О чём шептали волны

      Это словно помешательство! Повсюду запах Хисына. Он снится, а только просыпаешься — находишь его, вышедшего из фантазии прямиком в ждущие его руки. Начать бы переживать, ведь это чувство кружит голову похлеще американских горок, но Джейку даже этого почему-то мало.       Во сне Хисын не ворочается, не издаёт никаких звуков — он очень тихий и очень тёплый. Всего раз переворачивается на другой бок, и теперь Джейк смотрит на его спокойное и красиво лицо близко-близко. Такой близости сердце просто не выдерживает, но Шим готов признать: ему чертовски хорошо так чувствовать себя.       Надо бы встать да завтрак приготовить, потом пойти в подвал и заняться лестницей и её ступеньками. Хотя, лестница ещё подождёт, а вот стол… со столом осталось совсем чуть-чуть повозиться — и готово.       Но.       Пока Хисын спит на его руке, Джейк точно никуда не двинется.       Шим убирает длинные, давно отросшие, прядки с его лба, невесомо прикасаясь к коже, чтобы не разбудить, и любуется, пока может, запоминая такого Хисына и отпечатывая его вид на подкорке сознания.       Однако, длится это счастье не долго. И причиной, как ни странно, становится не Сону, проснувшийся рано утром, а кто-то колотящий во входную дверь. Ну куда? Попозже разве нельзя? Хисын, вот, недовольно морщит нос от нахлынувшего шума, Джейк же его быстро целует и встаёт, чтобы старший ещё немного поспал.       Растирая глаза кулаками по привычке, добирается до двери, после чего её отпирает — если и удивляется прибывшему гостю, то совсем-совсем немного.       — Доброе утро.       — Поговорить надо.       Джейк ещё раз оборачивается — Хисын по-прежнему спит, значит, говорить придётся на улице. Раннее солнце совсем ласковое, не обжигающее ни кожу, ни взгляд, так что это даже плюс.       — Ну и?       — Что между вами?       Вот так вот сразу, что ли? Ни «доброе утро тебе, Джейк», ни «как спалось?», ни «спасибо, что приютил Сону»? Ладно, последнее лишнее, потому что Сону — друг Джейка тоже, между прочим.       — В каком смысле?       Сонхун даже не пытается сдержать закатанные глаза, поэтому бессовестно нервирует Джейка с утра пораньше. Выглядит он взлохмаченным, а ещё и одет в самую обычную одежду, довольно-таки похожую на спальную. Вот так прям сильно спешил?       — Вчера он сказал родителям… ладно, не важно, что он сказал, вопрос в том, что ты думаешь об этом?       Наверное, это впервые, когда за всё время знакомства с Сонхуном Джейк по-настоящему с него умиляется. Сонхун, очевидно, переживает, но не тащит бедного Сону на свою сторону. Ладно, Джейк побудет свахой ещё немного, раз им так тяжело сойтись без него.       — В смысле что? Я его тоже люблю, вообще-то. Когда всё в семье наладится, переедем в Сеул, там попроще будет. А что?       — Переедете? — его глаза становятся идеально круглыми блюдцами, на которых пролито по лужице кофе, — да когда вы это решить успели? Сону… он ни за что не поедет с тобой в Сеул!       Он прав, но что, как не эмоциональная встряска, заставит его хотя бы признаться первым? Сону был бы ужасно счастлив!       — Ага, а чего ты, собственно, так кипятишься? Вы же друзья, верно? Всего лишь друзья, попрошу заметить. Будешь приезжать в гости на выходных, я же не против.       — Зато я — я против, понимаешь?! — его тон срывается на секунду, но Сонхун берёт себя в руки, делая глубокий вдох и выдох. — Ладно, где он?       — В моей комнате.       — В твоей комнате, — зачем-то повторяет, зажмуриваясь. Океюшки, на это уже больно смотреть, поэтому Джейк сбавляет пыл.       — Я на диване спал. Иди уже. — Джейк кивает на дверь, отступая с дорожки. Сонхун одаривает раздражённым взглядом да ещё плечом больно толкает, зараза, заходя в дом. Джейку тоже надо, поэтому он плетётся следом, почёсывая живот, — кушать ему хочется.       — А ещё. — Ловит Сонхуна за шкирку, наваливаясь на того сзади, чтобы прошептать на ухо, так как Солнышко ещё не встало — ну, Хисын, то есть.       — Что ещё ты мне забыл сказать? — практически шипит, словно змея.       — Забыл сказать, что я пошутил. Мне Хисын нравится, так что, кто на самом деле нравится Сону, узнавай сам. На тебя завтрак готовить?

