Poète et barista

Прошла неделя с того, как мужчины обменялись номерами телефонов. Признаться, Дантес был очень даже доволен, ведь они успели сблизиться, небольшой, конечно, прогресс, но он есть. И пусть они всë ещë не настолько близки, что могут свободно говорить обо всëм, но всë же дело идëт гораздо лучше. Эдмонд чаще не замечает тоски, а если быть точнее, не замечает он еë рядом с Гансом. Как только на горизонте появлялся Андерсен, становилось как-то легче и до жути спокойно и странно одновременно. Светловолосый пытался скрыть своë счастье от посторонних, ведь Ози – тот ещë жук, который постоянно, поднимая брови верх, хитро улыбается, замечая голубоволосого около. Сказать честно, Ганс был вовсе не против, даже стало менее одиноко в последнее время. Хоть ему и комфортно в одиночестве с работой, но с Дантесом действительно хотелось находиться. С ним было приятнее обычного, лучше, чем со многими людьми. Он привык полностью отдавать себя работе, вовсе не задумываясь о свободном времяпровождении. А тут в его жизни появляется очаровательнейший мужчина, который готовит ему самый замечательный кофе, по возможности провожает до дома и звонит каждый вечер, чтобы спросить, как дела. Важный момент, который стоит упомянуть. Эдмонд каждый день пишит: «Доброе утро. Хорошего дня.», к сожалению, обладатель сапфировых глаз замечает подобное смс только к обеду, но он всë равно также доброжелательно отвечает в ответ. И Андерсен в шоке, чем он заслужил такое внимание к своей персоне, он всë ещë не понимает. Однако, есть одно но. После вечерних разговоров с Дантесом голубоволосый не мог полноценно мыслить о своих проектах и писать серьëзные работы. После таких разговоров тянуло вернуться к романтическим зарисовка и повестям. Не хватало только лирики, боже, упаси. Потому работа продвигалась медленнее обычного. Сосредоточиться было весьма тяжëло. В голову постоянно лезли надоедливые мысли о светловолосом, которые были вовсе неуместны. Так что Эдмонд Дантес – новая причина задержки работ. Обладатель сапфировых глаз не мог концентрироваться на идеи, мысли формировались сложнее обычного. Из трудоголика он медленно превращался во влюблëнного идиота, который думает только о объекте обожания. Нельзя писателям уделять внимание, вы отвлекаете их от работы или прокрастинации. И всë же Андерсен действительно счастлив, что идëт вместе с Эдмондом, держит в руках кофе, что он приготовил ему ранее. Голубоволосый практически нагло украл мужчину с работы, и опустим, что у Дантеса неполный рабочий день. Он взял выходной ради Ганса и встречи в театре. Светловолосый не может не радоваться свободному времени с Андерсеном. Он действительно много работает и заслуживает выходной. Выходной с самым очаровательным мужчиной в его жизни. И признаться, бариста начинает понимать, почему Ганс зацепил его. Начнëм банально с его внешности: глаза сапфировые, почти самое чистое и сокровенное сокровище. Они практически самое глубокое море, и Эдмонд готов тонуть в них вечность, ведь они само искусство. Кожа бледная, Дантес почти уверен, что голубоволосый ни при каких обстоятельствах не загорает. Волосы схожи с цветом глаз, они кажутся густыми, от них исходит очаровательный запах французского печенья, а одеколон у мужчины очень сладкий, почти нежный, небьющий в ноздри. У Андерсена обкусанные и обветренные губы, и Эдмонд мечтает увлажнять их. Если не своими губами, то хотя бы гигиеничкой со вкусом миндаля. Ладно, возможно, это слишком откровенное и личное желаниечно узнать, какие они на вкус действительно очень интересно. Ганс носит строгие, но всë ещë изящные очки, и светловолосый мечтает увидеть голубоволосого без них. Он слишком хочет настолько выбить объекта обожания из колеи, чтобы столь очаровательный атрибут его строго образа неопрятно спал с привычного положения. Дантес бы хотел увидеть то, что Андерсен больше не показывал никому, Эдмонд хочет увидеть смущëнного и замявшегося Ганса перед собой. Андерсена хотелось исследовать во всех смыслах. Ведь бариста слишком мало знает о нëм, ему нужно время, чтобы узнать многое. Но факт того, что Ганс признал, что Американо Дантеса самый вкусный, который он когда-либо пробовал, заставляет сердце биться чаще. Эдмонду часто говорили, что его кофе чудесный и очень вкусный. Но чтобы самый лучший, чтобы за этот самый чëртовый кофе ему бы дали — это что-то определëно новое Даже сам Дантес не знает, чего именно он хочет от Андерсена. Но он был бы не против коснуться его руки, прижимая ближе, и он не понимает, какие чувства его подталкивают к таким действиям. Однако Эдмонд начинает ещë чаще думать о Гансе, а именно о том, что он чувствует. Светловолосый устало поворачивается на диване, на фоне идëт какой-то типичный популярный фильм, сюжет которого до абсурдности глупый. Он не может не размышлять о голубоволосом, ведь скоро время, чтобы пожелать ему сладких снов и поговорить о закончившимся дне. Дантес не может выкинуть из головы и слова Сальери о том, что