Trapeze Swingers [Редактируется и переписывается]

«Am I out of my mind, was this all in my head? Am I making it up, am I not making sense? Were you leading me on, now I'm too sad to tell Were you lying to me or was I lying to myself?» ©

Kailie Shorr — Lying To Myself

Свободен лишь тот, кто может позволить себе не лгать.

Альбер Камю

      Поезд ритмично тарахтел по магическому туннелю под Ла-Маншем. За окнами — зеленовато-мутная вода, в серых предрассветных сумерках не разглядеть ничего, и это навевало нежелательные ассоциации со слизеринскими подземельями. И Малфой, и Грейнджер предпочитали обычные средства передвижения аппарации, но предстоящая операция с полудюжиной авроров требовала строжайшей секретности. Сегодня после полуночи их поднял на ноги серебристый баран — Патронус Муди, — который рыкнул, чтобы они отрывали задницы от кроватей и немедленно летели в офис Департамента. Дело безотлагательной важности: Алжиру и их коллегам из Франции требовалась британская помощь. На этот раз, однако, речь шла не о Пожирателях смерти, восставших против нового режима, и не об отбившихся от рук дементорах, что блуждали по Африке в поисках свеженьких душ. Всё обстояло гораздо серьёзнее — и гораздо опаснее. Неизвестная болезнь свирепствовала по всей Северной Африке, выкашивая целые деревни. Многочисленные отчёты, присланные французским Министерством магического правопорядка, утверждали, что эпидемия распространяется со скоростью лесного пожара, унося жизни и заражая всё новых людей. Происхождение её оставалось неизвестным. Лучшие мастера зелий из Европы и Африки уже пытались помочь — безуспешно. Франция, всё ещё связанная тесным сотрудничеством со своей бывшей колонией, запросила поддержки у британских разрушителей проклятий — и по воле случая лучшими специалистами в этой области как раз и оказались Малфой и Грейнджер. Малфой уставился на Муди с раздражённым изумлением: несмотря на взаимную вражду Франции и Алжира и их кровавую историю, когда наступала беда, обе страны бросались на помощь друг другу — по крайней мере, в том, что касалось волшебной части населения. — Сэр… — недоверчиво пробормотал Драко, разглядывая карту широко раскрытыми глазами. — Она же вся чёрная! Да тут миллион очагов! — Вы не ошибаетесь, мистер Малфой. На континенте зарегистрировано несколько сотен случаев. Поэтому мы должны помочь союзникам — и как можно скорее. У вас с Грейнджер ровно сорок минут, чтобы собрать лучшие команды и подготовиться. А теперь — вольно, шеф-адъютант Малфой! С этими словами Малфой вышел из кабинета, бормоча что-то насчёт того, где были все эти союзники во время Второй магической. Гермиона осталась сидеть на месте, молча глядя на карту с мрачным выражением лица. Через несколько мгновений она встала, потянулась и направилась к двери. Почти коснувшись ручки, обернулась. — А можно вместо Малфоя послать Уильяма Уизли? — пробормотала она, даже не пытаясь скрыть неудовольствие. Она подумала, что лучше взяла бы с собой Рона — тот, конечно, ни черта не смыслил в проклятьях, но был надёжен, как швейцарский банк, — чем станет доверять Малфою в такой миссии. Он опять выкинет что-нибудь рискованное и провалится — как в том случае с Обливиэйтом магглов. — Мистер Уизли только что получил срочное поручение, — прямо заявил Муди, не меняя позы и не глядя на неё. Гермиона нахмурилась и поджала губы. — Но, сэр, возможно, Билл мог бы поменяться с кем-то — в конце концов, он очень искусный разрушитель проклятий. Я думаю, нам важно помочь как можно быстрее. И мы должны быть предельно осторожны… — Я не потерплю твоего детского соперничества с Малфоем, Грейнджер. Вы двое — лучшие в своей области, это не обсуждается. Иди, готовься немедленно, или я отстраню тебя от миссии и отправлю заниматься бумажной волокитой до скончания веков. А теперь — проваливай! Вольно, старший аврор Грейнджер! Гермиона ещё немного помедлила, раздражённо вздохнула и захлопнула дверь. Муди посмотрел ей вслед с ехидной ухмылкой. Эти две горячие головы были его лучшими аврорами — определённо. Если кто и мог разгадать тайну проклятия, то только они. А если ситуация ухудшится… что ж, у него всегда оставались полномочия и связи в Министерстве иностранных дел. Он сумеет прикрыть своих глупых, упрямых, потерянных детей. Они заслуживали