***

      Завтрак проходит вполне себе спокойно даже несмотря на то, что на первом этаже всё так же витает неприятное напряжение, вызванное кучей недопониманий. Джейк нарочно сидит рядом с Сону, который чувствует себя некомфортно из-за холодного взгляда напротив, — Сонхун будто на него злится, только вот на деле всё не так: злится он только на Джейка, позволяющегося себе делать всё, что ему вообще вздумается! Хисын, что очевидно, сидит рядом с прибывшим с утра пораньше гостем и изредка поглядывает на Шима, мысленно задавая вопрос о том, что вообще здесь происходит. Ну, не то чтобы Джейк пытался им, спящим жителям этого дома, вообще что-то объяснить…       Нет, он объясняет, когда помогает убирать со стола, и даже соглашается помыть посуду, чтобы загладить такой казус, — ну, Хисын вообще не отказывается от чужой помощи, потому что он, вроде как, ещё ночью был хозяином этого дома и должен знать, что тут творится.       Когда посуда оказывается вымытой, Джейк разворачивается к остальным и неловко улыбается, ведь натыкается на три взгляда сразу, от которых идёт абсолютно разная энергетика: Сонхун всё ещё зол, Сону всё так же чувствует за что-то вину, пусть и не знает, что случилось, а Хисын просто в ахуе (иначе ведь и не скажешь) с происходящего даже после того, как ему всё объясняют.       — Да ладно вам, ребят, всё супер! Давайте займёмся делом, раз мы все так удачно тут собрались. — Шим правда старается наладить атмосферу и вернуть прошлую её версию, когда всё было хорошо. Может быть, к концу дня он точно справится со своей задачей и перестанет раздражать хотя бы Сонхуна, в конце-то концов.       — Чем ты планируешь заниматься?       — Участок все видели? Ему нужна реабилитация! Конкретная такая, чтобы там всё было чики-пуки. Предлагаю так: Хисын и Сонхун работают на улице, выдёргивают траву там и всякое такое, а мы с Сону пойдём в подвал и будем заниматься лестницей и столом.       — Эй, нет! — возникает Сонхун, явно недовольный таким распределением. — Давайте тогда вообще все вместе!       — Тогда мы ни черта не сделаем к вечеру.       — А ты вообще спросил, свободен ли я, а?       — Ты свободен, Сонхун-а? — Джейк говорит нарочито сладко — сладко настолько, что на языке остаётся неприятный привкус химозного мармелада.       — Да, ладно, сегодня выходной.       — О, и я. Когда у нас с тобой выходные совпадали в последний раз? — вопрос, скорее, должен остаться без ответа. Хисын усмехается и тепло улыбается, наверняка вспоминая былые времена, когда им редко удавалось встретиться из-за загруженного рабочего расписания.       — Тогда Хисын и Сону убираются на участке, а мы с тобой идём в подвал, ясно? Так спокойней будет?       — Ладно, валяй. — Сонхун пожимает плечами и, глянув на Сону, всё это время молча стоявшего где-то рядом, легонько улыбается только ему. Эх, Джейк ведь не зря свахой работает, верно? Хоть что-то у него хорошо получается. Правда, скорее всего, они так и не поговорили о том самом, иначе бы Сону не был потерянной прозрачной тучкой этим утром. Ну ничего, ещё целый день впереди.       Джейк, как главный и ответственный за участок этого дома, отдаёт чёткие команды Хисыну и Сону, расхаживая по улице и показывая всё то, что может пригодиться им в работе. Также указывает на проблемные участки и убедительно просит обходить хорошо растущих грушу и черешню, которых, пусть и много, но будет потом не хватать. Джейк как-то особенно сильно к ним прикипел за это время. Хисын и Сону кивают головами, шагая за Шимом быстрым хвостиком, и охотно внимают огромный поток информации, который на них валится. Ну, они точно справятся, ведь Сону уже точно прошаренный, — былые ожоги на спине и руках об этом точно говорят.       Как только парни отправляются на свою работёнку, Джейк оборачивается на Сонхуна, скрестившего руки на груди, и снова улыбается ему, будто это спасёт их обоих от доли ненависти и некой неприязни, выработанной ещё с первых дней пребывания здесь.       — Идём. — Машет рукой в сторону виднеющейся дверцы, а после моментально скрывается за ней, но терпеливо ждёт недруга внутри. Ну, или как там его называть? Знакомый? Даже если и так, то Джейк ни черта о нём не знает, — не считая места работы, конечно.       У Сонхуна просто нет выбора — он повинуется и идёт следом за Шимом, закрывая за собой дверь. В помещении всё ещё витает приятный запах свежей древесины, плотно забивающийся в нос, но Пак не противится — ему даже нравится.       — Короче, слушай: будешь делать то, как я скажу, иначе что-нибудь сломаешь или сломаешься сам, ясно?       — Пасмурно.       — Далее, — проигнорировав колкость, сказанную в ответ, Джейк обходит станок и приближается к деревянным крючкам, на которых висят рабочие фартуки. Себе, конечно, он ещё в прошлый раз арендовал тот, что цветом на пепел похож и с каким-то коротким иероглифом, который так и не удалось разобрать, — наденешь фартук и будешь гонять в нём, пока помогаешь мне работать.       Всего здесь четыре фартука, если брать в учёт тот, что уже на Джейке: вырви-глаз-синий, болотно-зелёный и чёрный. Конечно, Шим моментально, даже не думая, хватает последний из перечисленных и протягивает Сонхуну. Ну, а ещё он пытается скрыть ту наглую ухмылку, которая не так часто красуется на губах.       — Издеваешься?       — А что не так?       — Может, я хочу зелёный, а не чёрный.       — Не, не хочешь. Так ведь не по канону! Ты всегда в чёрном, а тут у тебя… — Джейк осматривает пижаму Сонхуна: несмотря на то, что она тёмная, на ней есть светлые детали, а цвет совсем на чёрный не похож, — даже нет. Так что смирись и надевай, пока я не выставил тебя за калитку.       У него снова не оказывается выбора, как бы он ни пытался отрицать сказанное Шимом. Ну, не то чтобы это очень обидно, просто не совсем приятно ассоциироваться с цветом не самой любимой работы.       Впрочем, дела начинаются вполне хорошо, как только Пак надевает этот несчастный фартук в цвет угля, а после и натягивает плотные рукавицы, чтобы не посадить на своих пальцах занозы. Не то чтобы его заставляют, просто самого себя оберегает от этой гадости.       Джейк, взяв свой блокнот и глянув, что ему там осталось сделать для идеального стола, сотканного по крутому журналу, смотрит на детали стола и кивает самому себе — будто какой-то важный дядька, разбирающийся во всём и сразу. Остаётся отшлифовать три ножки, собрать этот самый стол и покрыть всю собранную конструкцию специальным матовым лаком, банку которого Джейк случайно отыскал вчера.       — Это что? — взяв одну из ножек, что уже была отшлифована, Сонхун крутит и вертит её в руках — Джейк, когда оборачивается, хочет дать ему подзатыльник за такое небрежное обращение к его труду, но не спешит это делать.       — Осторожней! Это ножка, очевидно.       — Чья?       — Будет твоей, если не перестанешь задавать глупые вопросы. Мы стол делаем, окей? Его ножки это. — Вздохнув, Джейк отвлекается от шлифовки, которой уже успел заняться, и оборачивается на Пака, оценивающе поглядывая на него. — Займись уже делом, хватит складывать доски. Я уберусь сам, если будет нужно.       — Так дай задание, гений!       — Спасибо, — усмехнувшись, Шим хватается за банку, кажется, закрытого лака и берёт в руки запечатанную пергаментом кисть, наверняка поведавшую ни один сорт лака или даже краски. — Покрывай лаком все готовые детали, а потом перейдёшь к столешнице. Только осторожно, лады? Себя тоже не испачкай.       Несмотря на длинный фартук, домашние вещи всё ещё выглядывают из-под него. Сонхун, кивнув в ответ, берёт всё необходимое и усаживается на табуретку, выглядящую вполне себе крепко; далее он осторожно открывает тугую крышку и макает кисточку в неоднородную консистенцию, перемешивая до красивого глянцевого янтаря, — по крайней мере, по цвету ведь похоже.       В целом и общем, теперь в подвале-сарае творится что-то вполне себе мирное и даже приятное, несмотря на едкий запаха лака под сонхуновым носом и на запах сгоревшего дерева под носом Джейка. Парни даже не возникают — сидят молча и выполняют свою работу, которая была дана, перекидываясь лишь короткими фразами о том, всё ли в порядке и ничего ли там не испорчено.       Тем временем на уличном участке работа кипит вовсю — даже несмотря на слабость в теле после вчерашних событий, Хисын и Сону трудятся во всю, ведь не хотят, совсем не хотят, подводить Джейка, — Сону так вообще хочет загладить свою вину, поэтому тоже усердно работает, слушается старшего, пусть и не совсем чувствует себя комфортно.       Зато все честно поделились — работают с недругами.       — Хисын-хён, помоги, пожалуйста. — У Сону силёнок всё равно меньше, чем у человека, который спортом занимается очень и очень часто. Отойдя от сорняка, корень которого тяжело подцепить даже лопатой, парень указывает на него ладонью, когда Хисын оборачивается.       — Да, сейчас. — Поправив съехавшую на лоб шляпу, забавно закреплённую почти под подбородком верёвочками, Хисын отвлекается от своей зоны и спешит помогать младшему.       Хисын прозвище «хён» за последний час слышит уже под две сотни раз. У Сону силёнок маловато для того, чтобы сделать что-то чересчур сложное, — ну, или он просто решил проверить на практике слова Джейка о том, что «вообще-то, Хисын добрее, чем вы думаете». И пока работа у них и проходит в тишине и с чересчур частыми «хён, помоги», оба всё равно ловят какой-то общий ритм и вполне успевают расчистить участок для стола, — тот, куда указал Джейк. Осталось только накидать щебёнки ровной кучей, спрятанной под брезентом впереди двора.       — Отдохни пока, я пойду тачку поищу. Вроде, в сарае видел. — Сону кивает на слова Хисына, валится на тёплую землю, но уже через пару минут поднимается. Прихватив ведро из-под крана, несётся к калитке, крича в надежде, что его вообще хоть кто-то услышит:       — Я скоро вернусь!       Хисын наконец-то спускается в подвал — наконец-то потому, что всё то время, проведённое за расчисткой территории для стола, он то и дело оборачивался на открытую дверь, боясь услышать крики хоть кого-то из них. Эти двое не ладят, хотя Хисыну казалось, что в мире ещё просто не родился человек, с которым Джейк не найдёт общего языка.       — Держишь?       — Держу.       — Точно?       — Нет.       — Ты придурошный или да? У меня же шуруповёрт!       Или… всё-таки родился.       — О, вы уже заканчиваете?       Джейк, услышав Хисына, сразу же широко улыбается, выпрямляясь. Спина хрустит, коленки тоже, но стол, как Хисын успел заметить, почти готов.       Сонхун успел покрасить стол быстросохнущим лаком до того, как Джейк начал бы его подгонять, что всё равно расстраивает. Да и работали они вполне хорошо вместе, если бы Сонхун только вот не чихал, как слон, и не пугал тем самым Джейка.       — Да, секундочку.       Сонхун снова наваливается на поверхность, придавливая столешницу к ножке максимально тесно. Джейк, включив шуруповёрт, загоняет последний шуруп в специальный металлический треугольник под внутренним креплением. После стол возвращается в привычное положение — на ножки, то есть, — и Джейк гордо задирает подбородок. Ждать, пока Хисын его похвалит, приходится не долго.       — Ты замечательно постарался. Ой, тут даже рисунки какие-то есть? Вау.       — А давайте потом посюсюкаетесь? Выносить надо, иначе у меня отравление химикатами начнётся. — Сонхун берёт стол за ножки, поднимая немного и не давая насладиться моментом. Вот же собака сутулая, как он так может вообще?       — У меня же не началось от тебя, чего ныть?       С помощью Хисына стол кое-как, помучавшись в дверном проёме, оказывается на улице. Расчищенное место неплохо бы бетоном залить, но его в подвале точно нет. Придётся купить — попросить у Хисына машину да сгонять в ближайший город.       — А где Сону?       — Эм, ушёл куда-то? Я не знаю.       Сонхун осуждающе смотрит на Хисына, которого этот взгляд, впрочем, совершенно не торкает. Рука проходится по столу — гладкая поверхность приятно скользит под пальцами, и Джейка хочется ещё раз похвалить, но вместо этого Хисын говорит то, что привык:       — Что-то ещё сделать нужно? Принести вам лимонад?       — В смысле «что-то ещё»? — глаза Сонхуна снова искрятся осуждением, — всё, перекур, финита ля комедия, друзья.       — Ля, месье, как мы заговорили! — Джейк хлопает в ладоши, задницей падая на стол, тем самым проверяя его на прочность. Пока даже не пошатнулся — великолепно. А обеспокоенный взгляд Хисына заставляет Джейка тихо засмеяться. Ну не всегда же он будет лажать, правильно? На ошибках и учатся, между прочим.       — Ладно, я приготовлю перекус. Джейк, ты тоже отдохни. — Хисын по очереди касается плеч своих… эм, друзей? И уже готовится уйти в дом, но во двор снова кто-то заходит, напевая детскую песенку про падающую звёздочку.       — Сону!       — СоСо!       Кому что, как говорится: Сонхун несётся к Сону, первым делом отбирая у него ведро, заполненное какими-то цветами, а Джейк отбирает ребенка, с которым невероятно сильно ждал новую встречу. Нет, этот день вообще может быть ещё лучше?       — Дядя!       — Скучала по мне, мой маленький пилот?       Хисын, оставшийся позади, прислоняется к крыльцу, тихонечко наблюдая за непривычной, но отдающей теплом где-то глубоко в сердце картиной. Они все такие шумные, но благодаря этому шуму Хисын больше не чувствует даже той самой маленькой доли одиночества, что была с ним до прихода Джейка на порог этого дома.

