Всего 13 станций.

Не нравилось мне каждый раз оборачиваться чтоб глянуть на физиономию Иви, а суть еë повествования напрямую зависит от физиономии. А тут как раз ещë мужик какой-то сел позади нас… Почему-то мне стало некомфортно. Сестра же напротив: на мужика абсолютно никакого внимания не обращала и, как ни в чëм не бывало, продолжала свой увлекательнейший рассказ об армии дикобразов, которую мы просто обязаны будем приручить и направить на Америку. — Почему именно на Америку? — не поняла я. — А на кого же ещë? Больше не на кого, на Америку лучше всего, дикобразы как раз, если в плен попадут, — никому ничего не скажут. Вон, даже все эти подъездные бабки говорят, что Америка — враг народа, как раз угодим им, отдадим им Америку, — объяснила своë гениальное решение Иви. — А как же Польша? На неë тоже надо. У них как раз диких дикобразов мало. Или это не в Польше… Ну, не суть важно. На Польшу даже Тарас Бульба нападал, а мы чем хуже? — с невозмутимым лицом, явно немного высмеивая глупый план сестры, парировала я. — Ты не веришь в моих дикобразов? — — В смысле твоих? Наших дикобразов! Умей делиться славой, дорогуша. Возмущëнно фыркнув, сестра достала телефон и стала агрессивно в нëм копаться, неизвестно, чтобы закончить диспут, или же ей действительно требовалась неотложная помощь интернета. Я обратила внимание на то, что пассажиры потихоньку исчезали, а новые появляться не торопились. Сделала вывод, что скоро и нам придëтся покинуть это атмосферное, в особенности из-за утреннего времени суток, место. Обернувшись, чтобы глянуть на надутое лицо сестры, заметила на ней взгляд того мужика. Наверное, его тоже зацепила наша внешность, однако лишь из-за своей схожести: ничем особенным она не отличалась. С недавних пор мы с сестрой снова стали как две капли воды: я последовала еë примеру и подстриглась под каре. Теперь мы обе были счастливыми, или не очень, обладателями довольно густых, иссиня-чëрных, вьющихся волос. Именно эта поправка, как волнистость вгоняет лично меня в нешуточную паранойю: каждый день как лотерея, люди с волнистыми и кудрявыми волосами поймут, о чëм я. А вот те счастливчики, чьи волосы не завиваются как им заблагорассудится, совершенно не понимают и не принимают своего счастья: вечная проблема, о которой можно говорить часами. Кстати, именно по волосам те самые пожилые пассажиры могли нас различить: я попытала удачу позавчера вечером. Помыла волосы, и они даже нормально легли, правда, со вчерашнего дня лежат как всегда: как захочется, мне назло. Но выглядят явно опрятнее, чем у Иви. Она же не особо бунтовала, просто не обращая внимания на непослушные пряди, сейчас же они выглядят менее свежо, но ей до этого нет никакого дела, как и мне. Иногда всë же и такой спокойный удав, как Иви выплëскивает накопившуюся ярость, и мне, как человеку достаточно вспыльчивому, такое радует глаз. Волосы сестры пахнут яблоками и еловой хвоей, каждая прядка, в любом состоянии источает этот чудесный аромат. Аромат, который ассоциируется с чем-то родным и близким. С чем-то, что всегда рядом. С чем-то, без чего я не мыслю своего существования. Запах, который ужасно надоел. Запах Иви. Немного кривая, но такая желанная улыбка заражает, увлекает за собой. Этот огонëк в ярких, бездонных янтарно-зелëных глазах сестры я ни за что не променяю ни на какие сокровища поднебесья. Все еë щëки усыпаны чудесными веснушками. Сейчас же она бесцельно водила пальцем по оконной раме, и этот блеск в глазах поблек. Из-за этого моë собственное настроение немного ухудшилось. Мой взгляд заметался, остановившись на паре мест, одинаково отдалëнных от мужика, пары других пассажиров и кондуктора. Я встала и, пошатываясь, зашагала к этому островку безопасности. Трамвай тряхнуло, моë сердце ушло в пятки, а руки стали выписывать в воздухе круги. Мне казалось, что в этот момент я становлюсь объектом изучения. Куча голодных глаз впиваются, режут, обнюхивают меня с головы до ног. Взгляды осуждения. Странная тревога окутала меня, не давая пошевелиться. Или, это надумано?.. Некомфортное чувство охватывает меня, когда я стою посреди класса, полного перешëптывающихся незнакомцев, не отвожу напряжëнного взгляда от бумаг нового классного руководителя. Колени предательски дрожат, выдавая мою слабость перед изучающими каждый сантиметр моего тела, вынюхивающими страх и питающимися им, впивающимися, пожирающими взглядами. Я чужая здесь. Поднимается нескрываемый гул, сложенный