Благородная бабочка и колдовской огонь

Дни для Юми пролетали незаметно. Жизнь текла своим чередом, и текла уж больно спокойно. Родители никак не наседали на девушку, позволяя ей спокойно отдыхать и никуда не спешить. Графиня даже отменила все занятия для дочери на следующую неделю. Но показательно не общалась с ней – все же, свое разочарование в расторгнутой помолвке она не скрывала. Все было как всегда, но юная мадмуазель все это время была будто в тумане, – каждый раз, когда Юми занималась привычными для себя делами, – читала дедушке с бабушкой днем или выбирала наряд для ужина, она чувствовала, как что-то внутри нее слабо дергается, словно тонкая ниточка колыхается на ветру. Юми не понимала причину этих чувств, поэтому все чаще ловила себя на мысли, что устала и хочет прилечь. А когда ложилась, чувствовала усталость. И, конечно, это не ускользнуло от близких мадмуазель людей. Юми ела клубнику в меду, которую ей принесла Джоелл. Девушка заметила, что ее госпожа изменилась после инцидента и волновалась за нее. Юми позволила горничной посидеть с ней, пока она доедает десерт. Вкус любимой клубники немного освежил лицо мадмуазель легкой улыбкой, но Джоелл все равно могла на нем прочесть некое смятение и волнение. Ее сердце билось неспокойно за госпожу, она хотела как-нибудь помочь ей. – Госпожа, позвольте спросить. – Да? Горничная, пересилив волнение, сделала глубокий вдох. – Вы уже помирились с Френсисом? И в этот момент повисла короткая, но звенящая тишина. Рука девушки дрогнула, золотая вилка громко ударилась о хрусталь. Знакомое чувство удушения снова подступило к Юми, и она тяжело сглотнула, проливая крупные капли слез. Джоелл встрепенулась, чувствуя пекущий жар в груди от того, что заставила госпожу пролить слезы. – Простите меня, я не хотела, чтобы Вы плакали... – Нет...все в порядке. Прошу, не терзайся. Просто...на самом деле, я очень волнуюсь… – всхлипнула Юми, смахивая горячие капли с ресниц. Ей было тяжело говорить, но она хотела донести свои чувства до подруги. – Я… на самом деле, волнуюсь, что больше не увижу вас. Ни тебя, ни Френсиса, что мы расстанемся навсегда... Ведь мы больше не увидимся, ведь я больше не смогу вернуться к вам... Закат очередного конца дня проник в комнату, окрашивая ее в тревожные тона оранжево-красного сияния солнца. Джоелл смотрела на покрасневшие от слез лицо госпожи, и сама едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Запах сладкой клубники смешался с тонким ароматом цветов из клумбы и девушке подумалось, что это будет ее последнее воспоминание с любимой госпожой. Она запомнит ее несколько грустной, уставшей, со слезами на глазах. На ней ее любимое платье цвета спелого граната, жемчужная заколка в волосах, а вокруг запах приближающегося лета и сладких ягод клубники. Джоелл заплакала. Она никогда не забудет ее, но... – Госпожа, Вы говорите слишком жестокие вещи. Мы все ведь не умираем, мы будем жить и дальше. Мы сможем писать друг другу письма. Даже если нам с Френсисом дастся это с трудом, но я уверена...что мы обязательно найдем способ! Вы ведь не уезжаете в другую страну, не уплывает за океан, и даже если бы это было так, мы, я...ни за что бы не сдалась! Вы понимаете? Пока мы живем, мы еще обязательно встретимся. Прошу, услышите мои слова! Она не собиралась сдаваться. Смотря на юную госпожу со всей серьезностью, нежностью и настойчивостью, она старалась передать ей свои намерения и чувства, которыми горело ее сердце. И к ее счастью, юная мадмуазель аккуратно утерла слезы и улыбнулась ей так светло, будто в постели сейчас перед ней сидел настоящий ангел. – Я поняла тебя, Джои. Мы всегда будем друзьями. От того тепла и света, что она излучала, весь жар тревог вмиг покинул молодую горничную, и запах клубники ей уже не казался таким печальным. – Спасибо тебе. *** «Скоро она уедет. Остался один день, а затем мы будем проживать разные жизни. Она останется с тем мужчиной, а я даже не знаю кто он». Работать на грядках было утомительно и очень скучно. Солнце безжалостно пекло, а спина болела от постоянного напряжения. "Манджиро, да... Да кто он такой в самом деле?!" Френсису нелегко давалось полоть огород, но он не жаловался – в работе он мог на какое-то время забыться и не мучится болезненными мыслями о Юми. «...