Trapeze Swingers [Редактируется и переписывается]

«Шрамы не исчезают. Они просто перестают болеть — если о них заботятся.»

«Take my mind and take my pain,

Like an empty bottle takes the rain.

And heal, heal, heal, heal…»

Tom Odell — Heal

Гермиона стояла в душе, окутанная облаками пара. Горячая вода лилась ей прямо на голову, навевая вместо желаемого расслабление, мысли о средневековых пытках. Она методично намыливалась пахшим кедром гелем для душа, а мысли стремились перекричать друг друга. Где-то в доме хлопнула дверь — может, сквозняк, может, Малфой вышел зачем-то в коридор, — и этот звук ударил по нервам, как сигнальный выстрел. Сердце пропустило удар и понеслось вскачь. Усилием воли она заставила себя открыть глаза и прислушаться к звукам дома. Вот шипит, поднимаясь вверх пар. Вот исчезает в сливе мыльная пена. Вот пробка от шампуня упала в ванную, а у Грейнджер нет сил, чтобы наклониться и поднять. Вот стучит ножом о разделочную доску Малфой, и кажется, жарится на сковороде лук. Это было привычно и давно знакомо. Так учили на терапии — продыхать эмоции, назвать пять вещей вокруг себя и сместить фокус с тревоги на реальность. Только на терапии открыв глаза она видела кожаный диван, жёлтые шторы и чашку остывшего чая на журнальном столике. А здесь встречу с настоящим хотелось оттянуть как можно дольше. Грейнджер сжала ладонями мыльные пряди и крепко зажмурилась. У неё дрожали руки. Пол уходил из-под ног. И если бы не окружающие со всех сторон стеклянные двери кабинки, то она бы упала. Ей чудился призыв к молитве. Холод пустынных ночей. Сети проклятья, пульсирующие под кожей. Тёмная магия, текущая по венам. Пыльная буря, скрывшая под собой солнце. И двое её лучших ребят, что пошли за ней на смерть. Кое-как намотав на себя полотенце, Грейнджер вылезла из душа и прошлепала к зеркалу, опустила ладони на раковину и встретилась взглядом с отражением. Выглядела она совсем как те дэвы, которых она недавно отправила на тот свет в пустыне. Те же красные глаза, те же вспухшие вены на висках, ссадины и синяки по всему телу. И тот самый фиолетовый шрам, который уже не скроют ни чары, ни зелья, ни мази. Сейчас по нему сочилась сукровица и желтоватый гной, пачкая полотенце. В голове набатом гремели слова: «Полдюйма в год». Гермионе казалось, что за время миссии он вырос еще больше, напитавшись тёмной магией и её силой. Грейнджер сняла с волос полотенце и взмахнула рукой, пытаясь вызвать заклинание, что их высушит. У неё потемнело в глазах. Колени внезапно подкосились, и она вцепилась в раковину, с трудом выровнявшись. Она попыталась снова, на этот раз хотела призвать расчёску простым Accio, но ничего не произошло. Расчёска осталась насмехаться над ней с полки, а магия — обычно такая послушная и отзывчивая, глухо ворочалась под кожей, натыкаясь на невидимые преграды. Гермиона опустила дрожащую ладонь на холодную поверхность раковины и открыла кран, пытаясь умыться, но стоило ей прикоснуться к воде, как её словно молния пронзила. Она охнула и отшатнулась. Виски сдавило болью, на миг стало нечем дышать. Она выпустила из рук полотенце и сползла на пол, прижавшись обнажёнными плечами к шкафчику с медикаментами. Перед глазами мелькали картинки последней битвы в пустыне. Нити заклинания оплетали её со всех сторон, словно паучьи сети, стремясь поглотить свою добычу до конца. Она понимала, что не справляется, что здесь правят бал те силы, с которыми они с командой еще не разобрались до конца, и одной смелостью здесь не обойтись. И конец близко. Но потом… Ей на помощь пришли Джим и Тим. Её первые кадеты. Она учила их сражаться, постигать боевую магию и азы целительства, спасала из неудачных операций и ругала, как справедливый командир, когда они ошибались. Они верили ей, и потому тёмная магия ринулась на их свежую кровь, как стая гончих псов, и выпила её всю, до последней капли. У Грейнджер звенело в ушах. Она всё пыталась отдышаться, когда Малфой вдруг выключил воду — ту, что продолжала литься в раковину, — а потом, секунду помедлив, стянул с вешалки сухое полотенце и опустился перед ней на корточки. Весёленькое же она представляла зрелище! Мокрые пряди прилипли к щекам, полотенце соскользнуло на пол, по воспалённому шраму текла кровь, дыхание с надрывным всхлипом вырывалось из груди. — Грейнджер, посмотри на меня, — тихо попросил он. Она знала эту интонацию. Таким тоном он разговаривал, когда ей случалось задержаться на задании дольше обычного. И так он утешал её в пустыне. Она с трудом подняла на него мутные глаза. — Я пыталась призвать расчёску и чуть сознание не потеряла, — призналась она, чувствуя себя донельзя паршиво и жалко. Малфой кивнул, поднялся, взял с полки ту самую расчёску и вложил её в ладонь Гермионы. Их пальцы соприкоснулись. Его — тёплые и уверенные, и её — ледяные и дрожащие. Она вцепилась в него, как в якорь. — Я не справляюсь, Малфой. — Я знаю, — только и ответил он, и осторожно потянул её на себя, помогая подняться. — Пойдём отсюда. Тебя надо перевязать и накормить.

