задыхаясь и прыгая в воду

обнаружить это было не сложнее, чем стереотипные пошлые смс-очки или чужие трусики за диваном – доказательства измен штука в сокрытии не то, чтобы успешная в априори, а когда это доказательство, во-первых мелькнуло перед глазами, а во-вторых, мелькать и не переставало – нужно прийти к осознанию, принятию смирению – потому что сатору годжо не конченый долбоеб. в том плане, что нет, он бы не оставил ситуацию на самотёке – конечно же он бы там не сделал – но одновременно с этим он не мог просто так, одним махом высечь из мозга гето эти воспоминания, которые, как он надеялся изначально, распадутся сами по себе.  гето не хотел отпускать ситуацию.  его измена скользила в каждом его взгляде и движении, слове и интонации, его изменой провонялись его волосы – и нет, изменой не был тот раз, когда его израненного, измученного и брошенного избивали по кишкам, изменой была затуманенность его взгяда, когда они общались, его слюнявые, скрытые подушкой стоны чужого имени, когда они трахались, измена ходила по пятам и эфемерными огромными ладонями /этого человека/ скользила под резинкой штанов сугуру, и заставляло его желать повторения.  гето абсолютно точно сломали мозг. его защитная структура, вплоть до мозжечка, превращала всю боль в удовольствие, всю обиду в желание, весь стыд отправляла в головку члена по кровотоку, и после первой же стычки с тоджи, гето, пускай только подсознательно, стал ежедневно с ним изменять в собственной голове. и нет, это все еще не было важной проблемой. в таких длительных отношениях бывают разные ситуации – и их вполне себе можно перебороть, обработать и обговорить – даже игнорируя тот факт, что годжо никогда не умел вести серьезные разговоры, а не отшучиваться, открещиваться и сбегать, почувствовав хоть каплю своей беспомощности или проскользнувшую слабину. но если быть честным до тупой голой откровенности – годжо злился просто /пиздец как сильно/. это никогда и никого не приводило к добру, когда годжо был /злым/ и он предчувствовал по течению воздуха из будущего, что дело начнет конкретно вонять дерьмом, если они вскроют этот гнилой нарыв на их душах и на безымянной могиле тоджи, выкопанной в асфальте. в лучшем случае, гето лишился бы головы не только иносказательно. в худшем, сатору настолько бы размотало, что властям пришлось бы его усыпить. в конце-концов, он всё же ушел от проблемы. снова. он преподовал, водил мелких по миссиям, туда-сюда летал на свои, и упорно игнорировал гето. чем дальше он находился от этой проблемы, тем легче ставала его голова – и годжо заметил, что особенно спокойно и хорошо себя чувствует, вообще не выходя с ним на связь сутками. все эта хуета мягким морским отливом отступала от его удушенных в ревности и злости мозгов, когда годжо забывал, что ему в принципе есть кого и за что ревновать. он был ебейше трусливым во всем, что касалось его собственной личной жизни, не брал быка за рога и спокойно бы оставался как можно дальше, на задворках фукуоки, выбивая дурь из взбесившихся эклектичных проклятий в форме пятиметровых русалок, вызывающих цунами своим хвостом, если бы не одно но – гето не мог справляться сам с первогодками. а точнее годжо /не мог/ доверить детей /ему/ – ошалевшему и сьехавшему по фазе. его очередная отлучка из токио слишком уж затянулась, круглосуточное прозябание в колледже грозило неминуемой пересечкой с гето, не говоря уже о том, что это было необъяснимо странно – спать каждый день на рабочем месте, оставляя сугуру (годжо на это так сильно надеялся) одного в квартире. рано или поздно, жизнь нужно было вернуть на круги своя, и, выдохнув после измельчения на радиоактивные атомы огромного, практически столетнего проклятья из хиросимы, годжо набрал ягу, и сказал ему «обрадовать детишек». – их любимый крутой учитель возвращается надолго. * не следовало ожидать от годжо всего и сразу – сперва он остановился в отеле в токио, чтобы там принять душ и переодеться. он пришел в колледж как с иголочки, отбил «пять» у юджи, потрепал мегуми по башке и, отметив, что волосы нобары стали светлее на два тона, сказал, что ей очень идет.  – гето-сенсей вас не мучал? – да нет, – нобара пожала плечами, уже  утопая по шею в пакете с сувенирами, оценивая весь аляповатый хлам, который годжо-сенсей натащил со всех уголков японии. – он вообще редко тут появляется. большинство занятий проводит яга.  – гето-сенсей очень странный в последнее время стал, – юджи присел рядом с нобарой, поднимая с пола отставленную ею миску для заварной лапши, разрисованную под манеки-неко. он вонзил свой щенячий взгляд в мегуми, будто умоляя самого, на вид, не эмпатичного из их троицы, выразить вердикт. мегуми закатил глаза, но выговорил, забирая у нобары протянутый прям в его сторону брелок с пушистым бэд бацу-мару. – скучал, скорее всего. стремный и ошалелый, как не от мира сего, отстраненный. когда на тренировке одно из его проклятый чуть не прибило юджи, он едва смог взять все контроль.  – вот как.  как бы сатору ни старался (плохо), его голос не смог выдать достаточно обеспокоенности по поводу состояния человека, с которым они расхлебывали общечеловеческое дерьмо вот уже практически декаду. он был рад, что гето без него плохо. это значило, что гето в нем нуждается. и сегодня сатору предстояла роль не только лучшего учителя, но и роль порядочного семьянина.  вернется домой, чтобы сделать ужин сл свечами. устроит романтический сюрприз. * он решил попасть домой по-человечески – используя ключ, и удерживая на сгибе локтя бумажный пакет, набитый жратвой по самое «не хочу». он купил огромный стейк семги, пять видов специй, свежую спаржу, сладкую картошку и дохуя всего – его чек вышел чуть меньше месячной зарплаты офисного планктона, работающего до самоуничтожения. но он так долго не видел свою /маленькую бусинку/. он любил давать гето самые прилипчивые в мире прозвища – котеночек, зайка, рыбонька,, дальше по списку. он называл так гето в самые случайные моменты, ловил его смешные коверканья, отшучивания, мягкие улыбки и смеялся вместе с ним.  /у них все так хорошо/. годжо зашел в коридор и с первой секунды знал. он знал это до того как зашел в коридор. в подьезд. в колледж. приехал в токио. уехал из токио два недели назад. он знал, что ждет его в этой комнате, когда он откроет дверь. что ждет его в белой спальне с огромной плазмой, зеркальными потолками и застекленной лоджией, усаженной незабудками, место которых заменили окурки, потушенные прямо об почву в горшках. гето ебало его проклятье. натягивало его по кишки с /мерзким/, противным чавканьем, и в этот раз сатору не ждал – он выпустил из ладони красный, дырявя стену.  где-то на улице пропищала чужая сигнализация. – ну зачем? – гето почти что плакал. он не отреагировал на то, что сатору вернулся. его разведённые коленки дрожали, расстраханная донельзя дырка сжималась, пытаясь найти хоть что-то, на что можно насадиться. он злился. он грустил. – сука уходишь, уходишь, уходишь, уходишь, вечно меня бросаешь, вечно оставляешь меня одного, ты это со мной сделал, только ты это со мной сделал, нихуя это не фушигуро, это ты виноват, ты стоял и смотрел и /дрочил/, ебаная сраная свинья, а сейчас? разделался с моей игрушкой и что? чувствуешь себя настоящим? сломал мой вибратор, ебать ты геройствуешь, сатору. – от тебя ни куска не останется, – годжо присел на кровать. он не придвинулся к сугуру, но смотрел на него впритык, и его зрачки не шевелились. – я разотру тебя в пепел прямо сейчас. годжо хотел поднять пальцы, но – кто бы мог знать об этом – ладонь сугуру оказалась быстрее. он просто отвесил ему пощечину и заорал со всей дури: – ПРИДИ В СЕБЯ и по лицу текли слезы. он дрожал и приобнимал себя. у годжо внутри что-то йокнуло. гето еще никогда /никогда/ так плакал. плакал ли он вообще, кроме /того раза/? явно не на публике. годжо хотелось его обнять, но гето отшатнулся. он его не боялся. ему было очень /мерзко/. – я не хочу вести себя так, – гето намотал сопли на кулак и поднял глаза, но его душа болезненно разбилась и он не смог вытерпеть спокойствие. он снова зарыдал, его слюни текли на простынь, голова была опущена очень низко, он взглядом сверлил коленки. – тварь. ты уебище. мразь. уебок. я никогда тебя не прощу, выблядок. не надейся. ты сам сделал это. сам сделал это, сам насладился этим, не прервал это, не помог мне, и делаешь вид, будто я виноват, ведь я об этом