За небосклоном шепчутся птицы

Прошёл год. Или два. Или десять. Мизуки перестала считать время в тот день, когда похоронила сына. С тех пор дни не имели значения — они были одинаковыми: серое небо за окном, решётка, холодный пол под босыми ногами, тихий голос Аяме, которая приносила еду и воду. Тэхён больше не приходил. После той ночи, когда он плакал у стены и просил прощения, он исчез из её жизни. Не полностью — Мизуки знала, что князь во дворце, слышала его шаги в коридоре, видела его тень под дверью. Но он не входил. Он не звал её к себе. Он оставил её одну — в её комнате, в её клетке, в её пустоте. Мизуки не знала, почему. Может быть, он не мог смотреть на неё после смерти сына. Может быть, он боялся увидеть в её глазах то, что видел в своих — пустоту. Может быть, он просто забыл о ней, найдя новую игрушку, новую пленницу, новую надежду на спасение от самого себя. Она не спрашивала. Она научилась не задавать вопросов, на которые не хотела знать ответы. Вместо этого Мизуки сидела у окна и смотрела на небо. Небо изменилось. Раньше оно было серым, однообразным, унылым. Теперь в нём иногда появлялись просветы — голубые, чистые, почти такие же, как над горами. Мизуки смотрела на эти просветы и думала о том, что где-то там, далеко-далеко, её народ живёт своей жизнью. Рэн учит девочек играть на арфе. Асэми шьёт кимоно. Нобуко молится в храме предков. Они живут. Они выжили. Благодаря ей. Благодаря тому, что одна из них согласилась стать пленницей. Иногда эта мысль приносила боль — острую, режущую, как нож. Иногда — ничего. Просто констатацию факта. Мизуки привыкла. Она привыкла ко всему — к пустоте внутри, к холоду в груди, к тишине, которая стала её единственной спутницей. Она привыкла не чувствовать, не плакать, не надеяться. Надежда умерла вместе с Кайто. Осталась только жизнь — механическая, бессмысленная, пустая. Вдох — выдох. Утро — вечер. День — ночь. Клетка — небосклон.

***

В один из дней — Мизуки не знала, в какой именно, потому что перестала следить за календарём, — дверь открылась. Мизуки не обернулась. Она сидела у окна, и в этот раз небо было чистым — голубым, без единого облачка, почти таким же, как в горах. — Госпожа, — голос Аяме дрожал. — К вам пришли. Мизуки медленно повернула голову. На пороге стояла Рэн. Девочка — нет, уже не девочка — выросла. Ей было, наверное, шестнадцать или семнадцать — Мизуки сбилась со счёта. Золотистые волосы, когда-то короткие, теперь спадали на плечи тяжёлой волной. Глаза — те же, золотистые, как у всех йольфов, — смотрели на Мизуки с болью и любовью. На Рэн была одежда наставницы — белое кимоно с синей вышивкой, такое же, какое носила Нобуко. В руках она держала арфу — не ту, старую, пыльную, что нашла Аяме, а новую, с блестящими струнами и резным корпусом. — Мизуки-сама, — прошептала Рэн, и голос её сорвался. — Я пришла забрать вас домой. Мизуки смотрела на неё и не верила своим глазам. Рэн здесь. В клетке. Во дворце человека, который убил её народ. Рэн, которую Мизуки учила играть на арфе, которую Мизуки обнимала в холодные ночи, которой она обещала, что всё будет хорошо. — Как ты прошла? — спросила Мизуки. Голос был хриплым — она не разговаривала с тех пор, как умер Кайто. — Мне помогли, — Рэн шагнула в комнату, и за её спиной Мизуки увидела Аяме — бледную, взволнованную, но решительную. — Аяме-сан связалась с нами. Она сказала, что вы… что вы не в себе. Что вы не можете уйти сами. Аяме опустила глаза. — Простите, госпожа, — сказала она. — Но я не могла смотреть, как вы умираете каждый день. Я решила, что лучше умереть, пытаясь спасти вас, чем жить, глядя на то, как вы гаснете. Мизуки покачала головой. — Он убьёт вас, — сказала она. — Обоих. Если узнает. — Он не узнает, — твёрдо сказала Рэн. — Аяме-сан подкупила стражу. У нас есть час, пока не сменится караул. Она подошла к Мизуки, опустилась на колени и взяла её руки в свои. — Мизуки-сама, — сказала она, и в глазах её блестели слёзы. — Вы спасли нас. Вы отдали себя, чтобы мы жили. Теперь наша очередь спасать вас. Мизуки смотрела на её руки — молодые, сильные, с пальцами, которые больше не кровоточили от струн. Рэн научилась играть. Рэн стала наставницей. Рэн выжила. — Я не могу вернуться, — сказала Мизуки. — Я уже не та, кого вы ждёте. — Мы ждём вас, — сказала Рэн. — Любую. Сломанную. Пустую. Больную. Мы ждём вас, потому что вы — наша наставница. Потому что без вас наш храм пуст. Потому что птицы перестали шептаться над водопадом, когда вы ушли. Она сжала руки Мизуки. — Пожалуйста, Мизуки-сама. Вернитесь. Хотя бы для того, чтобы сказать нам прощай. Мизуки закрыла глаза. Прощай. Слово, которое она так боялась произнести. Слово, которое означало конец. Слово, которое было легче, чем «здравствуй», потому что «здравствуй» требовало надежды, а надежды у неё не было. Но Рэн просила. Рэн, её любимая ученица, которая верила в неё даже сейчас, когда верить было не во что. — Хорошо, — сказала Мизуки. — Я пойду с тобой.