из шëпотков, обсуждающих чужака. Отчëтливо чувствую эти пронизывающие насквозь взгляды, не дающие подумать о чëм-либо, кроме тревоги, окутавшей меня, даже устремив пустой взор сквозь учительский стол. Рюкзак становится невыносимо тяжëлым. Руки нервно сжимают край рубашки, делая его мокрым и безжалостно помятым. Кажется, это длится вечность. В комнату, в которой давно царит напряжение, входит Иви с приподнятой головой и берëт меня за руку. Тревога сразу исчезает, пропадает как облако пыли, и я крепко вцепляюсь в ладонь сестры, жадно переплетая пальцы, чувствуя тепло, распространяющееся по всему телу, дающее мне глоток свежего воздуха и возможность оглядеть пространство вокруг себя. — Что?.. Наконец-то, некогда потерянное равновесие вернулось ко мне, и я твëрдо встала на ноги. Присев на красное сидение у окна, невидящим взглядом я уставилась в окно. В голове пульсировало: «Что только что произошло?.. Нет, прошлое остаëтся в прошлом, теперь я другой человек.» Из тревожной полудрëмы меня вытянул обеспокоенный голос сестры. Она, подсев рядом на чëрное сидение, держала меня за руку и смотрела с непониманием. — Всë нормально? Ты как-то так пошатнулась, меня напугала, кретинка, — Иви быстро сменила обеспокоенность привычной, более укоризненной интонацией и одëрнула руку. — М? Да, я в порядке, просто немного витала в облаках… И вообще, кто так к людям подкрадывается?! Ты меня так до инфаркта доведëшь. И тогда точно будешь достойна полноценного Оскара за ново-изученный метод максимально избирательной пытки, — стараясь не придавать особого значения наваждению, я быстро вернулась к своему обыденному состоянию. Я толкнула Иви локтëм в бок. Она ответила тем же. Кинув деланный волчий взгляд, я заметила злорадную улыбочку на лице своей соперницы и, не удержавшись, разразилась хохотом. Немного подравшись и удостоверившись, что не утратили талант, мы стали увлечëнно обсуждать багровое от злости лицо отца, если он прознает о нашем небольшом путешествии. Внезапно вся эта затея показалась мне необдуманным шагом для оттягивания неминуемой кары, совершенно бесполезным приумножением итак наверняка сурового наказания. — А знаешь, родители бы может и забыли о наших вчерашних похождениях, такое же часто бывало. А если мы ещë ушли вот так вот, почти не предупредив, — вслух размышляла я, — а так нас в детдом отправят. — Или в психушку за мазохизм, — добавила Иви. — Тебе в детдоме понравится, не переживай, а в психушке тем более. Там твоя родная среда, — коварно сообщила я. — Тебе тоже, — парировала сестра — будем там заправлять, и все нас бояться будут. — Говори за себя, я не настолько страшная. И я тут же поняла свою ошибку. Лицо Иви скривилось в предовольной улыбочке. Я уже обдумывала варианты и была готова отражать любые нападки. — Если я страшная, то ты совершенно точно такая же страшная, как и я, мы же близнецы, — она озвучила ту мысль, которую я сразу предугадала и перебирала возможные аргументы. Что я могу возразить? Если мы близнецы, то у нас одинаковая внешность. Но внешность можно изменить. Недавно мои волосы были длиннее, чем у сестры, и мы уже были не так сильно похожи. Разная одежда, может, цветные линзы скроют схожести. Этот аргумент можно оспорить тем, что лицо, рост и телосложение всë равно останутся общими. Может не подойти, но оставить на заметку нужно. Но тут всë же телосложение изменится, если кто-то наберëт вес. Тут подойдëт аргумент сестры о одинаковом типе фигуры, но всë же внешний вид будет разным. Остаëтся неоспоримый аргумент — это схожесть лиц. Это портит мне карты, хотя я не жалуюсь на то, что мы близнецы. Такие споры всегда были и всегда будут в наших взаимоотношениях. Мозговой штурм окончился новым аргументом, который я тут же озвучила, поняв, что слишком долго размышляю над этим. — Мою душевную красоту не осквернить твоим душевным уродством, — парировала я. — Мы живëм в двадцать первом веке, сейчас никто не замечает, есть у тебя душевная красота или нет, — после небольшой паузы сестра продолжила дискуссию. — Технологии не отнимают у людей сердца, к тому же, ты только что назвала себя и других своих современников бесчувственными, меркантильными и чëрствыми, — я сразу подобрала нужные слова и старалась сделать их как можно более убедительными. Спор продолжался пока громогласный голос кондуктора не объявил о конечной станции трамвая. Тогда мы и ещë один пассажир вышли из трамвая и вприпрыжку побежали по влажной траве.