только лучшего. Несколько часов спустя Грейнджер мрачно наблюдала за мокрым пейзажем в окне поезда и злилась на весь мир. Она даже не стала оглядываться на Малфоя — тот молча сидел рядом, на маленьком столике перед ним стояла дымящаяся чашка кофе, плечи низко опущены, руки крепко сжимали тёплую кружку. Казалось, он полностью поглощён лежащей перед ним магической картой. Линии, изображающие распространение эпидемии, двигались, указывая на поражённые участки. Лучшие его помощники изучали секретные документы. Они делали всё возможное, чтобы выяснить, что именно происходит на континенте. Пока было известно лишь, что заражение началось не где-то у Египта, а скорее в Европе. Других подсказок, кроме карты и смутного представления о причине болезни, у них не имелось. Гермиона, лишённая сна и внятных исходных данных, чувствовала себя растерянной и раздражённой. Разум отказывался функционировать должным образом в такую рань, мысли блуждали где угодно. Она была определённо расстроена — и сильно. Её чересчур активный ум пытался урезонить хозяйку. Но как ни старалась, она не могла понять, что же именно в предстоящем вынужденном сотрудничестве с Малфоем так её раздражало. Да, он продолжал провоцировать её по пустякам и говорил вещи, которые не должен был говорить. Но он не причинял ей вреда — с чего же она так теряла контроль над собой? Может, дело в том, что он был первым, кто действительно относился к ней как к равной? Не как к всемогущему божеству, обязанному знать всё обо всём, — а именно так предпочитали относиться к ней друзья на протяжении всей её жизни. А может, им двигало что-то ещё… Она давно и на горьком опыте научилась не подпускать людей слишком близко. Меньше привязанностей — меньше разочарований. Кое-кто сплетничал за её спиной, будто она устроилась в Аврорат, чтобы сражаться с собственными демонами. Сама Грейнджер скорее считала это желанием научиться с ними сосуществовать. Никто не знал всей правды — и в ближайшее время она не собиралась ни с кем заводить душевных разговоров. По правде говоря, она просто пыталась выжить — чтобы хоть как-то осмыслить безумие, охватившее её жизнь после Битвы. И задолго до неё — если быть до конца честной с собой. Она мрачно размышляла о зимовье, проведённом в лесу Дина. Не проходило ни дня, чтобы мысли не возвращались домой. Косой переулок, Хогсмид, Хогвартс — все эти места, иногда болезненные из-за воспоминаний, которые она там заработала, всё же оставались её тихой гаванью. Дом… где он был сейчас? Её воспоминания напоминали постоянную мутную дымку — такую же, как этот морской пейзаж за окном. Иногда память возвращалась в кошмарах: пронзительные крики эхом отдавались в холоде пустой спальни, она просыпалась с воплем, вся в поту, дрожа от ужаса. В других случаях сон становился воспоминанием — в сознании вспыхивали картинки детства, родители, счастливые дни. Но сердце при этом не чувствовало ничего. Странным образом она была благодарна за то, что ничего не помнила и не чувствовала. Потому что Грейнджер до сих пор не знала наверняка, удалось ли Грейбеку и его стае довести до конца ту кровавую оргию, которую они намеревались устроить над её телом, чтобы выбить правду. Проблема заключалась в том, что она и сама не знала правды. Меч Гриффиндора им украсть не удалось: профессора Снейп и Макгонагалл передали его троице сами, когда ворвались в поместье Малфоев, чтобы спасти их всех от пыток и позора. Профессор Снейп также был ответственен за её временную потерю памяти: он поймал её за руку и остановил, когда она попыталась наложить Обливиэйт на саму себя, — но не успел помешать ей поставить несколько блоков на самые болезненные воспоминания. Грейнджер примирилась с этим. Она предпочитала именно так. Что касалось Малфоя… иногда она ловила этот слишком озабоченный взгляд его серых глаз — и страх разоблачения закрадывался в душу. Словно один из худших твоих кошмаров сбывается на глазах, но страдает от этого кто-то другой. Вот почему она держалась особняком. Хранила свой возможный позор, свои неудачи и свою печаль при себе. Куталась в силу, как в мантию, — за что и получила прозвище Бешеная Фурия. За бесстрашный характер. Но в дождливые дни и в тупиковых ситуациях, подобных этой, она умирала от страха где-то в глубине души. Холодной, как лёд.