***

Они бежали через дворцовый сад — Мизуки, Рэн и Аяме, старая служанка, которая рисковала жизнью ради той, кого полюбила как дочь. Ноги Мизуки плохо слушались — она не ходила дальше своей комнаты много месяцев, и каждый шаг давался с трудом. Рэн поддерживала её под руку, шепча: «Ещё немного, Мизуки-сама, ещё немного». Сад был тёмным — луна спряталась за тучи, и только редкие фонари освещали дорожку. Где-то вдалеке лаяли собаки — может быть, они уже заметили побег, может быть, просто чуяли чужаков. — Ворота там, — показала Аяме. — Я договорилась с охраной. У нас есть пять минут. Они побежали быстрее. Мизуки споткнулась о корень дерева — и упала бы, если бы Рэн не подхватила её. — Мизуки-сама, — прошептала Рэн, глядя ей в глаза. — Держитесь. Пожалуйста. Мы почти пришли. Мизуки кивнула и поднялась. Она бежала — не потому, что хотела жить. Она бежала, потому что Рэн просила. Потому что Аяме рисковала. Потому что она не могла предать их веру — даже если сама уже ни во что не верила. Ворота были открыты. За ними — темнота, лес, горы вдалеке. Свобода, которую она так долго ждала и которая теперь казалась чужой. — Идите, — сказала Аяме, останавливаясь у ворот. — Я задержу стражу. — Аяме-сан, — Мизуки повернулась к ней. — Вы умрёте. — Может быть, — старушка улыбнулась — впервые за всё время, что Мизуки её знала. — Но я прожила долгую жизнь. Я видела многое. Я служила многим господам. Но только вы… только вы были добры ко мне. Только вы называли меня по имени и благодарили за еду. Она взяла Мизуки за руку. — Бегите, госпожа. И не оглядывайтесь. Мизуки хотела сказать что-то — спасибо, прощай, я не забуду, — но слова застряли в горле. Она только сжала руку Аяме в последний раз и побежала. Рэн бежала рядом. Лес встретил их тишиной — без птиц, без ветра, только хруст веток под ногами и тяжёлое дыхание. Мизуки бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь — и снова бежала. Потому что если она остановится, она умрёт. Не от стрелы стражи — от того, что у неё не останется сил жить дальше. А она должна была жить. Ради Рэн. Ради Аяме. Ради тех, кто верил в неё. Даже если она сама в себя не верила.