Андерсен сказал, что дал бы ему за этот кофе. Обладатель янтарных глаз не воспринимал их всерьёз, он уверен, было преувеличено и сказано на эмоциях. Но сам факт того, что Ганс считает, что его кофе — лучший, заставляет гордиться собой и чертовски быть счастливым, ведь этим он зацепил голубоволосого. И Эдмонд не хочет ждать, он звонит Андерсену. На удивление, трубку берëт он дольше обычного, наверное, он его от чего-то отвлëк. — Как ты себя чувствуешь? — не здороваясь, спрашивает светловолосый, переворачиваясь на другой бок и убавляя звук телевизора, он хочет очень хорошо слышать объект обожания. — Весьма неплохо. Ты как? — спрашивает Ганс, усаживаясь поудобнее на рабочем месте. — Лучше, когда услышал тебя. Ты взял позднее обычного, я тебя отвлëк? — интересуется Дантес, прижимая подушку к груди, жаль, не Андерсена. — А... Это... Я просто был немного занят, нужно более упорно писать, извини, — Ганс говорит с запинкой уставши. — Это я должен был извиниться, что отвлëк тебя, — говорит Эдмонд почти грустно, вздыхая, и голубоволосый не может просто закрыть на это глаза. — Дантес, ты видел записи в ноутбуке, когда мы остались одни в кафе? — спрашивает слишком резко мужчина, светловолосый напрягается и тут же понимает, что обладатель сапфировых глаз скрывает подобное занятие. — Андерсен, я не заглядываю в чужие ноутбуки. Или ты хотел, чтобы я увидел? Это как-то связано с тобой или твоей работой? — в голосе Эдмонда можно заметить беспокойство, и Ганс замирает, пока уши его пылают, он совершенно не знает, как лучше ответить. — Нет, я... В смысле. Кхм, и с тем, и с другим, — запинается голубоволосый, пытаясь удержать это чëртово смущение. — Ты хочешь об этом поговорить? — обладатель янтарных глаз издаëт смешок, но он тëплый, никак не насмехающийся. И писатель не может и слова вымолвить. Дантес действительно хороший человек, но говорить о таком всë ещë не хотелось, он совершенно не привык рассказывать подобное. Он всего лишь замер, сжимая губы. Мысли путаются, а нужное решение даже через время не приходит. — Андерсен, ты в порядке? — спрашивает после весьма долгого молчания обеспокоено мужчина. — Я.. Да, всë хорошо, — мнëтся Ганс, и понимает, что выглядит глупо. — Если ты не хочешь или не готов, то можешь не говорить, я подожду тебя, — последняя фраза произносится слишком ласково, и голубоволосый вспыхивает краской. — Дантес, я пишу... Ну, понимаешь различные научные работы, сюжеты, стихи, романы и так далее, — решительно начинает Андерсен, но с каждой секундой становится всë тише, не желая признавать тот факт, что он действительно говорит об этом кому-то. Голубоволосый уже через секунду начинает жалеть, нет, не нужно было говорить об этом. Эдмонд утих, замер, он даже, признаться, не ожидал такого скорого признания. Видимо он всë же проделал хорошую работу, они медленно, но верно продвигались в доверии. Ганс чувствует, как шея его предательски горит, а сердце бешено бьëтся, это почти больно и страшно ждать ответа от Дантеса. Этот очаровательный бариста стал уже действительно чем-то важным и нужным, нет, они ещë не настолько близки. Но он нужен поэту. Эдмонд заслуживал внимания гораздо больше остальных людей, он был чересчур заботливым и аккуратным по отношению к Андерсену. Голубоволосый же совершенно не привык к такому от людей. Но этого тепла хотелось именно от баристы, и Ганс готов тоже внести свой вклад, он тоже хочет дать что-то взамен, помимо этого доверия. Дантес слишком чудесный с приятным ласковым шëпотом, янтарными глазами и нежным взглядом. Автор понимает, что становится всë слабее и уязвимее перед Эдмондом. Обычно Андерсен не говорит людям о многом, он не приближается к ним и не позволяет им подходить близко. Он предпочитает тишину, потому молчит, когда кто-то произносит что-то в его сторону, его физиономия становится более недовольной. И всë же Дантес такое исключение. Боже, он же был просто очаровательным баристой, который говорит чудесный кофе, за что Ганс был готов дать ему. Конечно, это было сказано не всерьёз. Но теперь голубоволосый был очень даже не против. Не против любить Эдмонда больше, не против слушать его бесконечно, не против касаний, хотя обычно он далеко не тактильный человек. И потому мужчине крайне сложно дожидаться ответа на своë резкое признание. Боже, он просто сказал про свою деятельность, про которую обычно знают лишь колеги. Это не признание в любви, не озвучивание в слух мыслей о том, что он хотел бы быть ещë ближе, но он чертовски волнуется. — Это звучит круто, я надеюсь, смогу когда-нибудь прочесть твою работу. Ты ведь позволишь? Мне действительно интересно, — с нежностью и заинтересованностью произносит светловолосый. Он действительно ничего против данной деятельности не имел. Наоборот, он только и мог восхищаться творцами, которые создают что-то сами, благодаря своих рук и множества мыслей. Это тоже по-своему и по-новому привлекло в Гансе. — Если тебе интересно, и ты горишь желанием, то, конечно, позволю. Хотя я