***

Они медленно шли по коридору, и каждый шаг казался Гермионе восхождением на эшафот. Вся её отвага, всё упрямство и решимость куда-то улетучились, совсем как тот пар в ванной. И единственное, чего ей хотелось по-настоящему, это оказаться где-то не здесь. В каком-то другом мире, где не придётся бороться за жизнь с самой собой. Малфой искоса поглядывал на неё, практически неся на себе, но, к счастью, молчал. Подведя её к дивану, он усадил её на край, стянул с подлокотника плед и накинул ей на плечи — молча, без комментариев, как будто делал так каждый день. И только потом поспешил обратно в ванную — она слышала, как хлопнула дверца шкафчика, как звякнули склянки. Вернулся с аптечкой и банкой какой-то мази, пахнувшей полынью и бадьяном. Она узнала этот запах: таким лечили застарелые шрамы от тёмных проклятий в Мунго. Ужасно дорогая и требовала предельной бдительности при приготовлении. — Откуда это у тебя? — спросила Грейнджер. — В январе сварил для Мунго. Подрабатываю там, чтобы не растерять целительские навыки. Оставил себе часть, для экстренных, так сказать, случаев. Он сел рядом, открутил крышку, зачерпнул мазь. Она смотрела на его руки — длинные, аристократические, с идеальным маникюром. Руки, которые могли метать смертельные заклинания, а теперь осторожно, почти невесомо касались её израненной кожи. Он, нахмурившись, осмотрел шрам. И просто начал — от того места, где проклятье разветвлялось у рёбер, и вниз, к животу. Движения его были точными, медицинскими, но от них почему-то перехватывало горло. — Сильно болит? — Нет, — соврала она. Он хмыкнул — не поверил, но не стал спорить. Магия пульсировала, смешиваясь с кровью. Мазь ложилась тонкой плёнкой, и кожа под ней чуть светлела, успокаивалась. Грейнджер смотрела, как его пальцы движутся вдоль уродливой линии, и думала о том, что этот шрам оставила тёмная магия. Оба они владели ею в той или иной степени. Оба не раз пересекали черту, балансируя на грани. А вот теперь он сидит здесь и залечивает его — словно пытается стереть то, что с ней сделала прошлая жизнь. — Малфой. — М? — Почему ты решил стать целителем? — Я всегда хорошо варил зелья. Решил однажды для разнообразия спасти кому-то жизнь, а не угробить одной каплей, — с ядовитой ухмылкой ответил Малфой. Он закончил, завинтил крышку, вытер пальцы полотенцем. Поднялся, чтобы убрать аптечку, но она вдруг накрыла его руку своей. На секунду. Без слов. Он замер. Посмотрел на неё — она не отвела взгляд. — Спасибо, — сказала она тихо. Он кивнул. И вышел на кухню — проверить, не сгорел ли ужин. На ужин Малфой приготовил пасту — ничего особенного, просто сливочный соус, бекон, пармезан. Гермиона сидела за столом в его рубашке, с распушившимися ст сушки феном волосами, и смотрела, как он колдует над плитой. Только Малфой мог делать вид, что ничего не произошло, с таким невозмутимым лицом, будто полчаса назад не он поднимал её, голую и дрожащую, с пола ванной. В гостиной на подоконнике обнаружился Крукшанкс — очевидно, прошёл через камин из дома Поттеров. — Откуда он здесь? — спросила она. — Явился час назад от Гарри. Видимо, решил, что ты задержалась, и пора брать ситуацию в свои лапы. Кот спрыгнул с подоконника и, задрав хвост, направился прямиком к дивану — занимать лучшее место. — Как ты вообще попал в Мунго? — спросила Грейнджер, когда он поставил перед