крови на лице задыхается, языком к ней добраться хочет, слизать её с себя.       Каин отстраняется, от нехватки сил, в чемодане, рядом лежавшем роется, чтобы там найти наркоту, которая ему насладиться поможет. Он находит шприц с содержимым, вкалывает в вену на руке и шипит от удовольствия. В голове вмиг кружиться начинает, агонию ощущает, но нихрена не легче. Он ещё хочет, ему мало было этого омеги. Он того, которого привёз хочет, с ним поиграться желает, но пока не убивать, лишь подружиться. В жестокие игры поиграть, показать ему местность, то, от чего он удовольствие получает. Показать ему эту комнату, где он делами занимается. Показать на столе мясо, которое только что живым человеком было. Он любит наблюдать за тем, как другой человек страдает, когда эти устрашающие вещи видит, сознание теряет, выблёвывает из себя всё, от тошноты умирает.       Удовольствие получает.       — Пора и к тебе добраться, малыш, — ухмыло улыбается. Чувствует, как по организму дурь течёт, которая ещё больше жестокости в нём пробуждает. Он её в сторону тех омег направить хочет, потому что в себе держать не может, сам же от неё и страдает. Каин стол оглядывает, который чужим мясом покрыт, кровью залит и внутренностями. На его лице засохшая чужая кровь, вокруг рта ещё больше, потому что он губами и зубами плоти чужой касался, кровь пил и его мясо на вкус пробовал.       Альфа по ступенькам вниз спускается, к тому омеге направляется, которого своим малышом называть начал. Он даже не догадывается, что тот совсем другому альфе принадлежит. Чон Чонгуку, который из каждого кровавое месиво сделает, своими же руками мясо рубить будет на части, потому что у него его малыша отобрали. Каин двери в подземку открывает, где каждый тяжело дышать, бояться начинает, в своих мыслях молиться, чтобы их очередь не настала, ведь они жить хотят, очень.       Тэхён в это время от холода в своём теле пробуждается, по сторонам смотрит, не понимая, где находится. Видит себя полностью обнажённым, руками в наручниках пытается прикрыть своё тело от чужих горячих глаз, что дыры сверлят в тебе, желая больно сделать. Тэхён знает, что на это тело лишь Чон Чонгук может смотреть, больше никто другой. Ким после шести часового сна пытается прийти в себя. Вспоминает, что кто-то в комнату Чонгука зашёл, начал его обнажённого тела касаться, пальцами по нему водить, а потом, когда омега пробудился, незнакомец шприц вонзил в него, который вновь заснуть заставил.       Тэхён на клетку смотрит, в которой он, собственно, и закрыт, как пёсик. На шее тоже цепь, что в стене замурована. Ноги прикованные, и с каждым разом, когда омега пытается освободиться, лишними движениями, которые ничем не помогают, внутренние шипы на металлических кольцах вокруг ноги вонзаются ему в кожу, кусая плоть до крови. Тэхён напротив ещё клетки видит, но не может рассмотреть, кто в них сидит. Но когда слышит плачь, пугается, потому что понимает, что он не один такой пёсик, с которым поиграть захотели.       — Кто ты? — Тэхён пытается клетку напротив рассмотреть, а точнее, кто там увидеть. К решёткам кто-то ближе подходит, а Тэхён между металлических прутьев может омегу рассмотреть, который в слезах расплывается, выглядит очень измотано. Омега очень грязный, в крови, худой, как будто голодом морили, но оно так и есть. Тэхён просто с этим психом ещё не знаком, но Каин обязательно это исправит.       — Я пёсик, — плачет в свои кровавые руки мальчишка лет тринадцати, на что Тэхён, не понимая такой реакции, не осознаёт, почему он в слезах, почему так себя называет.       — Почему ты так себя называешь? — Тэхён к нему ближе подползает, это позволяет длинная цепь на шее. Он руками за прутья хватается и рассмотреть омегу пытается, который вблизи кажется ещё страшнее. Сильно над ним издевались...       — Потому что хозяин так назвал, — омега напротив тихо шепчет слово «хозяин», ведь боится, что тот услышит и явится. Его заберёт с собой и больше никогда не вернёт, ведь он на том же столе окажется, на котором альфа всем жизни обрубает.       — Хозяин? Кто он? — Тэхён сквозь решётку помещение пытается осмотреть, и ещё пару клеток замечает со спящими в них омегами. Вместе их тут пятеро. Было шестеро, но того забрали, убрали из игры. Хозяин с ним наигрался, поэтому стало скучно, и он непослушного пса, ненужную игрушку выбросил...       — Что он делает с вами? — он видит остальных омег, которым по лет четырнадцать, так же, как и омеге напротив. Тэхён рассматривает истерзанные тела и от боли на сердце вдохнуть не может. Возможно, это из-за того, что в этой комнате, что под землёй находится, совсем воздуха нет. А может, Тэхёну просто очень сильно больно?       — Он тебе покажет, — маленький омега знает, что и его это ждёт. Если он новенький пёс альфы, значит, он уберёт ещё кого-то сегодня. А альфа любит это делать на глазах новых псов, чтобы сломать, поиздеваться. Омега за клеткой уже это прошёл, но он стал тем непослушным псом, ненужной игрушкой, которую Каин истребит, голову отрубит, он даже знает, на чьих глазах...       — Чонгук вернётся за мной, он узнает об этом и начнёт искать меня. Он освободит нас всех и поможет, — Тэхён сам в это верит, но до того момента, когда слышит шаги сверху, что доносятся со ступенек. Они такой тяжёлый страх нагоняют. Тэхён не хочет эту жестокость видеть, он её уже познал, но дальше дышать ею не может. Он хочет обратно в объятья своего альфы. Здесь находиться невозможно, ему страшно. Ему страшно дышать без Чонгука.       — Я тоже верил, что за мной отец вернётся, который продал меня ему, но скоро познаю смерть, — омега хмурится, к стенке ползёт. На холодную землю ложится, прислушивается к каждому шагу хозяина. Он чувствует, что сейчас его очередь, он слышит шаги своей смерти. А ведь правда, человек чувствует свою смерть. Тогда ты даже сообразить не можешь, но когда она тебя в руки свои возьмёт, то паника настигнет...       — Смотри-ка, этот малыш проснулся? — мгновением в помещение альфа заходит, который тело чесать начинает от принятой дозы. Но больше от того, что засохшую кровь на своей плоти ощущает. В комнате тишина. Один омега, который только что с Тэхёном разговаривал, рыдать начинает, ведь знает, что тот его сейчас в свои руки заберёт и сделает то, что когда-то показывал на другом омеге, когда он тоже тут только появился. Ему страшно. Он не хочет умирать.       Тэхён его морду видит, от страха к стенке прислоняется, тряску в ногах чует. Он так даже Дьявола, который в Чонгуке живёт, не боялся. Ким на его пошлую улыбку смотрит, боится, в стенку впечататься хочет. Замуровать в неё себя, чтобы спрятаться, лишь бы не видеть альфу, который жестокостью, злостью, смертью чужой, кровью пропитан. Этот альфа на корточки садится, омегу рассматривает, на его тело обращает внимание, на которое сложно не посмотреть, потому что оно голое. Оно глаза слепит, незрячим заставляет стать, но это Каину только удовольствие приносит. Он мазохист, любит чувствовать боль. Обычно нож в своей руке, когда тело чужое рубит, а после и в себя его вонзает, когда в трансе бывает.       — Кто вы? — первый вопрос задаёт омега, в его хищные глаза всматривается, которые полны дури. Даже Чонгук, который в своём организме этот наркотик познал, когда Тэхёна, малыша своего обидеть хотел своими руками, в его глазу столько зла и тьмы не было... Он там лишь отчаяние видел, в себе разочарование.       — Теперь твой хозяин, — он морду разворачивает к другим клеткам. Видит, как те омеги еле дышат, делают вид, что спят. Думают, что он о них забыл, заговорился, другим омегой сейчас занят, но этот псих ведь помнит, кто сегодня по счёту идёт. Ему прямо в клетку смотрит, улыбается, представляет, как его кости рубить будет, кровь спускать. Шоу перед публикой будет показывать, а его публика — это новый гость, новый пёс, новый малыш, который ему не принадлежит.       — Я только Чон Чонгуку принадлежу, — Тэхён пытается из цепей вырваться, наивно думая, что убежит и всех омег в клетках спасёт. На что лишь руки лишний раз до крови царапает, а альфа напротив языком нервно цокает, хмурится. Ведь только он должен кровь с их тел пускать, поэтому злым взглядом приказывает сидеть на месте, как пёсику.       — Я тебя у Монстра купил, выиграл на аукционе печать на тебя, а Чон Чонгук? Такого не знаю. Ты теперь мне принадлежишь, понял, малыш? — с его уст это «малыш» звучит ужасно. Он никакого права не имеет Тэхёна так называть. Сам омега омерзительно себя ощущает, когда с жестоких губ это слышит. Лишь Чонгук может его так называть, ведь этим он спасает омегу, а не убивает.       Тэхён даже не удивляется в подлости Ким Намджуна, но безнадёжно верит в то, что Чонгук об этом узнает. Увидит, что из его постели его малыш исчез, так и за целый день не вернулся, даже ночью. Он обязательно поймёт, что это рук дело Монстра. За горло его возьмёт и вернёт своего Тэхёна. Главное, чтобы уже не было поздно. Ведь Каин играть любит, он уже дико возбуждён процессом наблюдения за обнажённым телом омеги. Ему бы ещё крови из него пустить, а потом вновь на цепи отправить. Пару зубов из его челюсти вырвать, себе как триумф оставить и на шею повесить. У этого психа терпение лопается, игра начинается, теперь и Тэхён её на своей коже познаёт. То, что познали эти омеги, которые в клетках сидят. Они уже время своё ждут, когда им не головы отрубят, а жизнь...        Тэхён познает это на себе, эту жестокость чужую, которая его плоти коснётся. Он будет видеть, как других убивают, как из них фарш делают, а потом собакам скормит. Но после этого и Тэхёну в глотку чужую плоть засунет, покажет на себе сначала. Тэхён верит, что Чонгук вернёт себе своего малыша.       Главное, чтобы не было поздно.