обычно не делюсь этим с кем-то. Ты — первый, помимо коллег, — последняя фраза звучит слишком ласково, писатель уверен, он сейчас проделает в рабочем месте дыру, а после предельно быстро направится к ядру, чтобы поскорее быть сожжëным. Как же это волнительно говорить подобные фразы, как же Дантес произносит такое совершенно невозмутимо с неподдельной нежностью. Но обладатель сапфировых глаз действительно хотел заключить в эту фразу что-то большее, то, что Эдмонд важнее других людей. То, что он выбрал именно его. Светловолосый же на такое раскрывает рот, а глазами приходится хлопать весьма долго, чтобы смысл дошëл до него. Он первый. Первый, кому Андерсен сказал. Первый, кому он доверился в этом. Боже, это лишает баристу способности думать. Сердце его предательски быстро стучится в груди, оно впервые таким образом напоминает о своëм существовании. — Я неимоверно рад быть первым, — произносит Дантес слишком ласково, и Ганс тает на своëм рабочем месте не в силах соображать. Соображать у него не получится весь оставшийся вечер. Он действительно сказал Эдмонду об этом, что никому не доверял, и он очень положительно отнëсся к этому. Он принял его, поддержал. Соображать не получается и тогда, когда буквально лежишь животом на чужих коленях. Голубоволосому нужно чуть-чуть времени, чтобы понять, как это всë произошло. Голова раскалывается, перед глазами всë плывëт, нужно пару секунд, чтобы прийти в себя, чтобы картинка сфокусировалась. И голубоволосый начинает паниковать, когда ощущает на своих приподнятых бëдрах чужую ладонь. Она переходит на ягодицы и упорно поглаживает их, временами нетерпеливо и жадно сжимая, это заставляет колени дрожать, на которых, как понял Андерсен, он держал опору. Что, чëрт побери, происходит. Тело его ощущается ватным и непослушным, он не может применить силу, не может пошевелиться. Остаëтся лишь требовать, чтобы прекратили, как бы жалко это не было со стороны. — Подожди, пожалуйста, — просит, нет, почти умоляет писатель, утыкаясь в белоснежную простынь, небрежно сжимая еë. Он совершенно не помнил, как оказался в чужой кровати. Это напрягает, он не хочет этого. Не хочет с неизвестным ему человеком, это почти унизительно и мерзко, но он всë равно ужасно предательски дрожит на поглаживания. Поэт чувствует, как его оголëнное плечо целуют. — Милый, всë хорошо, — слышит Ганс знакомый успокаивающий голос, и его пробивает дрожь. Он не спутает этот голос ни с чем, это Дантес. Это его очаровательный бариста, который сейчас нежно целует его оголëнную спину. И Андерсен прекращает думать, он лишь чувствует, как его сердце бешенно бьëтся, ему слишком горячо и волнительно в грудной клетке. Он чертовски хочет его увидеть, убедиться, что это Эдмонд. Верить в происходящее не получается. Он лишь приподнимается, поворачивая голову в сторону, откуда доносился ласковый голос. Однако следующее, что чувствует Ганс, это прикосновение губ к его щеке. Он видит аккуратные, чудесные черты лица его любимого баристы, и поэт сжимает костяшки, взглатывая, ведь светлые волосы Дантеса очаровательно убраны. И голубоволосому неспокойно и горячо в этой небольшой комнатке, в которой они остались вдвоëм. Андерсен тут же обратно утыкается в белоснежную простынь, пока чувствует, как на его затылке оставляют поцелуй. Почему он сейчас в такой позе на коленях баристы, почему тот с таким удовольствием исследует его тело. Вопросов слишком много, мыслей тоже. Но они мгновенно улетучиваются, стоит Эдмонду заключить ягодицы его в свои ладони. Боже, это почти невозможно и невероятно. Невероятно — ощущать такие прикосновения от баристы, и Ганс тает. Он понимает, что очень слаб по отношению к светловолосому. А ещë он не против зайти дальше, если это Дантес. С ним он согласен. С ним он чертовски хочет. Андерсен чувствует, как с его ягодицей резко и сильно соприкасается ладонь, образовывая шлепок. И он тут же вздрагивает, спискивая куда-то в простынь, ноги его дрожат, приподнятые бëдра тоже. Он никогда не думал, что его такое будет возбуждать, он в принципе не думал о том, что его возбуждает. Он слышит чужую ухмылку, и поэт напрягается. — Ганс, — шепчет куда-то в ухо Эдмонд, наклоняясь слишком близко, и голубоволосый чувствует будоражающие мурашки. Боже, он действительно слаб, его колени дрожат, он чувствует естество объекта обожания слишком близко. Он не был готов к этому. Он не был готов, что он так сладко и близко назовëт его имя, позовëт в столь желанное наслаждение. Андрерсен хочет быть ещë ближе, он не понимает нравится ли ему эта поза, в которой он находится. Бариста утыкается в сапфировую макушку, вдыхая столь нужный ему аромат. Поэт сжимает губы, быстро меняя положение, нетерпеливо усаживаясь на чужие колени и прижимаясь ближе, утыкаясь в крепкую грудь Дантеса. Он не верит, что преодолел это далеко и близко, не верит, что ему позволено таким образом коснуться. Не верит, что его обнимают в ответ, сжимая его весьма тонкую для мужчины талию. — Милый, — выдаëт Эдмонд. И