думаю. будто ты думал об этом меньше меня в тот момент, когда я чуть не сдох от разрыва кишок, уебище, и от болевого шока. но я просто не могу перестать думать об этом, я больше не могу, это было слишком для меня, это что-то во мне сломало, я не буду уже как раньше. это была твоя измена, а не моя. это было твое предательство. ты выбрал не меня, а фушигуро. и мне насрать, что ты его убил. – а мне насрать, что ты об этом думаешь. говоришь об этом уебане либо хорошо, либо никак, как о мертвых и следует. а обо мне только самое худшее, срешь меня в три ручья, будто это я все /подстроил/. ты вообще знаешь, что – трахни меня уже, – гето проглотил свою соплю, откинул назад голову, будто надеясь, что слезы затекут в слезные каналы. годжо сидел недаижимо. но его зрачки перемещались по телу гето, жадно ловя каждое движение. – я устал. я просто хочу, как раньше. чтобы все у нас хорошо. но этот ужас. я не могу дальше делать вид, будто /со мной/ это не случилось. это оставило на мне след. но я тебя хочу. чтобы ты позаботился обо мне. а не бросал все время, оставляя один на один, удивляясь, почему я все время об этом думаю. годжо сделал мягкое скольжение от края до середины кровати. он обнимал гето холодно и смущенно, сжимал в руках слишком крепко, лишь бы не упустить. лишь бы оставить их сейчас именно на этой точке – и чтобы не было отступлений. он провёл носом по прелой шее гето, слизал с нее теплый пот и поцеловал в кадык. сугуру в его руках дрожал, как новорожденный котенок, и казался таким же хрупким,  не казался. был. – я люблю тебя. мы не забудем это. но все будет хорошо. и извини меня, сугуру. я был не в себе тогда. я не буду врать, это было приятно. мне нравилось смотреть, как с тобой делают то, что я бы никогда себе не позволил. гето молчал, но его ответ был понятен. «ты мучаешь меня по-другому. еще ужасней». годжо только гладил его мокрую насквозь спину. как долго гето играл с проклятьями, до того как годжо его застукал? нравилось ли ему это? думал ли сугуру о /нем/. о фушигуро тоджи. – ничего не сможет изменить того, что я люблю тебя. ничего на свете. сейчас и всегда, я сделаю все, что ты скажешь. я буду к тебе прислушиваться. я никогда от тебя больше не уйду. я никогда, никому не дам тебя обидеть. – я тоже люблю тебя, – гето прошептал это ему на ухо. он поцеловал его мочку, лизнул его скулу и отдалился, чтобы взглянуть в глаза. его собственные глаза уже высохли, были спокойные и холодные, выдержанные. гето попытался улыбнуться, но он знал, что вместо этого вновь захлебнеться в плаче, так что отдал предпочтение ебалу кирпичом. его губы накрыли губы годжо. они лизались так, как делали это в туалетной кабинке школы, едва достигнув совершеннолетия – мокро, слюняво, жадно, вылизывая друг другу языки со вкусом орбита без сахара. годжо задрожал. его откинуло на десять лет назад и он понял, что абсолютно не изменился. он был жадным и испорченным подростком, который брал что хочет и делал с этим, что вздумается – никогда не знающий отказа, никогда не стоящий перед ответом, не имеющий дела с чужими эмоциями, и не умеющий справляться со своими. маленький тупой мальчик. вот он весь перед гето – как раскрытые карты. и гето лизал ему рот и гладил по волосам. это было искренне. он не переставал его любить ни на секунду за все эти долгие десять лет. он любил его даже в момент, когда смотрел ему прямо в глаза, прижатый к земле телом тоджи, испуганный, как олень в свете фар, /преданный/. он его до сих пор любил. и хотел его до сих пор. тот пиздец поменял в его мозгу химию, но тело радостно отзывалось на близость с годжо – гето покачивал бедрами, трахал воздух, пока мокро, слюняво, с причмокиваниями, давал выебать годжо свой рот языком. ниточка слюны проотянулась от ртов до неприкрытого члена гето. сатору положил на него ладонь – ту самую, которой собирался убить эту суку десять минут назад. он стонал что-то в поцелуй, укусил гето за губу. скомандовал: – на спину.  сугуру лег, и годжо навис над ним. сверлил взглядом все еще не полностью расслабленное обслюнявленнле ебало. он поклялся себе, что трахнет сугуру настолько хорошо, чтобы тот вообще не был в состоянии стонать /слова/. и /имена/ в особенности.