***

Рассвет застал их у подножия гор. Мизуки упала на колени и не могла подняться. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли тёмные круги. Она не помнила, когда в последний раз так много двигалась — может быть, в тот день, когда её вели по коридорам дворца, в день первой встречи с Тэхёном. — Мы почти пришли, Мизуки-сама, — сказала Рэн, садясь рядом. Она тоже устала — золотистые волосы растрепались, на щеке — царапина от ветки. Но глаза горели. — Ещё немного. Ещё день пути. — Я не дойду, — прошептала Мизуки. — Дойдёте, — твёрдо сказала Рэн. — Я помогу. Она помогла Мизуки подняться, и они пошли дальше — медленно, останавливаясь через каждые десять шагов, чтобы перевести дыхание. Горы приближались. Мизуки узнавала их — эти вершины, эти ущелья, этот запах сосен и мха. Здесь когда-то она была счастлива. Здесь она играла на арфе. Здесь она смеялась. Теперь она возвращалась сюда другой — пустой, сломанной, мёртвой внутри. Но она возвращалась. И это было всё, что имело значение.

***

К вечеру следующего дня они дошли до водопада. Мизуки остановилась на краю скалы и посмотрела вниз. Водопад был таким же, как в тот день, — вода падала с высоты, разбиваясь о камни тысячами брызг, и радуга переливалась в тумане. Птицы — те самые, с длинными хвостами и острыми крыльями — сидели на скалах и шептались. Они не узнали Мизуки. Птицы смотрели на неё чужими глазами и не слетали с места — потому что она была не такой, как прежде. Не такой, какой они её запомнили. Не такой, какой она была, когда играла на арфе и птицы садились на её пальцы. — Они не помнят меня, — сказала Мизуки тихо. — Они помнят, — ответила Рэн. — Они просто не узнают. Вы изменились. Мизуки кивнула. Она подошла к краю водопада, села на камень — тот самый, на котором сидела в первый день, когда всё только начиналось. Вода шумела, брызги оседали на лице, и Мизуки закрыла глаза. Я вернулась, подумала она. Но я не та, кто уходила. Она открыла глаза и посмотрела на птиц. Птицы смотрели на неё. — Я больше не играю, — сказала она им. — Мои пальцы забыли струны. Моё сердце забыло музыку. Я пришла только для того, чтобы попрощаться. Она замолчала. Птицы не улетали. Они сидели на скалах и слушали — как слушают, когда ждут продолжения. — Я была вашей, — продолжила Мизуки. — Я была вашей подругой. Вы шептались надо мной, и я думала, что это продлится вечно. Но всё кончилось. Всё кончилось в тот день, когда он пришёл. Она провела рукой по лицу — по щекам, по губам, по глазам, которые больше не блестели сапфиром. — Я умерла там, в его замке. Не сразу. По частям. Сначала умерла надежда. Потом любовь. Потом страх. Потом я сама. Она опустила руку. — А теперь я вернулась, чтобы сказать вам прощай. Потому что я не могу остаться. Я не могу жить здесь, зная, что он может прийти снова и забрать ещё кого-то. Я не могу смотреть на вас и помнить, какой была. Она встала. — Я ухожу, — закончила Мизуки. — Не знаю, куда. Но я не буду здесь. Не буду напоминать вам о том, что мы потеряли. Она повернулась, чтобы уйти — но птицы вдруг поднялись со скал. Они взлетели все сразу — сотни, тысячи, белые и серые, с длинными хвостами и острыми крыльями. Они кружили над водопадом, над Мизуки, над Рэн, которая стояла в стороне и плакала. А потом одна птица — самая маленькая, самая смелая — опустилась на плечо Мизуки. Мизуки замерла. Птица сидела на её плече, так же, как в тот день, когда она играла на лире. Она смотрела на Мизуки чёрными бусинками глаз и не улетала. — Ты помнишь меня? — прошептала Мизуки. Птица склонила голову — и клюнула её в щёку. Не больно — легонько, как будто хотела сказать: «Конечно, помню. Как можно забыть того, кого любишь?» Мизуки заплакала. Впервые за много месяцев — за годы, за вечность — она заплакала. Не тихо, беззвучно, как раньше, а громко, навзрыд, как плачут дети, когда теряют что-то очень важное и не могут это вернуть. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с брызгами водопада, и Мизуки не вытирала их. Пусть текут. Пусть видят. Она всё ещё может плакать. Она всё ещё жива. — Я не могу остаться, — сказала Мизуки птице. — Я не могу. Птица не улетала. — Я боюсь, — призналась Мизуки. — Боюсь, что если останусь, то умру. По-настоящему. Окончательно. Боюсь, что не выдержу этого счастья — быть свободной, быть дома, быть среди своих. Потому что я уже не своя. Я чужая. Везде. Птица клюнула её в плечо — настойчивее, требовательнее, как будто говорила: «Ты не чужая. Ты наша. Всегда была нашей. Всегда будешь». Мизуки посмотрела на Рэн. — Что мне делать? — спросила она. Рэн вытерла слёзы и подошла к ней. Взяла её за руку — так же, как когда-то Мизуки брала за руку её, маленькую, испуганную, неумелую. — Останьтесь, — сказала Рэн. — Пожалуйста. Не для нас. Для себя. Она посмотрела на птицу на плече Мизуки. — Они ждали вас, — продолжила Рэн. — Все эти годы они ждали. Они не пели, когда вас не было. Они молчали. А теперь они поют. Потому что вы вернулись. Мизуки прислушалась. Птицы действительно пели. Не шептались — пели. Громко, радостно, освобождёно — как будто с их плеч свалилась огромная тяжесть. Они пели для неё. Для Мизуки. Для той, кто когда-то играла на арфе у водопада и учила маленьких девочек не бояться музыки. — Я останусь, — сказала Мизуки. — Не знаю, надолго ли. Не знаю, смогу ли я быть такой, как раньше. Но я останусь. Хотя бы для того, чтобы попробовать. Рэн улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь боль. — Этого достаточно. Этого более чем достаточно.