теперь Ганс не понимает, во что он одет, ведь конец одеяния задирается вверх, открывая вид на бëдра. Голубоволосый взглянул бы сам, но факт того, что бариста продолжает наблюдать за ним, очень напрягает. Андерсен слишком близко, буквально на блюдечке, и светловолосый не может насмотреться. Не может не исследовать его. — Дантес, во что я одет? — звучит слишком сдавленно у груди. У баристы глаза округляются, но он ухмыляется, очерчивая ладонями талию поэта. Андерсен, конечно же, опешивает, тяжëло дыша, он неуверенно опирается на чужую крепкую грудную клетку. Боже, он не замечал ранее, что грудь светловолосого восхитительно накаченна. Он не смеет поднимать взгляд выше, его уши и шея и так ужасно горят. — Во-первых, зови меня по имени, пожалуйста. Тебе можно, ты знаешь. Во-вторых, ну же, посмотри на меня. Неужели ты забыл, что надел это платье специально, чтобы соблазнить меня? — Эдмонд помогает Гансу взглянуть на него, поднимая его подбородок выше с помощью большого и указательного пальца. У голубоволосого глаза на лоб лезут, бешено сердце стучится. Ведь, чëрт побери, взгляд очаровательного баристы чересчур нежен и властен, а голос слишком соблазнителен. Боже, думать не получается, совершенно нет. Он горит, его шея и уши алейшие, и Дантес замечает это, прищуривается. Писатель хочет быть чуточку увереннее, всë ещë реагирует на подобное, как в первый раз влюблëнный подросток. Его это раздражает. Светловолосый аккуратно сжимает чужую талию, он утыкается в ароматную шею и соображать не получается, боже. Всем своим естеством и природой он хочет Андерсена, именно Андерсена и только Андерсена, что чудесно сидел на его бëдрах, очаровательно смущался и отводил взгляд. Смущëнный и чувствительный. Такого поэта он замечает перед собой. Голубоволоый чувствует, как его шеи касаются губами, оставляя первые аккуратные поцелуи. И всë равно Ганс крупно вздрагивает, цепляясь за чужие светлые волосы. Но уже скоро его помечают грубее, целуя слишком требовательно, всасываясь в нежную бледную кожу. У писателя не получается думать, не получается сдерживаться и оставаться тихим, потому его голос звучит по-животному слабо. Он каждый раз всхлипывает, когда чувствует прикус. Вот только Эдмонду надоедает эта поза, потому осторожно отстранившись, он опрокидывает Андерсена на мягкую кровать. Он замечает у его поэта поплывший умоляющий о большем взгляд. Думать не получается, но голубоволосый мгновенно прикрывает тыльной стороной ладони искривившуюся нить губ. Перед ним предстаëт слишком горячая картина: Дантес стягивает с себя пиджак, расправляя крепкие плечи, после он ослабляет галстук. Боже, Ганс слаб. Разве законно так горячо раздеваться? Его взгляд плывëт, он пытается соображать. Пока Эдмонд занят с одеждой, он имеет шанс рассмотреть своë одеяние. Каково его удивление, когда он действительно одет в чëрное короткое шëлковое платье. Под каким предлогом. Нет, под чем он согласился на подобное? — Оно действительно очень красивое, но ты ещë прекраснее, — шепчет бариста слишком близко соблазняющим шëпотом, укладывая руку на талию, сминая ткань платья, целуя в мягкую щëку. Андерсен не успевает сообразить, как его бëдра раздвигают, вновь ухватываясь за корпус. И Ганс чувствует, как Дантес мнëт платье, так крепко держась за его тело, это нравится ему до будоражащих мурашек. В голове настолько пусто, и только Эдмонд, один Эдмонд ему нужен. В поплывшем взгляде Ганса можно прочесть это новое желание: он ужасно хочет Дантеса. Юбка платья, конечно же, в одно мгновение задирается, эрекция Эдмонда в одно мгновение оказывается у его бëдер. Он тяжëло дышит, но в то же время и хочет, ужасно хочет этой близости, которой у него ни разу не было. Он неопытен и неуклюж в этом, но он надеется, что Дантесу всë равно понравится. Ему точно разрешено назвать баристу по имени? Это весьма волнительно. — Эдмонд, — сладостно шëпотом, чуть слышно зовëт, пока всë перед взглядом плывëт, думать не получается, хочется только, чтобы светловолосый ознакомил с таким желанным наслаждением, которое ни разу не испытывал поэт. Дантес наклоняется ближе, дышит в губы, и голубоволосый ухватываятся за шею баристы, смея быть ближе и его целуют. Его страстно и желанно целуют, целуют так, как никто не целовал. Мир переворачивается с ног на голову, и это невероятно. Боже, как же ново и необычно для Ганса Андерсена. Но несмотря на это, писатель хватается за чужие мягкие щëки и позволяет себя целовать ещë глубже. У поэта кружится голова, он, верно, задыхается, теряет самообладание и контроль. Он слаб, он теряет сознание. Голубоволосый резко распахивает очи, всë ещë продолжая неподвижным грузом лежать в кровати, как в гробу, ведь бедняга трагично сложил руки на груди, уже вовсю готовый к кончине. Глаз его сейчас начнëт дëргаться. Какого чëрта ему только что приснилось? Он не понимал, какие чувства испытывает, не понимает, и какие чувства или эмоции он, вообще, должен испытывать. Ганс лишь обречëно укладывает ладони на лицо. И