Trapeze Swingers [Редактируется и переписывается]

Воспитывать сильных сыновей легче, чем чинить сломленных мужчин.

Фредерик Дуглас

Драко Малфой наблюдал за кабинетом целителя Уизли с совершенно отсутствующим выражением лица. День выдался тяжёлый — для Департамента в целом и для него в частности. Он всё ещё не мог прийти в себя после всей этой заварухи с Обливиэйтом магглов и излишне спокойного выражения лица Грейнджер. Она определённо была у него занозой в заднице. И он более чем подозревал, что целитель Уизли хранила его исповедь об их более чем запутанных отношениях с Грейнджер — длиной в несколько миль — где-то в недрах своего кабинета. — Ну что ж, Драко, — начала она своим обычным спокойным тоном, — как ты сегодня себя чувствуешь? Малфой едва подавил ухмылку и ехидное замечание, уже готовые сорваться с губ. Он заплатил за этот сеанс — в конце концов, упражняться в сарказме сейчас было бесполезно. Yesterday all my troubles seemed so far away… — Полагаю, Куница уже выболтал вам всё об этой грёбаной миссии в центре Лондона, — предпочёл он вместо этого. Целительница вздохнула. — Да, примерно так он и сказал. Малфой горько усмехнулся. — Не нужно изображать удивление, Драко, — мягко продолжила Лаванда. Волна раздражения и гнева прокатилась по нему, и он отвернулся, не глядя ни на что конкретное. Она продолжала — терпеливо: — И всё же у нас сеанс, Драко. Я хотела бы услышать, что именно тебя так расстроило. Эта простая просьба заставила его снова поднять взгляд. Он уставился на неё, вынуждая задавать дополнительные вопросы. Лаванда улыбнулась — той самой раздражающей улыбкой всех психотерапевтов и священников, — и жестом указала на диван. Малфой неохотно подошёл, медленно сел и всё с тем же отстранённым выражением лица огляделся. — Это Грейнджер, — просто ответил он. — А что с ней? Она сказала или сделала что-то, что заставило тебя чувствовать себя некомфортно? — Нет, дело не в этом. Она по-прежнему была собой — вечно раздражающей выскочкой, и… я её совсем не понимаю, вот и всё! — Малфой наконец выдал свою версию событий, чувствуя себя полным идиотом. Лаванда нахмурилась: — Тогда объясни мне, Драко. Объясни мне Грейнджер — и дай понять, что именно происходит у тебя в голове. Почему ты снова на ней сосредоточился? Малфой пожал плечами. — Я не могу её понять. — А почему это для тебя важно? Ещё одно пожатие плечами. Он уставился в пол, погружённый в свои мысли. — Все изменились после Битвы, знаете ли. Все стали такими… нормальными, человеческими — не знаю, как объяснить, правда. За эти годы я видел пьяного Поттера, отплясывающего джигу на мальчишнике у Куницы. Видел, как Уизли плакал, когда Джордж и Анджелина назвали сына Фредом. Чёрт, я сам тысячу раз распускал сопли в этом самом кабинете! Но я ни разу не видел, чтобы Грейнджер показывала эмоции. Она всегда такая странная — сдержанная, отстранённая, бесстрастная. Всегда жёсткая, излишне саркастичная, подозрительная, чересчур упрямая и готовая идти до последнего. Он сердито покачал головой и снова вздохнул. — И почему это вызывает у тебя подозрения? — Потому что она была совершенно нормальной в школьные годы! Да, вечно махала рукой в воздухе, и у неё, вероятно, где-то в голове была ментальная библиотека размером с обе Америки, но она была… не знаю… живым человеком! Лаванда пристально посмотрела на него, лишь на секунду задержав взгляд, а затем медленно кивнула, сочувственно улыбнувшись. — Но знаешь, Драко, после того, что случилось со всеми нами, изменились все. Она не исключение. — Целитель Уизли, вы держите меня за дурака? — сердито ответил Малфой и на мгновение замолчал. — Потому что я никогда им не был. Я знаю: с ней что-то происходит. Случилось что-то ужасное в её жизни — что-то, что погубило её, добило окончательно, если хотите. Но я не могу уложить в голове, что именно и когда. Я не могу понять, почему прошлые события изменили её настолько. Я уверен: Грейнджер способна приспособиться к новым ситуациям без ущерба для себя. Но я