Но ты хотя бы сказала мне, что не бросила меня. Что пришла бы проститься. Спасибо. Наверное, это я во всем виноват, не стоило мне так долго обижаться на тебя. Стоило первым подойти, ведь я знаю, как ты занята бываешь. Я знаю какая ты и все равно поступил неверно. Юми, есть ли у нас возможность все исправить?» Парень тяжело разогнул спину, ворчливо кряхтя. О поднял лицо к небу, подставляясь вечерним лучам солнца. Вот бы она снова прошла мимо, снова показалась в поле его зрения, и он был бы рад этому. Что смог лицезреть самый прекрасный цветок графства Женевилье. «Даже если ты снова попросишь меня выкинуть в окно все нотные листы – я бы сделал это. Даже если прикажешь обокрасть всю кладовую – я принесу для тебя самые сладкие фрукты и самое вкусное вино. Даже если твой месье, этот Манджиро, уж так хорош, то я приму это…» Оглядевшись по сторонам, парень никого поблизости не увидел. Решив, что можно сделать себе небольшой перерыв, он пошел в сторону колодца, находящегося с другой сторон грядок. Но даже напившись вдоволь прохладной воды, к работе он не вернулся. Пусть внутри его и сжирала непоседливая совесть. Рубаха из плотной ткани полностью промокла от пота, было безумно жарко. Солнце палило ужасно и не было спасительного ветерка, чтобы облегчить страдания юноши. Френсис откинул уже порядком отросшие кудри назад, двигаясь в сторону той части замка, где расположены окна виконтессы. Парень сам не знал зачем идет туда, но даже не смотря на его трусость и тревожность, он все же осмелился бросить работу незаконченной. «Пусть ругают. Мне уже это не важно. Когда я увидел, как тот напыщенный индюк присосался к тебе…как трогал тебя… После этого, кажется, я вообще перестал бояться. Я так все хочу вернуть, Юми. Ты ведь моя единственная подруга, единственный мой союзник в этом жестоком мире. Уверен, я для тебя также важен, но… Почему тогда все дошло до этого? Твой месье настолько важен? Когда я думаю о нем, то ужасно злюсь. Я уже и сам ничего не понимаю…» Уткнувшись взором под ноги, парень ударял какой-то сухой веткой по траве, горестно поджав губы. Уже не имело смысла, кто был прав, а кто виноват в случившемся, ведь скоро все закончится. Нужно было отпустить все обиды, отпустить злость и негодование. Просто забыть и помириться. И вот когда Френсис был уже в нескольких милях от балкона госпожи, он увидел то, что однажды его уже поражало и удивляло. Не сдержав взбудораженного «Матерь божья!», он в неведомом ступоре застыл на месте, ведь в небе он только что увидел огромную птицу, сияющую золотом и мерцающую всеми цветами радуги. «Юми, что же здесь происходит? Я ничего не понимаю, но хочешь верь, хочешь нет, а твой месье тот еще тип. А этот его дружок маркиз? Перо в саду? Чего я еще не знаю? Пусть он такой, и ты его любишь, и вся эта история покрыта густым непроглядным мраком, но не думай, что я когда-либо оставлю тебя. Даже если в твоей жизни появился еще кто-то, пока я жив – я никогда не брошу тебя». Без страха, лишь с твердыми намерениями, питающими его сердце, он наблюдал за тем, как в рыжем полотне небесном, сверкала блеском золота и переливами радуги странная птица. Парень не знал, была ли она посланником Бога иль Черта, но одно он знал точно – просто так он не собирается сдаваться. Наконец поднялся столь желанный вихрь ветра и до Френсиса долетело разъяренное: «Мелкий негодяй, а ну бегом вернулся за работу!»