немой крик проносится по комнате. Надеюсь, Господь услышит этого беднягу и поможет ему. Он уставши тянет щëки в разные стороны, надеясь, что это поможет ему соображать. Крупно ошибается. Как он будет смотреть в глаза Дантесу после такого? Он и представить не может. Хотелось громко материться вслух, ведь других способов решений нет у этой проблемы, к сожалению. И всë же получается. Получается находится близко даже после этого чертового сна. Выходит заказать лучший кофе от любимого баристы, выходит забрать Эдмонда с работы и направиться в театр. Добираться до пункта назначения, к счастью, совершенно не занимает много времени, они добрались шагом, не воспользовавшись такси или общественным транспортом. Они заходят внутрь, у двери чуть сталкиваясь плечами. Никто не реагирует грубо и резко, такое небрежное соприкосновение совершенно не вызывает отвращения или что-то вроде того. В холле весьма шумно, гул разбивается о белоснежный купол сверху. Мужчины остаются около друг друга, шагают по кафелю, свободно наступая и не беспокоясь о швах. Ноздри заполняются множеством различных ароматов: от слишком ярко выраженных духов до свежеиспечëнной выпечки. Даже дышать становится трудно на секунду, людей одновременно не так уж и много, но и не мало. И всë же у баристы и писателя получается пробраться сквозь людей и пройти к нужной гримëрке. Открыв дверь, они слышат тихию мелодию, что доносится из граммофона, застряв в пространстве пустой комнаты. Ганс проходит внутрь, вслушиваясь, Эдмонд закрывает дверь, чтобы никто более не мог лицезреть красоту его поэта. Они остаются на едине в гримëрке, они прибыли, на их удивление, слишком рано. Андерсен находит стул, тут же снимая пальто и укладывая его, бариста поступает так же. — Ещë около пятнадцати минут есть, оказывается, — произносит голубоволосый с какой-то странной иронией. Дантес вскидывает бровями, пожимая плечами. Мужчина берëт стул, ставит его ближе к поэту, а после уже хочет сесть, но странное желание одолевает его. Какого это танцевать с очаровательным писателем? Во время танца можно коснуться руки, держать за талию и быть ближе, чувствовать его ещë ближе, улавливать мягкий аромат чуть сладкого одеколона. На руку светловолосого играет один из вальсов Чайковского, и это повод. — Андерсен, как давно ты танцевал? — начинает издалека Эдмонд, усаживаясь всë же. Ганс тут же убирает телефон, чтобы обратить всë своë внимание на вопрос. И кажется, поэт начинает догадываться, к чему прийдëт их диалог. Он весьма проницательный или снова романтизирует? Боже, дай ему ответ. Но если это его чудесный бариста, то он не против. И всë же кажется, голубоволосый действительно слаб перед Дантесом, и готов на всë и даже немножко больше. — Сказать честно, совершенно не помню, когда последний раз танцевал, — он кашляет, а после отвечает, глядя в глаза, надеясь, что выглядит уверенно, но никак не глупо и робко. — Тогда можно пригласить на танец тебя? Я бы очень хотел потанцевать с тобой, Андерсен, — Эдмонд старается произнести это аккуратнее, чтобы не задеть шрамы, что болят и ноют, томный взгляд его скользит по строгим чертам лица поэта, и снова появляется желание коснуться. — Припаси такие слова для прекрасных дам, — смеëтся Ганс. — Но ты гораздо очаровательнее их, — возражает Дантес, протягивая руку, не смея касаться без разрешения. И писатель опешил. Он и не понимает, в какой момент его шея и уши начали предательски гореть. Боже, это почти мучительно и волнительно. И всë же этот бариста слишком очаровательный, он умело образует комфорт между ними, а после аккуратно говорит, почти флиртует. Это действительно похоже на флирт, но с какой интонацией он это произносит, больше похоже на молитву остаться, просьбу коснуться. — Ты.. Боже, пожалуйста... Тогда я тоже буду очень рад станцевать с тобой — только и может вымолвить смущëнный поэт, глубоко вздохнув. Но светловолосый чувствует, как ладонь Андерсена осторожно и робко ложится на его. Эдмонд тут же помогает Гансу подняться, он не отпускает руку, только располагает вторую на талии писателя, а также чувствует чужую ладонь на своëм плече. — Ты ведь не против, если я буду вести? Так ты точно сможешь вспомнить движения, — всë же спрашивает бариста, чтобы ни в коем случае не задеть этим жестом поэта. — Пожалуйста, веди, я себя лучше ощущаю в такой позиции, — только после сказанного Андерсен чуть ли не вспыхивает, подскакивая на месте, — Имею в виду, кхм, мне никогда не удавалось быть хорошим ведущим, поэтому... Пожалуйста. Дантес не может не улыбаться мягко, глядя на такого смущëнного писателя, который самостоятельно что-то надумал себе. Они прикоснулись к друг другу, и не смогли обжечься. Это ужасно радует. Светловолосый кивает в такт, а после начинает движение. Гримëрка не была большой, негромкая мелодия врезалась в стенки, застрявши в пространстве. Двое мужчин не могли думать о чëм-то другом, о чëм-то ещë. Все мысли были заняты о танцующем рядом, о том, какой чудесный аромат попадает