ней тарелку. — Через дверь. Как все. — Я серьёзно. — Я тоже. — Он сел напротив. — Я много работал вместе с Лечебницей Святого Лаврентия в Париже, когда служил во Франции. Астория долго болела, местным целителям мы не доверяли. И тогда, я решил, что варить самому лучше, чем спиться. Вернувшись в Британию, продолжил по привычке. — И часто ты там бываешь? — Раз в неделю. Иногда чаще, если тяжёлый случай. Там не задают лишних вопросов. — Потому что ты Малфой? — Потому что я хорошо делаю свою работу. Она кивнула. Потянулась за вилкой и принялась за пасту. Было вкусно, просто и как-то совсем уж по-домашнему. Когда вообще для неё кто-то готовил ужин? Разве что Рон давным-давно, но тот только разогревал полуфабрикаты. А когда последний раз готовила она сама? Она слишком устала, чтобы говорить об этом вслух, но он, кажется, понял по тому, как быстро исчезла еда с тарелки. После ужина он убрал посуду и сварил кофе. Себе плеснул виски. Они перебрались в гостиную — она на диван, он в кресло. Крукшанкс поворчал для приличия и запрыгнул к нему на колени, Малфой машинально почесал его за ухом. Гермиона смотрела в камин. Мысли несколько успокоились, и теперь жужжали где-то на периферии, не решаясь нарушить её почти медитативное состояние. — Я должна написать семьям, — решилась она наконец. Малфой поднял на неё взгляд. — Джима и Тима. Их родителям. Джессике… С извинениями. — Завтра. Я приду со службы и вместе напишем. Гермиона покачала головой. — Это мой проигрыш, Малфой. — Нет, Грейнджер. Позже об этом поговорим. Мы сейчас не в том состоянии. А я хочу помочь. Она хотела возразить, но передумала. В конце концов, он действительно был там. Он видел, как они погибли. Он вытаскивал её из-под обломков. Он имел право. — Я думала, будет легче, — тихо сказала она. — После войны. Думала, самое страшное позади. — Я тоже так думал. — И? — Оказалось, что самое страшное — это жить дальше. Она кивнула. Он не стал добавлять «ты справишься». Не стал обещать, что всё будет хорошо. И именно поэтому она поверила ему — больше, чем если бы он сказал что-то утешительное. — Что ты собираешься делать? — спросил он. — Пока не знаю. В Аврорат меня не пустят. Муди ясно дал понять — я отстранена. — Это временно. — Я не уверена, что хочу возвращаться. Малфой медленно отпил из бокала. Гермиона обречённо выдохнула. — Я не справилась, Драко. Я повела людей за собой — и они погибли. — Ты не виновата. — Виновата, — она встретила его взгляд. — Но это ничего не меняет. Он не спорил. Он знал, что вина не лечится логикой. — Оставайся здесь, — сказал он наконец. — Особняк просторный. Я нечасто бываю дома. Места нам двоим хватит. Грейнджер хотела возразить — и не стала. Потому что идти ей было некуда. Потому что в его рубашке и с её котом у него на коленях она впервые за несколько недель почувствовала, что пол не уходит из-под ног. — Хорошо, — сказала она. Малфой кивнул. Крукшанкс заурчал, устраиваясь поудобнее. В камине догорал огонь. Она не заметила, как закрылись глаза. А он смотрел на неё — спящую, в его рубашке, с волосами, пахшими его шампунем, — и думал о полудюйме в год. О том, что проклятие растёт. О том, что она назвала его по имени — не в постели, не в горячке, а вот так, у камина, как будто это было самой естественной вещью на свете. И о том, что у них, кажется, есть время. По крайней мере — сегодня.