Trapeze Swingers [Редактируется и переписывается]

«Но больше всего мне жаль, что я не стал бороться за нас, в то время как ты никогда не сдавалась.»

Сплетница (Gossip Girl)

У Грейнджер плохо получалось доверять людям. С самого пубертата — когда её прославленные мозги всё же смогли пробиться сквозь гормональную бурю и взглянуть на окружающую действительность более-менее трезво, — она поняла: люди в большинстве своём законченные эгоисты, и каждый ищет во всём первичную или вторичную выгоду. Какое-то время её гриффиндорское безрассудство и постулаты, вдолблённые Дамблдором, ещё пытались опровергнуть эту аксиому, а потом ей просто стало всё равно. Да, она стала аврором, боролась за добро — так, как она его понимала, — но в глубине души, благодаря всё тем же сессиям с психотерапевтами всех мастей, признавала: в этом тоже была её вторичная выгода. Ей нравилось спасать мир, потому что было слишком страшно спасти себя. Её всю перечёркивали шрамы — хоть физические, хоть ментальные, — но сама мысль о том, чтобы показаться целителям, вгоняла в панику. Подумать только: её запрут в четырёх стенах, станут исследовать, как подопытную мышь, в лечебницу прокрадутся журналисты, напишут сенсационные статьи… Нет уж, куда выгоднее умереть, неся знамя Бешеной Фурии. Она сама создала себе этот образ, когда стало ясно, что ей нечего больше терять и не за кого бороться. Гарри и Рон выросли, сумели — не иначе как чудом — выжить даже без её помощи. Хогвартс отстроили, и он вновь заполнился детьми — и даже без посттравматического синдрома. Её родители, которым она всю жизнь стремилась доказать, что чего-то стоит — хоть с магией, хоть без, — начали новую жизнь без неё. Да, она стёрла им память во второй раз, стремясь спасти от собственных ошибок, но внутренний голос подсказывал, что этим бы всё и закончилось — даже без вмешательства магии. Дети вырастают. Родители остаются в опустевшем гнезде. Любая другая ведьма на её месте наконец вздохнула бы спокойно и занялась собой. Путешествовала бы по миру, учила древние языки, заводила знакомства с магическими расами и крутила романы с завидными женихами Британии. Примерно этим Грейнджер и занималась — с одним лишь отличием: движущей силой всех её безумных подвигов был страх. Спасительнице всего сущего некого стало спасать. А спасти себя саму она не умела. Малфой в двухсотый раз осмотрел ветвящийся по телу Грейнджер шрам, скептически покачал головой и прикрыл москитной шторой решётчатое окно, в которое завораживающе напевал призыв к молитве имам. Сколько там на часах? Пять утра. Рассвет. Малфою не спалось. Он знал, что по возвращении домой их ждёт новая стопка проблем, гора работы, долгие часы разбирательств, муки совести от этой полупроваленной операции — словом, та жизнь, которую они сами когда-то для себя выбрали. Но если Грейнджер любила всех спасать, то Малфой не умел отступать. Что-то для них обоих изменилось за это время в пустыне. То ли уклад жизни арабов сыграл свою роль — вязкий, как дикий мёд, — то ли пресловутое понимание того, что оба слишком далеки и от своей страны, и от навязанных ею ролей, но Малфою нравилось это внезапное сближение. Конечно, он не ждал, что Грейнджер примет его родовой перстень, с распростёртыми объятиями бросится ему на шею и радостно предложит жить вместе, — но видеть её чуть менее напряжённой, чуть более открытой и чуть более живой было приятно. В эти дни она напоминала ему Асторию. Розу, расцветшую посреди зимы на его личном кладбище целителя. Проклятья или нет, родовые грехи, следовавшие и за чистокровными, и за магглорождёнными по пятам, — но так, как боролась за жизнь Астория, не боролся никто. Она