в ноздри. Желание быть ближе появляется. Они бы хотели сражаться с этим, Ганс этим и занимается. Он не покажет этой слабости. Но было ли это слабостью? Поэт начинает буквально паниковать и нервничать, стоит только Дантесу подышать около или приблизиться. И это он-то пытается не показывать этой слабости? Но голубоволосый вопреки этому хочет держаться невозмутимо. Получается у него, признаться, весьма плохо. И всë же баристу всë устраивает, смущëнный Андерсен слишком очарователен, к тому же когда находится так близко. Так необычно наблюдать, как на строгих чертах лица робкость и алый оттенок находят желанный дом. Взгляд Эдмонда скользит чуть ниже и он замечает, что плечи писателя напряжены, будто он готов напасть при первой возможности. Светловолосый на такое сминает талию мужчины, приближая Ганса к себе, но никак не вплотную. И голубоволосый вовсе глаза выпучивает, опуская взгляд, потупив его где-то не очень далеко, лишь бы его смущения не заметили. — Твои плечи напряжены, расслабься, всë хорошо. Хм, я ни в коем случае не съем тебя, — голос баристы звучит также предельно мягко, перед последней фразой он невольно хмыкает и почти дразнит. — Лучше бы съел, — язвит Андерсен, сжимая губы и подавляя свою смущëнность, она его ужасно раздражает. Он – мужчина, взрослый мужчина, не подросток во время первой любви, нет. НЕТ. — Это разрешение? Или ты хочешь, чтобы я тебя съел? — Эдмонд поглаживает чужую ладонь, и он готов раствориться от этой нужной тактильности с голубоволосым, он хочет большего. — И то, и другое.. Я хочу быть съеденным тобой, Дантес, — Ганс произносит это с ехидной усмешкой, но светловолосого всë слишком устраивает. И то, как Андерсен произносит его фамилию мягко и сладко, как и фразу в принципе. Он бы хотел, чтобы поэт назвал его по имени, обычно он такого никому не позволял, но писателю можно. И это звучит, как чëртово согласие дотянуться до звëзд тëплых вместе. И желание вкусить сладость Ганса невозможно сильно нарастает, он не может это контролировать и сдерживать. — Я ведь тоже хочу, не меньше твоего, — практически шепчет Эдмонд и прижимает поэта к чëртовой стенке. Голубоволосый не ожидает встретиться спиной с твëрдой поверхностью, потому он тут же сжимает одежды Дантеса, словно в поисках поддержки. Больно не было, совершенно нет, бариста всë сделал весьма аккуратно. Но Андерсен всë равно мгновенно начинает паниковать, куда он нажимал, чтобы произошла подобная ситуация. Он не был готов к такому, совершенно нет, боже. Он чувствует естество Дантеса слишком близко, в своëм пространстве, и думать не получается. Единственный барьер между ними — это рука Ганса на плече у светловолосого. Они были в этой чëртовой гримëрке одни. Они одни и никто более. Никто не мог им помешать, отвлечь или разнять друг от друга. Свет приглушëн, и сердце Андерсена стучит слишком громко и быстро, шея предательски горит. Он готов быть атакованным. Осмелился один раз в жизни своей не быть вечно смущëнным подростком и оказался зажатым в полу-тëмной гримëрке объектом обожания. Что на такое чувствовал писатель? Бурю эмоций, чëрт побери. Дышать было сложно, в голове всë не складывалось, не могло такого быть, совершенно не могло, это, верно, сон. И он сейчас проснëтся в своей кровати, одинокий и нетронутый никем. Сапфировые и янтарные очи встречаются, и слова тают на кончике языка, не в силах быть произнесëнными. Может Гансу действительно пора заткнуться и насладиться тем теплом, что всегда отталкивал? Он сейчас так близок, чтобы дотянуться до столь желаемого Эдмонда. Он нужен Андерсену. Ужасно нужен. Просто остаться рядом, просто ощутить это тепло, большего он не посмеет просить. Дантес вздрагивает и верить не получается ни во что. Что он сейчас, чëрт побери, сделал. Писатель прямо перед ним, зажатый к стене, сжимает его плечо, весь красный и желанный. Светловолосый чувствует необъяснимый жар, кажется, щëки его порозовели. Думать не получается, совершенно нет, все мысли его забиты Гансом, в чьëм взгляде размыто читалось желание. Желание касаться и быть нужным. Эдмонд нервно сглатывает и надеется, что не ошибается и не причиняет боль. Андерсен в его руках вздрагивает, а после нетерпеливо сжимает плечо баристы. — Подожди.. Не сейчас, — умоляет он всë ещë будучи зажатым, но голос его, на удивление, звучит чуть более уверенно и требовательно, чем раньше. Дантес утыкается в чужое плечо, нетерпеливо сжимая талию, прижимая того ближе к себе. И Ганс вздрагивает, понимая, как сильно он хочет касаний. Он бы хотел обнять его в ответ, но их объятия не должны быть поспешными, голубоволосый хочет, чтобы они были долгими и тëплыми. Рука Андерсена ложится на светлую макушку, аккуратно поглаживая. — Сальери и Моцарт почти здесь, — сообщает писатель, желая ускользнуть из чужих рук. И они слышат шаги за дверью, и им требуется моментально отстранится, как бы они того не желали. —Вы пришли раньше, не долго нас ждали? — всë же спрашивает Амадей, явно беспокоясь за время своих знакомых. — Не