***

Мизуки осталась. Она жила в маленькой хижине у подножия водопада — не в храме, не с другими, а отдельно, потому что не могла быть среди людей. Ей было стыдно. Стыдно за то, что с ней сделали. Стыдно за то, что она не сопротивлялась. Стыдно за то, что выжила, когда другие умерли. Она не играла на арфе. Её пальцы больше не могли зажимать струны — не потому, что они были сломаны, а потому, что музыка ушла из них вместе с душой. Но она слушала. Мизуки сидела у окна — теперь без решётки — и слушала, как Рэн играет на арфе для новых учениц. Как птицы шепчутся на скалах. Как вода падает с высоты, разбиваясь о камни. Она слушала и училась жить заново. Не быть счастливой — счастье было слишком громким словом для того, что она чувствовала. Просто жить. Вдыхать и выдыхать. Вставать по утрам. Ложиться по ночам. Смотреть на небо и не бояться, что оно закроется решёткой. Рэн приходила к ней каждый день. Приносила еду, рассказывала новости, играла на арфе. Она не просила Мизуки играть в ответ. Она просто сидела рядом и играла — для себя, для птиц, для той, кто когда-то научил её не бояться музыки. Аяме выжила. Стражники схватили её у ворот и заперли — Мизуки узнала об этом от Рэн через месяц после побега. Она не плакала. Она просто закрыла глаза и прошептала: «Прости, Аяме-сан. Спасибо за всё». Тэхён не преследовал её. Может быть, он был рад, что она ушла. Может быть, он решил, что его долг перед ней исполнен, когда она родила мёртвого сына. Может быть, просто забыл. Мизуки не знала. И не хотела знать. Его тень больше не падала на её жизнь. Только иногда, по ночам, когда луна пряталась за тучи, она просыпалась от того, что чьи-то руки обнимают её за талию — и понимала, что это просто ветер. Что Тэхёна нет. Что она свободна. Свободна и пуста. Но пустота была лучше, чем боль.