***

      Перекур всё-таки пришлось устроить, иначе бы Сонхун выкинул то, что ни один из них не пережил бы. Стал бы читать упокоительную речь по усопшей душе, например. Так что, зайдя в дом, все впятером начинают готовить ужин. Ладно, Сонхун, Сону и Хисын готовили, а Джейк играл с Сосо, потому что ребёнку тоже нужно внимание (Джейку или СоСо — предстоит выяснить).       Принесенные Сону цветы (как же они там назывались-то… люпины или нет — Джейк не помнит) он откопал во дворе сестры, которая уже успела съехать к мужу и которая, по-видимому, не против своего брата, раз отдала ему дочь до вечера. Джейк делился с СоСо мармеладками, носил на руках, катал на плечах и подговаривал, чтобы она своими маленькими ручками дергала Хисына то за футболку, то за шорты, от чего он якобы злился и гонялся за ней, заливающейся смехом от каждой дольки внимания.       Поели холодного куксу, который СоСо снова обозвала какашкой, но после сваренного лично для неё какао уже не была так категорична. После ленивого валяния вокруг дивана, после сытного обеда, в районе четырех часов все снова выбрались на улицу.       Сону и Хисын, будто бы их снова поставили в пару, прихватив СоСо, стали сажать цветы вокруг дома, а Джейк, не сговариваясь с Сонхуном, спустился в подвал. Замена двенадцати ступенек заняла чуть больше времени, чем посадка цветов, так что, когда Сону с Хисыном закончили, начали готовить ужин, а уже после того, как Джейк с Сонхуном заканчивали, повыносили готовые тарелки на новенький стол.       Честно говоря, парни настолько вымотаны ложным трудолюбием, что молча, без единой колкости, посливали друг другу воды с ковша, чтобы умыться да со вздохами садятся на стулья.       За СоСо приходит мама, старшая сестра Сону, ближе к восьми — даже приносит целую миску огуречного салата. Пахнет очень свежо, и все ребята осознали, насколько голодны. На прощанье СоСо получает четыре поцелуя в щёки и столько же отдаёт, прежде чем покинуть излюбленный двор. Джейк бы чмокнул ещё разок, но рядом сидит Хисын, которого… эх, его бы тоже поцеловать.       — А магазин ещё открыт? — щёки набиты различной едой, вкусы смешиваются, но из-за голода всё кажется вкусным. И всё кажется, будто мало, будто нужно наполнить желудок до той поры, пока он не пригрозит рвотой.       — Что-то нужно? — Хисын любезно отсыпает в тарелку Джейка огромную ложку салата. Если бы рот Джейка не был занят, он бы поцеловал его в знак благодарности. Так, слишком много думанья о поцелуях ни к чему хорошему не приводит. Но, вот бы его правда поцеловать просто так.       А нет, эти двое ещё тут, какой целоваться.       — Пивка бы сейчас бахнуть.       — Можем потом пойти на пляж прогуляться и заодно купим по банке в пивнушке, — предлагает Сону, кушая, наверное, более-менее культурно из всех тут присутствующих.       — Прогуляться? — Джейк тяжко вздыхает, после смотрит на Хисына, который на его молчаливый вопрос только лишь плечами пожимает. Это да? «Решай за нас»? Ладно.       — Тут темновато, есть фонари какие-то? — солнце, действительно, успело сесть, и замечание Сонхуна вполне оправданное, но всё равно раздражает!       — Зато комар не укусит за нос.       — У тебя большой нос, комар даже в темноте не промажет.       — Ах ты! — от того, чтобы ложка Джейка смачно так бахнула Сонхуна за его длинный язык, всего одна ладонь на коленке. Одна ладонь на коленке! А в принципе, зачем драться-то, верно?

***

      После того как все тарелки занесены в дом, а мытьё посуды переносится на неопределённый срок, парни, как и договорились за ужином, идут на пляж. Море как всегда спокойное, синее-синее и красивое. От созерцания чего-то настолько большого Джейк почему-то не чувствует себя крошеным, наоборот, — кажется, будто он впервые в жизни может сделать абсолютно всё. И всё то, что бы он ни сделал, будет ему в радость.       — Пойдём ко мне после? — Сонхун и Сону идут на пару шагов впереди, что Джейку даёт возможность бессовестно подслушивать их разговор. Он просто пользуется моментом, не более, а ещё удовлетворяет в себе потребность быть свахой хотя бы для другой пары.       — Нет, не стоит.       — Почему? — таким грустным тоном, будто заплачет. Вот он правда такой или великолепный актер без Оскара, а?       — Не хочу, чтобы о тебе говорили всякое, хён.       — А обо мне, значит, можно? Нет, ну где справедливость? — возмущения Джейка слышит только шлёпающий рядом Хисын — он даже тихонечко посмеивается.       — Тише, нос разобьёшь, — ловит Джейка за руку, когда тот топчется по гальке да негодует, как малое дитя.       — Давай, ты ещё что-то скажи про мой нос, давай-давай. — Джейк выжидающе смотрит в блестящие глаза, чувствуя, как пыл понемногу превращается в жар.       Нет, он влип, тут уже никакие лекарства не помогут. Никакая терапия не вылечит и не один мозгоправ не вправит Джейку мозги. Любые средства не окажут помощи. Возможно, только поцелуи.       — Очень милый нос, береги его, Джейк. Так пойдёт?       — Более чем.       Сердце превращается в маленькую птичку, которой мало места. Джейк её охотно понимает. Джейку её очень жаль.