просто не понимаю, что с ней не так. Видели бы вы этот взгляд — когда она приказала всем убраться с глаз и решила стереть память тем магглам. Я не собираюсь сейчас обсуждать этику и мораль её действий — я, вероятно, сделал бы то же самое, не окажись она быстрее. Суть скорее в том… На мимолётное мгновение маска соскользнула, и я увидел панику, шок, разочарование. Я знаю этот взгляд. Я сам когда-то был таким. Малфой замолчал и принялся потирать виски, снова вздыхая. — А потом маска вернулась на место. У неё сложные отношения с заклинанием Obliviate — я более чем уверен в этом. Но, конечно, не могу понять почему. И дело не в том, что её моральный кодекс предписывает ей жалеть несчастных магглов, оказавшихся не в то время и не в том месте. Мы знали, на что подписывались, когда шли в Аврорат. Вряд ли это место для высокой морали. Он внезапно резко встал, подошёл к окну и прислонился к стеклу, заложив руки за спину. Уставился на улицу. Лаванда глубоко вздохнула и сделала ещё несколько пометок в своём деле. У её пациента была гиперфиксация на Гермионе Грейнджер — вряд ли это могло стать для неё новостью. Грейнджер оставалась единственным человеком, у которого он так и не набрался смелости попросить прощения за прошлые проступки. Он пытался — много раз. Но каждый раз обнаруживал, что не может выдавить ни слова. Он не был готов. И вряд ли будет в ближайшем будущем — что бы там ни думала о его отношениях с Грейнджер целитель Уизли. — Я знаю одного человека, который специализируется на ментальной магии, в частности — на заклинании Obliviate, Драко, — начала Лаванда, прекрасно понимая, что вступает в тёмные воды и всё может закончиться плохо. Малфой схватился за оконную ручку, словно пытаясь разломать её. Плечи напряглись. — Скажите. — Он выдавил одно-единственное слово, и маска безразличия тут же вернулась на место, пряча тревогу. Лаванда глубоко вздохнула. — Драко, рано или поздно нам придётся решить вопрос между тобой и профессором Снейпом. Ты это знаешь. Он резко повернулся. В глазах плескалась чистая ненависть. — У меня нет ни малейшего желания обсуждать прискорбную ситуацию, связанную с адюльтером моей матери и профессора Снейпа, в результате которого я появился на свет, — прошептал он в холодной ярости, едва разжимая зубы. Лаванда Уизли слишком хорошо помнила, как вёл себя в подобных ситуациях вышеупомянутый профессор Снейп. Малфой меж тем продолжал — ни к кому конкретно не обращаясь: — Она… моя мать… предала всех. Моего отца — моего настоящего отца, — нашу фамилию, меня, его. Они плели свои интриги, достойные самого Волдеморта, вместе с… крестным. Прямо на глазах у отца! А он до самого конца оставался в полном неведении. До конца! Почему он вообще умер? За что? Он пытался защитить меня, а я даже не был его биологическим сыном! Драко сжимал кулаки. Он принялся ходить по комнате, сердито бормоча: — А потом его не стало — а этот остался жив. Грёбаный ублюдок. Остановился и снова повернулся к целителю. Глаза почти светились тьмой — так было всегда, когда речь заходила о Северусе Снейпе. Малфой стиснул зубы, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Было тяжело. Каждое слово этой вымученной речи звучало ужасно. Каждое предложение казалось неправильным. Он не был готов к таким откровениям. — На кого ты сейчас злишься, Драко? Сломленный мужчина мельком взглянул на неё — казалось, вопрос застал его врасплох. Затем губы изогнулись в безрадостной усмешке. — Конечно, на себя. На кого же ещё, чёрт возьми? А теперь прошу меня извинить, целитель Браун. Я должен закончить наш сеанс — у меня неотложное дело. Хорошего вечера. С этими словами он схватил с каминной доски горсть летучего пороха и исчез в зелёном пламени. Вечный трус. Каков отец, таков и сын — так, кажется, говорили. Кровь шумела у него в ушах, когда он назвал адрес Поттера. Уизлетта наверняка уехала с отпрысками — а ему позарез нужна была рюмка-другая. Или пять, если уж на то пошло. Yesterday all my troubles seemed so far away.