очень долго, всë в порядке, — отвечает автор, на удивление, с доброжелательной улыбкой. Эдмонд теперь не может выкинуть слова поэта из головы, ведь тот буквально сказал, что он хочет быть съеденным им. Боже, это мешает думать и находиться здесь, в гримëрке, где он не один. Не получается, все мысли улетучиваются в тот момент, когда он прижал Ганса своим телом к стенке. Если бы он действовал сразу, то можно было бы узнать, какие на вкус губы писателя. У него был чудесный момент, но он замялся. Смутился. Обменявшись документами и переговорив важные рабочие моменты, мужчины собрались и надели верхнюю одежду, постепенно готовясь уходить. — Тебя что-то беспокоит? — спрашивает Сальери, подходя ближе, — Только не говори, что мы отвлекли тебя и Андерсена от грязных делишек... — произносит тихо с неподдельным румянцем на щеках. — Ты бы не позволил чем-либо таким заниматься в своих гримëрках, в своëм театре, поэтому мимо, — Эдмонд отвечает как-то скептически и удручëнно одновременно. Он бы не зашëл сейчас дальше поцелуев и аккуратных касаний. И нет, не потому что они находятся в театре, это далеко не причина, на самом деле. Дантес не уверен, можно ли просто коснуться Ганса, а тут заходить настолько далеко. Нет, они ещë не готовы. Они ещë ко многому не готовы. — Нет. Вообще, нет, кхм. Моцарт почти регулярно побуждает меня, чтобы прямо здесь заняться подобным, — с какой-то обидой и стеснением добавляет Антонио, и это звучит из уст его почти так, будто они с Амадеем старая замужняя пара. Вальс Чайковского давно сменился на какую-то малоизвестную мелодию, Эдмонд, к сожалению, не знал еë, владелец театра может быть и знал бы. Но даже она заканчивается, и начинает тихо и аккуратно играть новое произведение. Сальери аккуратно дëргает баристу за рукав, чтобы тот обратил внимание. — Андерсен любит эту Баркаролу Чайковского, — сообщает владелец театра, сам не зная к чему это, но скорее всего, Дантесу понравится эта информация. — С удовольствим запомню. Только, мне интересно, откуда ты знаешь об этом? — спрашивает Эдмонд, издалека наблюдая за Моцартом и Гансом. — Мы как-то вместе обсуждали творчество Чайковского. Ещë могу сказать, что Андерсен терпеть не может ноктюрны Шопена, как он говорит, они слишком депрессивные и тоскливые, так ещë и предподнесены не особо интересно и скучно. Но Моцарт шутит, что Андерсен в детстве просто рыдал от тоски с его ноктюрнов... Позже мы пришли к выводу, что так и есть,— последнюю фразу Сальери проговаривает весьма тихо. — Советуешь мне включить ему Шопена, дождаться, когда он разрыдается, а после утешить? — скептически добавляет Дантес, в удивлëнном жесте поднимая бровь, но всë же запоминает эту интересную деталь. Амадей и Ганс слишком неожиданно подходят к ним, актëр тут же небрежно обнимает руку Сальери с довольной улыбкой. — Ты обещал, что мы сегодня выпьем в нашем любимом ресторане. Ты ведь ничего не запланировал на оставшийся вечер? — всë же интересуется, конечно, из приличия Моцарт, крайне надеясь, что не последует отрицательного ответа, и ему не придëтся одному томиться дома. — Я помню то, как мы планируем провести вместе досуг, — замолкает на секунду и целует в светлую макушку Амадея, чтобы показать вновь свои серьëзные намерения, а ещë кажется он наплевал на чужое присутствие. Моцарт на такое довольно вспыхивает, широко улыбается и хватает Антонио за щëки, желая поцеловать более горячо и желанно, вовсе забив на чужое присутствие. Первый реагирует Андерсен, не особо желая смотреть на подобное, как бы он не уважал своих коллег, ему не нужно смотреть на их лобызания. Это их личная жизнь, и как они близки, возможно, и не были, им не стоит наблюдать за такими моментами. Невежливо и нетактично по отношению к другим. Поэт бы не хотел, чтобы за ним кто-нибудь наблюдал, пока он целует кого-нибудь. Почему кого-нибудь, Дантеса, чëртового Дантеса. Он желает поцеловать только одного мужчину в своей жизни, и это его любимый и замечательный бариста. — Похоже нам пора, спасибо за встречу, удачи, — почти тараторит Ганс и берëт Эдмонда за руку, чтобы быстро вывести из гримëрки и направиться к выходу из театра. Владелец театра и актëр остаются одни в гримëрке, после Дантеса и Андерсена только дверь хлопнула. Амадей хитро улыбается на такую реакцию от поэта, что очень скоро схватил объект обожания и поспешил сбежать с ним. — Даже за руку взял, какой молодец, — заключает самодовольно блондин, будто гордится проделанной работой. — Ты хотел этого? — недоумевает Сальери, касаясь чужой мягкой щеки. Тот совсем не ожидает такой реакции, но тут же поворачивается к Антонио и принимает ласку, подаваясь навстречу за касанием. — Возможно... Но сейчас это неважно, — Амадей обвивает шею Сальери, и тот не отстраняется, только довольно хмыкает, а после нежно целует в щëку, пока актëр находит в руках владельца театра желанное и нужное тепло. Дантес чувствует ладонь Ганса, чувствует, как тот запыхался около. Они остановились от выхода подальше, где