***

      В пивнушку идут только Сонхун и Сону, а Джейк и Хисын находят хорошенько место на пляже для посиделок и размещаются там, ожидая друзей. Они практически всю улицу прошли, прежде чем оказаться здесь: ближе к пивной раскинулись огромные булыжники, отполированные морскими языками, — припрятанное дневное тепло они теперь понемногу источали, делясь с четверыми, уже не шибко трезвыми, уставшими, но точно счастливыми парнями.       — Эх, хорошо. Всю жизнь бы просидел на этом камушке.       Голова падает на плечо Хисына, который не против. «Хэй, может… может, снова попытаться? Вчера я проиграл и сегодня проиграл, может, и завтра проиграю, но когда-нибудь обязательно, обязательно выиграю!». Это цитата про Джейка или как вообще?       — Не забудь утром цветы полить, — говорит Сону, зевая. Сам он вообще лежит на коленях своего распрекрасного хёна, а распрекрасный хён сияет ярче звезд на небе. Джейк делает глоток пива, отворачиваясь.       — Вот сам с утреца и польёшь, я оранжерею не заказывал.       — Ну хён, я у Сонхуна буду, хочешь, чтобы я так рано шёл к тебе и цветы поливал? — голова заинтересованно поднимается с плеча. Вот так новости.       — И что вы там делать собрались?       — Стихи читать.       — Заливай! — Сонхун фыркает, перебирая волосы Сону, который вот-вот отключится. — Ну и правильно, наш дом — это вам не курорт для молодожёнов.       — Хён!       — На курорте так не батрачат!       Посмеиваясь с крика Сону, Джейк, едко так хихикая, откидывается назад на свои руки. Хисын провожает его взглядом, после снова разворачивается к морю. Пиво почти закончилось, но благо СонСоны (хах, да, Джейк — гений, он уже понял) купили на всех по три бутылки. Ради напитка приходится снова принять сидячее положение — Шиму кажется, будто он тут пресс качает. Откупорив крышку, Джейк делает глоток и ложится на камень. Звёзды тут же приветливо подмигивают, по-доброму поблёскивая, — он им улыбается в ответ.       — Знаете, мне почему-то с самого детства было очень трудно определиться в любых вещах. На какой кружок пойти, какой фильм посмотреть, с кем из огромного класса заговорить и подружиться. А потом, когда казалось: самое худшее уже позади и кто-то всегда сделает этот выбор за тебя, наступил момент, когда я вырос и пришлось вот прям брать и становиться кем-то. Но звучит это так гадко! Почему все должны кем-то становится? Почему в мире так много социальных ролей и почему, даже если кому-то некомфортно находиться там, где он находится, смелости изменить жизнь хватает далеко не у каждого? Как сказал Сэлинджер: «Мне надоело, что мне не хватает мужества стать никем». Никем, как по мне, быть совсем неплохо. Прожить тихую, забытую всеми жизнь, без гениальных свершений — вот чего я действительно хочу.       Джейк заканчивает с улыбкой, намереваясь отбивать колкости в свой адрес. Хотя бы от Сонхуна, для чего даже голову поворачивает в его сторону и хмурит брови:       — Что, даже ничего не скажешь?       — Меня раздражает то, что, если я не реагирую на всё происходящее с хлопками, слезами, соплями и слюнями, значит, у меня по стандартным меркам общества эмоциональный диапазон на уровне креветки. А по стандартам моего отца вообще на уровне камня. И мне лень доказывать всем, что это не так. Или просто я не вижу в этом смысла. Я… умею веселиться, умею плакать и бываю огорчён. Но только недавно понял, что не обязан кому-то что-то доказывать. Такой, какой я есть, понятен одному человеку, дорогому мне человеку, и мне этого достаточно.       У Джейка охмелевший мозг ещё пока работает, поэтому он вовремя прикусывает язык и даже отворачивается, чтобы ничего такого не сморозить. Всё-таки это был первый раз, когда его величество престало в смертном облике.       — Вы такие важные дядьки… — тихонечко бросает Сону, стараясь особо-то, впрочем, и не лезть в философские думы старших, сказанные вслух. Ему просто скучно, а бессмысленное лежание на чужих коленях умиротворяет и усыпляет. Но всё таки... если они начали делиться, почему бы и ему не продолжить?       — А меня бесит, когда говорят «ещё не время». Но что значит эта фраза? То, что я не готов, или те, у кого я прошу чего-то просто не хотят заморачиваться и просто спихивают на привычный шаблон, прекрасно зная, что один я ничего не смогу? Ведь когда просишь чего-то, значит вот уже на все сто готов к этому и очень хочешь поскорее начать? Но это… еще не время… да когда же оно наступит?       В средней школе Джейк захотел научиться кататься на мотоцикле, только вот мама сказала: «Ещё не время». надо ей позвонить и сказать, что она не права, вообще-то. И то, что Джейк её любит за то, что она осталась с ним. Нет, просто — за просто так он её любит, свою самую красивую и лучшую женщину на свете.       — Фраза «Время лечит», сказанная тогда, когда ты её не хочешь слышать, приносит больше боли, чем утешения. Потому что все вокруг знают, что со временем боль утихнет, швы затянутся, кошмары пройдут и дышать станет легче. Но когда сидишь весь в истерике и слышишь «время лечит», думаешь только о том, сколько этого чертового времени нужно, чтобы излечиться. Сколько чертовых минут, часов и дней уйдёт на то, чтобы почувствовать себя обычным человеком.       — Что… что бы ты хотел услышать?       — Ничего. Абсолютно ничего. Простого молчаливого подбадривания было бы достаточно.       И Джейк молча берёт Хисына за руку, переплетая их пальцы. Вот бы он был целителем, вот бы имел суперспособность забирать боль и делать людей счастливыми; Джейк бы стёр в жизни Ли всё самое плохое — оставил бы только себя, деревянный дом дедушки, море и вечно что-то шепчущие волны.