***

Прошёл ещё один год. Мизуки сидела на скале у водопада, глядя на закат. Небо было алым — таким алым, как кимоно, которое она носила во дворце. Но здесь этот цвет не пугал. Здесь он казался красивым. Рядом на камне сидела Рэн. — Мизуки-сама, — начала она. — Я хочу показать вам кое-что. Она протянула Мизуки арфу — не новую, а ту, старую, пыльную, которую Аяме нашла на чердаке. Струны были порваны, корпус потрескался, но дерево всё ещё дышало. — Я починила её, — сказала Рэн. — Для вас. Мизуки посмотрела на арфу, потом на Рэн, потом на птиц, которые сидели на скалах и ждали. — Я не могу играть, — сказала Мизуки. — Попробуйте. Мизуки взяла арфу. Пальцы легли на струны — не так, как раньше, неуверенно, дрожа. Она коснулась самой толстой струны — и дёрнула. Звук вышел глухим, фальшивым, чужим. Мизуки убрала руку. — Видишь? — сказала она. — У меня не получается. — Ещё раз, — попросила Рэн. — Пожалуйста. Мизуки вздохнула и снова прижала пальцы к струнам. Она не знала, что играть. Все мелодии вылетели из головы, забылись, стёрлись. Осталась только тишина — та самая, которая жила в ней все эти годы. Она закрыла глаза и начала перебирать струны — наугад, без ритма, без смысла, просто так, чтобы пальцы вспомнили, что они умеют делать что-то, кроме сжимания простыней в чужой постели. Сначала получалось плохо. Потом — чуть лучше. Потом — почти как раньше. Мизуки не играла мелодию. Она играла свою боль — всю, которая накопилась за эти годы. Каждая нота была слезой, каждый аккорд — криком, каждый переход — попыткой вздохнуть, когда нечем дышать. Когда она закончила, вокруг было тихо. Птицы молчали. Рэн молчала. Водопад молчал. Мизуки открыла глаза. Птицы сидели на её руках — не на одной, на обеих, покрывая пальцы, запястья, локти. Они сидели и смотрели на неё чёрными бусинками глаз, и в их взгляде не было жалости. Только принятие. — Вы играли, — прошептала Рэн. — Вы снова играли. Мизуки посмотрела на свои руки — на птиц, на струны, на потекшие слёзы, которые капали на дерево арфы. — Я играла, — сказала она. — Я снова играю. Она улыбнулась — впервые за долгое время, не считая той улыбки, которой прощалась с сыном. Не широко, не радостно — уголками губ, чуть-чуть, едва заметно. Но это была улыбка. Живая. Настоящая. Её. — Спасибо, Рэн, — сказала Мизуки. — За то, что не оставила меня. За то, что поверила. За то, что пришла. Рэн покачала головой. — Не благодарите меня, — сказала она. — Вы научили меня не сдаваться. Я просто вернула вам ваш урок. Они сидели на скале, глядя на закат, и птицы пели над их головами — те самые песни, что пели когда-то, до того, как пришла беда. Мизуки слушала и чувствовала — не радость, нет, радость была слишком яркой для неё сейчас. Что-то другое, более тихое, более спокойное. Покой. Тот самый, которого она не знала с того дня, когда первый солнечный луч коснулся горных земель, а птицы проснулись вместе с йольфами. Мизуки не вернулась домой — домой вернулась только её тень. Но, может быть, это было началом. Началом новой жизни — не той, которую она потеряла, а той, которая только начиналась. За небосклоном шептались птицы. И Мизуки слушала их, закрыв глаза, и улыбалась — в первый раз за много лет. Не потому, что была счастлива. А потому, что была жива. И этого было достаточно.