обычно совершенно нет людей, им не нужно лишнее внимание. Андерсен не смеет смотреть в глаза баристе. До жуткого стыдно. Он весьма глупо среагировал и сбежал, схватив Эдмонда следом. Ну, нельзя же так при людях целоваться, даже если вы близки весьма. Мысли путаются, ужасно путаются, думать не получается. Ганс резко чувствует, как руку его аккуратно поглаживают, пытаясь таким образом показать, что всë хорошо. И писатель смеет взглянуть на светловолосого, Дантес ласково улыбается ему. — Я поступил глупо, прости, пожалуйста, — тут же хочет извиниться поэт, пытаясь подобрать слова, но не выходит и получается скомканно и сухо. — Всë в порядке, Андерсен, правда. Мне нравится то, что ты остаëшься тактичным по отношению к людям и не наблюдаешь за таким, посмеиваясь, — Эдмонд произносит это сдержанно и тихо, ласково наблюдая за обеспокоенным лицом писателя. Ганс на такое губы сжимает. Дантес замер, клянëтся, в глазах сапфировых его поэта на секунду появляется очаровательный блеск. Боже. Если баристе нужно продолжить хвалить Андерсена и делать ему комплименты, чтобы увидеть это, то он с большим удовольствием будет. Это почти невозможно — взять и отказаться от писателя, отпустить его руку, отпустить домой одного. Эдмонд начал ловить себя на мысли, что ему действительно хочется заботиться о голубоволосом. — Дантес, спасибо.. Правда огромное спасибо. Знаешь, мне приятнее находиться с тобой, чем с большинством других людей. И я люблю твой кофе, просто обожаю, я только у тебя его и беру. Но кофе не единственная причина, почему я вновь хочу тебя увидеть, встретить и.... И, а, — голос поэта стихает, и он замолкает вовсе, отводя взгляд, щëки его становятся алыми. Светловолосый замер, верить в услышанное абсолютно не получается. Сердце невольно пробило громкий и сильный удар. Если бы ему только можно коснуться более желанно, если можно было бы хотя бы просто обнять, дотронуться, преодолев защитную плëнку писателя. — Ой, вы ещë не ушли? — вдруг резко они слышат голос Моцарта, который находился рядом с Сальери, держал того за руку крепко и тем самым показывал, что они принадлежат друг другу, об этом также свидетельствовали золотые кольца на их безымянных пальцах. — Скоро уйдëм, — отвечает довольно громко Дантес, чтобы те услышали его на приличном расстоянии. Амадей ухмыляется, заметив, что писатель и бариста продолжают держаться за руки. Всë идëт слишком хорошо и гладко. Он легонько толкает Антонио в бок и спешит уйти из театра, чтобы не мешать Эдмонду и Андерсену. Ганс спешит отстранится, чтобы их больше никто не увидел, но светловолосый не позволяет. И писатель вопросительно взглядывает. — Всë хорошо, не нужно, в этом нет ничего такого. Мне нравится держать тебя за руку, — последнюю фразу он проговаривает с особенной нежностью, и у поэта глаза округляются, ему такого никогда не говорили. Не говорили о том, что нравится в нëм, не говорили, что нравится тактильность с ним, не смотрели так ласково. Его никогда не касались так аккуратно, словно боясь сделать лишнее движение и сломать, навредить. — Андерсен, ты говорил, что не против такого, тогда может завтра встретимся снова? Мне тоже нравится проводить время с тобой, я возьму выходной с обеда для нас, — предлагает светловолосый, но это всë ещë похоже на мольбу о том, чтобы с ним провели время. — Я буду ужасно рад! Да, пожалуйста, Дантес, — тут же довольно громко и решительно соглашается Ганс, смея чуть-чуть сократить расстояние между ними, — на выходных, кстати, будет постановка хорошая по словам Сальери. Он тебя не звал? Ты сможешь прийти? — Если там будешь ты, то я обязательно возьму выходной. Я рад планировать с тобой наш совместный досуг, — улыбается ласково, а последнюю фразу произносит с усмешкой. — От Сальери запомнил? Мы вроде не замужняя пора, — Андерсен тихо и басисто смеëтся только для Эдмонда, напоминая о том, что они не состоят в отношениях такого рода. — Но я надеюсь, это не помешает нам планировать совместный отдых, — хихикает в ответ бариста. — Звучит так, словно зовëшь меня за границу, — продолжает смеяться Ганс, поднимая брови. — Возможно и так. Я бы теперь очень хотел узнать, где ты бы хотел побывать, — с ехидной и хитрой улыбкой произносит Дантес. — Хм, Барселона или Рим, в подростковом возрасте мечтал там побывать, — мужчина задумывается, пожимая плечами, отвечая на вопрос так, словно его просто хотели узнать поближе, но никак не в целях, чтобы посетить те или иные места, которые назовëт поэт. — Я запомню твои предпочтения, — проговаривает светловолосый и сжимает тëплую ладонь. Андерсен замирает, он сталкивается с дичайшем желанием поцеловать очаровательного баристу, но вместо этого сжимает губы. Он понимает, что они всего лишь шутки шутят, но Эдмонд всë равно помечает, казалось бы, не такие важные детали о нëм. Это заставляет сердце Ганса биться сильнее. И они остаются рядом, заворожëнные друг другом, держа друг друга за руки, не подозревая о том, что на улице пошëл долгожданный первый снег.