***

      — Я устал.       Первым делом зайдя в дом, Джейк даже мысленно не может заставить себя подняться на второй этаж, поэтому плюхается на излюбленный диван. На нём, давно убранном в первоначальный вариант, всё ещё остаются следы от маленькой СоСо: пустые упаковки из-под мармелада, найденного в закромах Джейка, какие-то совершенно непонятные наскальные живописи на мелких купюрах, которые, конечно же, Джейк не пожалел для малышки. Здесь даже её крошечная резиночка осталась на подушке.       — Отдыхай, ты хорошо потрудился сегодня.       Приходится приподняться на локтях и проследить за перемещением Хисына, который, вместо того, чтобы присоединиться к Джейку, между прочим, его ждущему, выбирает мытьё посуды. Ну что за мужчина, а? У него в срочном порядке нужно отобрать всю работу, иначе она станет для него чем-то важным, нежели сам Шим Джеюн!       — Оставь и иди сюда.       — Тут не много, я помою, и всё.       — Нет, иди сюда.       — Всего пять минут!       — Ладно, давай тогда помою я.       Кряхтя и тяжко так вздыхая, Джейк поднимается с дивана — Хисын сдаётся гораздо быстрее, чем младший успевает сделать один крошечный, запугивающий шаг. Когда Ли садится на диван, всем своим видом показывая, мол, «ну что, ты доволен?», Джейк и не скрывает: он чертовски доволен.       Посуды действительно немного, потому Шим управляется с ней за небольшой промежуток времени, а после снова валится на диван, на этот раз даже не думая и размещая голову на груди Хисына. Ещё и обнимает вдобавок с боку. Возможно Мистер Противоречие и сомневается в правильности их поступков, но совсем не долго, и через минуту сдаётся — запускает ладонь с тонким запястьем в волнистые волосы Джейка на затылке.       — Засыпаешь?       — Ничего, если я не поднимусь к себе? — щека Хисына опускается на чужую макушку, мягко потираясь. Джейк сейчас улетит, честное слово, он уже готов.       — Хорошо, я постелю тебе тут.       — Ничего, если я очень хочу тебя поцеловать?       — М? — Хисын и не знает, на что надеется, когда переспрашивает: на то, что неправильно услышал, или на то, что Джейк осмелится повторить это вновь для него.       Только вот Джейк больше не повторяет, позволяя себе очередную вольность в виде осторожного поцелуя: их губы неспешно соприкасаются, вызывая этими ощущениями лишь сладкую патоку, мгновенно оказавшуюся в животе — в желудке, наполненном алкоголем.       Жизнь ничему не учит, но Джейк, на деле, даже не пытается брать у неё уроки, действуя так, как ему захочется. Хисын, кажется, тоже не за то, чтобы учиться прямо сейчас.       Поудобнее усевшись на диване, Шим цепляется пальцами за подзагорелую заднюю сторону чужой шеи, чем создаёт большее соприкосновение, нежности в котором остаётся совсем чуть-чуть, — Хисын перестаёт чувствовать осторожность, но не протестует, прикусывая нижнюю губу младшего зубами за нетерпеливость.       Своими же ладонями Ли помогает Джеюну окончательно сесть на собственные бёдра, и без того удобно устроившиеся на мягком диване, а после пальцами перебирается на обнажённые поднятой футболкой рёбра, идеально ощущающееся под кожей.       Кожа у Джеюна с всё тем же медовым отливом, которой выглядит грешно, но с тем и ужасно аппетитно, — Хисын не спешит пробовать вновь, позволяя себе насладиться несдержанными вздохами и чужими губами, идеально смотрящимися на собственных.       Ли клянётся, что сходит с ума от новых поцелуев, которые Шим небрежно разбрасывает не только по припухшим губам, но и по всему лицу: задевает поцелуями щёки, виски, нос, лоб, а после всё же вновь возвращается к губам. Джеюну мало — безобразно мало того, что он делает, потому в голове больше нет такого понятия, как «стоп».       Влажная дорожка сходит до шеи, покрывая адамово яблоко лёгкими покусываниями и дразняще-короткими поцелуями, доводящими Хисына до некого предела, ставшего нормой в прошлую ночь. На коже появляется несколько выступивших вен, которые Джеюн замечает и отрывисто ласкает языком, позволяя себе насытиться сладостью кожи и слабостью чужого тела. Хисын подчиняется любому действию и нарочно размякает под прикосновениями, и так дурманящими разум грешным удовольствием.       — Джеюн-а… — голос отдаёт хрипотцой, которая приятной вибрацией задевает джеюновы губы и приказывает оторваться от шеи, лоснящейся от слюны при мягком свете фонарей за окном.       Шим сгорает от собственного желания быть назваными так вновь — он молчит до последнего, ощущая лишь прилитый к животу багрянец, так нагло расхаживающий по всему телу и заставляющий избавиться от напряжения, угодить собственным желаниям, отчаянно рвущимся наружу.       — Повтори ещё раз, — просьба всё же проскальзывает меж губ, а Шим склоняется ближе к милому лицу, обращая внимание лишь на бездну взгляда, так хищно заглатывающую всё джеюново тело и пытающуюся оборвать все сдерживающие его цепи.       — Джеюн-а, — Хисын нарочно закатывает глаза от возбуждения, что налило всё тело, и, сделав последний вдох прохладного воздуха, спешит продолжить, — Юн-а, я хочу тебя.       Ему не кажется, так ведь? Джеюн уверен, что ему просто послышалось, ведь по ушам бьёт новый прилив крови, разбегающийся по всему телу алой волной адского напряжения и удовольствия от сказанного. Только вот когда Хисын осторожно пощипывает тонкую кожу на рёбрах, стараясь медленно привести младшего в сознание, Шим уверен: ему не показалось — это всё вообще наяву происходит.       — Я повторю ещё разок, если ты прослушал.       Джеюну не нужен повтор, пусть и звучит это чертовски сладко и заманчиво, потому он просто оставляет влажные отпечатки собственных губ на ключицах, открывшихся ему из-за чуть сползшей футболки. Нагло пробирается под ткань, а пальцами цепляет её край, только вот оторваться не может — целует наобум, беспорядочно и бессмысленно, просто стараясь сделать приятно.       И у него получается. Хисын лично готов ему это доказать.       Джеюн находит в себе силы для того, чтобы оторваться и стянуть футболку с родного, уже точно полюбившегося тела, а после припадает к нему горячими ладонями, огибая прикосновениями подкаченные мышцы, и неотрывно любуется, даже не пытаясь скрыть этот детский восторг, плескающийся в глазах. Хисын не торопит и не ограждает самого себя от этого взгляда, поглаживая шимов живот и легонько надавливая большими пальцами на тазовые косточки, — тем самым создаёт особо плотное соприкосновение пахом о чужой и опрокидывает голову назад, приоткрывая губы в немом стоне.       Хисыну до нелепости хорошо — Джеюн видит и чувствует, не сдерживая самого себя от тихого вскрика, так внезапно сорвавшегося с уст. И бёдрами он нарочно подаётся сильнее, не загораясь особым желанием сидеть на месте без дела, и пальцами ведёт по хисынову животу, намереваясь вызвать ещё одну бурную реакцию с его стороны.       Прикусив на пробу оголённое плечо и облизав это место языком, Шим отодвигается назад, ближе к чужим коленям, и осторожно надавливает ладонью на возбуждённый член через ткань, намереваясь услышать долгожданный стон со стороны Хисына, — и у него даже получается, ведь Ли не пытается себя сдерживать или ограничивать, потому открывается Джеюну полностью, уже не боясь последствий.       Придерживая Шима за ягодицы, лишь бы тот не свалился, Хисын возвращает голову исходное положение и спешит отыскать сроднившиеся губы, так хорошо отдающие всё тепло, что медленно иссякает в гостиной. Как бы жарко ни было внутри, вечерняя прохлада, стекающаяся в доме, даёт о себе знать.       