была его подругой детства — практически Уизли для Поттера, если уж речь шла о гипертрофированных сравнениях. Они бегали по одним и тем же садам, взлелеянным холодными матерями, подслушивали одних и тех же отцов, ослеплённых безумными идеалами. Они прятались от домашних эльфов и, наверняка, выделывали одни и те же магические розыгрыши с наставниками, присланными родителями из-за границы. Астория была чистокровной; они с Малфоем выросли на одних пряниках и пострадали от одинаковых кнутов. Тори поджимала губы, когда судорога тёмного проклятья отравляла ей кровь и искажала заклинания. Она сжимала в ослабевших пальцах фолианты на древних языках и искала там ответы на вопросы без конца. Отправляла сов одним целителям и тут же отвечала на письма, написанные шариковой ручкой маггловских врачей. Она готова была плюнуть в лицо смерти и собственноручно вырвать у Прядильщика судеб свою почти надвое разорванную нить — чтобы вы́бороть себе ещё год. Полгода. Три месяца. Малфой сидел на кухне у раскрытого окна, медитировал над кофе и вспоминал. Спальня Астории, выдержанная в приглушённых тонах; часы с боем, стоившие как годовой бюджет Шотландии; карусель Фаберже — Малфой знал, что это был подарок его матери на четвёртый день рождения Астории. Фарфоровые куклы, медицинские справочники, слизеринский галстук и шапочка магистра — выпускника Оксфорда, — совершенно маггловская, но не менее ценная. Астория сидела на кровати, спустив на пол босые ноги; сам Малфой устроился перед ней на полу. Опустив голову, он сдерживал слёзы — потому что, как там папенька учил? «Дворяне не плачут». Она гладила его по голове, как маленького, — так, как никогда не делала его собственная мать, — и утешала, хотя должно было быть наоборот. — Драко, запомни меня другой. Запомни, как мы отдыхали на Сицилии и ты встрял в переделку с местной мафией. Запомни, как мы восторженно ходили по Версалю, как рассматривали потолок Сикстинской капеллы, как мечтали поехать в Египет и затеряться в пустыне. Запомни жизнь, пожалуйста. Он поднимал на неё воспалённые от хронического недосыпа глаза и неверяще смотрел на её улыбающееся лицо. — Тори, я же ещё и целитель. Я давал клятвы, а теперь не могу их сдержать. — Ты слишком много на себя возлагаешь, Драко, — усмехалась в ответ Астория. — Ты не Мерлин, да и ему не удалось спасти всех-всех. А ты упорно пытаешься. — Ты не позволяешь даже нарисовать свой портрет, Астория! Астория пожимала плечами и протягивала ему ледяные ладони. — Потому что так ты никогда не научишься отпускать. Смерть подождёт, Драко. Я хочу дожить жизнь. — Ты страдаешь от того, чего даже не совершала! — Он сжимал кулаки и досадливо стискивал челюсти, чтобы не заорать на всю спальню. — Разве мы все не страдаем? Но кто-то выбирает двигаться дальше, а кто-то — остаться в страданиях до конца. Она стала его нераспустившимся цветком, розой на покрытом снегом кладбище. И его силой. Она научила его идти вперёд. Грейнджер же… Малфой знал, что у каждого были свои способы борьбы с трудностями, но она даже не стремилась. Она выжимала из жизни и магии максимум, наплевав на собственное здоровье и продолжая спасать других. Он понимал, что по возвращении в Британию она выкинет какую-нибудь шутку, которую ещё долго будут обговаривать в коридорах Аврората, и надеялся её вразумить. Слишком ценной она стала для него за эти годы, чтобы он сидел и смотрел, как она сгорает дотла. Пусть Герой и Куница полагаются на судьбу — Малфой твёрдо решил бороться. Он допил кофе, вернулся в спальню, лёг в кровать и прижал Грейнджер к себе. Она не доверяла людям, он не умел проигрывать — и оба они были аверсом и реверсом одной медали.