Когда губы вновь сталкиваются в поцелуе, больше не пылающем теми осторожностью и нежностью, Хисын заваливает Джеюна на спину и машинально тянется к кромке шортов, ослабляя завязанный шнурок и оттягивая ткань ниже. Шим лишь молча удивляется, цепляясь за чужие плечи и отрываясь от хисыновых губ, так жадно прикусивших собственные.       — Я хочу быть сверху, — увидев недопонимание на чужом лице, Шим тепло смеётся и объясняет, — в той позе, в которой мы были. Я поведу и просто помогу разобраться.       В Джеюне таится вся та же уверенность насчёт того, что у Хисына никогда не было полового опыта с парнями, так что… многое предстоит наверстать. Но он не против потратить время на волнение и новые знания, поэтому не снимает улыбку с губ и мысленно просит довериться.       И Хисын доверяет, соглашаясь на всё, что ему предложат именно сейчас.       Прежде чем вернуться в то положение, в котором они и были, Ли стягивает с младшего шорты вместе с немного промокшим бельём и откидывает их на пол, ведь понимает: им самим на диване место мало, а вещи, пусть и незначительные, будут точно им мешать. Сам Джеюн не особо-то и стесняется, потому что в таком виде его уже разок видели, — это стопроцентно засядет в голове на долгое время.       Ну, или уже засело.       Пальцы у Хисына тёплые и мягко плывут по медовой коже, начиная впалой щекой, заканчивая обнажёнными бёдрами, так притягательно ощущающимися на собственной коже. Только вот Хисыну по-прежнему мало, пусть все его прикосновения прерывает сам Джеюн, принявший сидячее положение, — намекает на то, что пора бы сменить позу, и самостоятельно усаживает на чужие колени.       Шим, заметив лёгкую ухмылку на родных губах, осторожно прикасается к краям собственной футболке и дразняще тянет её наверх, намереваясь продлить зрительную пытку для старшего. Медовая кожа неспешно показывается из-за ткани, оголяются живот, те рёбра, которые так полюбились Хисыну, и, наконец, грудная клетка, вздымающаяся критически часто, — Джеюну не хватает свежего воздуха лишь сейчас, но что будет позже?       Вопрос, ответ на который Хисын с радостью узнал бы ответ, — в общем, он и готов это сделать, осматривая чужое тело перед собой и любуясь его открытостью. Пальцами осторожно цепляет раскрасневшуюся головку, не нарочно собирая выделившуюся смазку и просто мягко поглаживая для особого эффекта. Шиму это нравится, руками он хватается за чужие плечи в поисках крепкой опоры, прикрывает веки в наслаждении и двигает бёдрами, явно прося большего.       — Джеюн-а, — шепчет он, кратко целуя в уголок губ, чтобы не выбить младшего из собственного удовольствия, так любезно предоставленного ему чужими прикосновениями, — у меня нет презерватива.       — У меня есть. В рюкзаке.       Пальцы покидают член, а Джеюн недовольно мычит, надув припухшие губы, контур которых начинает понемногу теряться от многочисленных поцелуев, — отчётливо видны лишь уголки, которые то и дело дёргаются и приподнимаются.       — Я сбегаю и вернусь.       — Не уходи, — и снова шёпотом, будто бы боясь нарушить их личную, даже интимную, тишину, от которой в скором времени не останется ни следа. Джеюн целует в уголок губ, явно не соображая, куда деть собственные губы и где найти хисыновы, после клюёт в щёку и добивает, умоляя остаться, поцелуем в нос.       — Джеюн-а, я не уйду совсем. Просто хочу знать, что мы оба будем в порядке, слышишь?       Конечно, слышит, просто осознавать пока совсем не получается — вроде выпил он не больше, но становится аномально трогательным и плаксивым уже в таком состоянии. Поднимается с чужих бёдер, усаживается на диван и обнимает свои колени, чтобы не потерять подаренное тепло с толикой каких-то иных чувств и не замёрзнуть в томящем одиночестве.       Хисын правда убегает ненадолго и даже не спешит приближаться к входной двери — просто поднимается и спускается по лестнице. В руках действительно поблёскивают фольгированные квадратики, взятые чисто про запас, а в глазах лоснится некое смущение. Не то чтобы действие алкоголя покидает разум и тело, просто отсутствие опыта даёт о себе знать именно в такой форме.       Как только Хисын возвращается на своё место, Джеюн с лёгкостью садиться на бёдра и по-хозяйски размещается на них так, как ему удобно, оглаживая обнажённые плечи старшего. Будто успокаивает и настраивает на дальнейшие действия, которые пока точно неизвестны Ли.       — И что мне дел…       — Можешь ничего не делать и ничего не говорить, — улыбка вновь покрывает шимовы губы, а Джеюн выхватывает презервативы из чужих рук и откладывает на диван, рядом с собой для удобства.       Осторожный чмок успокаивающе находит себе место на напряжённых плечах, а после губы принимаются ласкать и шею, кадык на которой дёргается часто-часто из-за попыток схватить ещё глоток прохладного воздуха. Далее поцелуи скрываются на грудной клетке, обрисовывая в меру заметные мышцы, а влажные следы плывут по солнечному сплетению. Хисын перестаёт следить за чужими действиями, потому не совсем понимает, как Джеюну так удаётся его ловить на эрогенных зонах.       Поцелуи везде и нигде одновременно — джеюновы губы не так давно были на рёбрах, а теперь целуют приоткрытые в наслаждении губы.       После такого Хисын стопроцентно уверен: сейчас он весь в его поцелуях.       Осторожно взяв хисынову кисть руки, Шим молча просит обратить на себя долю янтарного взгляда и внимания, а после мягко сгибает пальцы поочерёдно, оставляя всего два для собственного удобства. Пусть возбуждение неумолимо бьёт не только по черепной коробке, но и по животу, Джеюн терпеливо и медленно делает всё, лишь бы не спугнуть.       Подушечки хисыновых пальцев касаются влажных, только-только облизанных губ, а после оказываются внутри ротовой полости, согреваясь и получая необходимое телу тепло и долю очередного возбуждения. Подняв взгляд на старшего, Шим лишь убеждается в его заинтересованности и толкает пальцы глубже, облизывая их и обильно смачивая, чтобы позже не повредить самого себя.       Когда этой процедуры достаточно, Джеюн вынимает пальцы и наблюдает за тем, как одна побелевшая нить слюны соединяет малиновую кожу его губ и чуть шершавые подушечки этих пальцев. Далее слюна подает на подбородок — Шим просто вытирает её второй рукой, не спеша прерывать процесс.       Чужую руку он заводит себе за спину и, прижавшись разгорячённым телом к телу старшего, кожа к коже, помогает Хисыну нащупать немного расслабленное колечко мышц, готовое к последующим действиям. Ли не спешит давить на него, но Джеюн просто не даёт выбора — проникает в самого себя чужими пальцами по первые фаланги и тихо стонет от долгожданного соприкосновения.       — Тебе не будет больно?       — Мне будет очень хорошо, хён. — За словами следует поцелуй в губы и объятья за крепкую шею, которая наверняка поможет Шиму удержаться на уже подрагивающих коленях, так неустойчиво держащихся за диван.       Хисын доверяет окончательно и без помощи, но с разрешением, толкает пальцы глубже, чем вызывает неподдельно-бурную реакцию и волну эмоций, окативших возбуждённое тело. Прикусив потерявшую контур губу, Джеюн тут же пару раз зацеловывает укус и отрывается из-за дрожи в теле, вызванной новым толчком, — не то чтобы они так легко даются, просто нужно чуть больше времени и слюны, за которой эти пальцы и возвращаются к джеюновым губам.       — А сам? — с усмешкой и неким в глазах вызовом, загоревшимся очередной грязной мыслью. Только вот Хисын, пусть и мгновенье противится, не хочет делать больно, потом просто перестаёт думать, обильно облизывая собственные пальцы.       Джеюн лишь чувствует, что вновь пачкает тёмные шорты старшего, и мысленно клянётся себе в том, что лично займётся стиркой, но только утром, когда сможет проснуться. Свой живот он тоже пачкает приличным количеством смазки, обливающей пульсирующий член, который так неприятно бьётся о кожу с каждым новым толчком.       Пальцы вновь оказываются внутри, а Джеюн выпадает из реальности всего на мгновенье, стараясь хоть как-то держаться на ногах, неистово дрожащих от равномерных движений. У него внутри всё пылает — языки этого пламени облизывают не только податливые стенки, смоченные слюной, но и то оголённое желание, так спонтанно вылезшее наружу.       Шим помогает задать необходимый ему темп, а после опрокидывает голову назад, стараясь схватить толику бодрящего воздуха, — у него стрёмно выходит, ведь новый толчок делает этот воздух таким бессмысленным, что лёгкие приятно сводит. Становится ещё лучше, когда этого воздуха и вовсе перестаёт хватать, — Хисын осторожно покрывает поцелуями шею, безобразно подцепляя её зубами и позволяя себе оставлять алые пятна, которые лишь проявятся под утро.       Зато Ли знает: сейчас Джеюн принадлежит ему одному.       Лунный свет, проникающий сквозь чуть раздвинутые шторы, больше не имеет никакого значения — Джеюн и вовсе перестаёт его замечать, когда пальцы покидают тёплое и растянутое нутро, явно просящее чего-то большего, нежели простых ласок.       Хисыновы ладони скользят по медовой коже, что взмокла от слабых фрикций, расслабляют чуть напряжённое тело, а после ласкают бёдра, содрогающиеся от каждого ленивого прикосновения. Хисын просто-напросто нежится — даже после всего, что уже было проделано. Только вот эту нежность ужасно хочется прервать: хочется лишний раз укусить, вцепиться пальцами в кожу до неровных покраснений или чего-нибудь ещё — по крайней мере, Джеюн думает об этом и, чтобы оборвать хисынов порыв, резко надавливает на чужой пах.       — Хён, пожалуйста, не медли… Мне будет больно, если ты просто остановишься, — напоминает о недавнем беспокойстве и вновь надавливает на возбуждённую плоть пальцами, желая почувствовать её без одежды.       Похоть оголяет желания сразу же и туманит разум не хуже алкоголя, потому Шим уже готов высказать свои желания, какими бы грязными они ни были. Разговоры им не помешают — даже в таком случае, когда всё кажется каким-то особенно интимным и личным.       Пара мгновений — и Хисыну помогают избавиться от одежды полностью. Джеюн упивается его видом и позволяет себе впитать это в качестве очередного воспоминания, в котором он так привычно восхищается хёном. Обнажённое от и до тело он видит впервые, но не сдерживает себя от того, чтобы произнести краткое «вау».       Хисыну это льстит.       Фольгированная упаковка отлетает на пол, как только младший седлает чужие бёдра вновь, а тонкий латекс презерватива осторожно раскатывается по возбуждённому члену джеюновыми пальцами, позволяя ему чувствовать паутину худых венок и полноценный рельеф плоти, ранее ему недоступной.       — Джеюн-а, точно не будет больно? — взволнованно. Шим и вовсе замечает этот тревожный блеск в глазах, но делает вид, будто его совсем не видел; целует в щёку, убирает чёлку со лба, напоминая самому себе: о нежностях забывать не стоит, даже если очень хочется.       — Если ты будешь меня целовать и держать, мне не будет больно, хён. — Губы кратко целуют хисынов подбородок. — Доверься мне, ладно? Я скажу, если будет что-то не то. Сейчас важно говорить обо всём, что мы чувствуем.       Ли кратко кивает, внимая всю информацию, а после прикасается к чужим губам своими, намереваясь заранее затупить ту боль, что возможно вспыхнет в джеюновом теле. Сам Джеюн находит в этом самый подходящий момент для того, чтобы осторожно осесть на плоть, явно просящую внимания: помогает себе пальцами и чувствует, как крепко держатся за его бёдра, пособляя привстать на коленях, которые начинают дрожать пуще прежнего.       Когда член постепенно оказывается внутри, Джеюн лишь крепче хватается за чужую шею и давит языком на влажные губы, размыкая их и добавляя больших ощущений в весь процесс.       Хотя, казалось бы, куда ещё больше, ведь и так всего много: обнажённые полностью желания, которые исполняются, затупляя лёгкую боль от необходимости такой близости в груди; оголённые тела, от и до сплетённые друг с другом, и такие родные прикосновения-прикосновения-прикосновения, которые не сравнятся ни с чем.       Приятные волны вновь и вновь сбивают парней с толку, выбивают из груди воздух и заставляют чувствовать друг друга ярче, чем было прежде. Каждое новое движение и соприкосновения дарят незабываемые ощущения, которые оседают очередным воспоминанием. Джеюн чувствует лишь то, как напряжение активно сгущается в животе, утопая в растворённом алкоголе, и разрастается до тех масштабов, которые просто-напросто невозможно вынести.       В одном теле места для чувств мало — Джеюн делится ими со старшим и тихонечко просит помочь, лишь бы не зарыдать от переизбытка всего, что происходит. Ему нравится, чертовски, потому уже и плакать хочется. Хисын чувствует себя не менее хорошо, о чём говорят множественные поцелуи, осыпающие медовую кожу Джеюна, и тихие стоны, доводящие до предела.       Белёсые полосы пачкают животы, а Шим окончательно мякнет в чужих объятьях, не позволяя Хисыну куда-либо уйти. Держится крепко и чувствует на себе горячие губы, продолжающие ласкать дрогнувшие плечи и все те взмокшие участки кожи, вызывая лишь ощущение комфорта, творящегося вокруг.       Теперь и Джеюн чувствует: он весь в его поцелуях.