Trapeze Swingers [Редактируется и переписывается]

Бар пропах дымом, сгоревшей картошкой-фри и виски — всё из перечисленного ей было строго запрещено. Она вертела в пальцах запотевший стакан какого-то лимонада, не слишком заботясь ни о названии, ни о вкусе, и рассеянно слушала блюз, что сочился со сцены — тягучий, как вишнёвый сироп, обволакивающий, липкий. «If These Walls Could Only Speak», — выводила хорошенькая афроамериканка с копной кудрявых волос, и Гермиона была с ней согласна. Стены этого бара видели и не такое. Может, даже похуже. Говорить хотелось о чём угодно, лишь бы не оставаться наедине с мыслями. Бармен, протиравший один и тот же стакан уже минут пять, подмигнул ей и поставил на стойку безалкогольный коктейль. Грейнджер благодарно кивнула, сделала глоток: свежесваренный эспрессо, корица и вишня. Для сегодняшнего унылого вечера — самое то. Джим Грей, её давнишний приятель-бобби, позабытый в пылу битв и проигрышей, влетел в двери, окинул помещение цепким взглядом, просиял и уверенно двинулся к ней. — Прости, лэсс, опоздал. Выпивка за мой счёт. Она расцеловала его в обе щеки и небрежно махнула рукой: — Я на лечебных зельях ещё минимум полгода. Так что только коктейли. Хорошо, что не молочные. Джим заказал виски на два пальца, устроился напротив и уставился на неё слишком внимательно. Он всегда так делал, когда понимал: что-то не так. Когда-то так же умел Гарри, но это осталось в прошлой жизни. Сейчас ей не нужно было быть ведьмой, чтобы понять: Джим всё замечает. И вряд ли ему это нравится. Она обхватила бокал обеими руками и заговорила, глядя в стол: — Я облажалась, Джимми. Знаю, в нашей работе нельзя всё время выигрывать, но в этот раз я перешла черту. Запорола операцию, потеряла двоих, впуталась в того белобрысого, живу у него на диване, а Министерство отстранило меня от работы. Джим отпил виски. — И сколько человек ты сегодня уже похоронила? Она нахмурилась. — Что? — В голове своей. Двоих? Всю группу? Себя заодно? — Не начинай. — Я серьёзно. — Двое наших погибли. — Из-за тебя? — Да. — Ты приказала им умереть? — Не передёргивай. — Тогда не говори ерунды. Она резко поставила стакан на стойку. — Они были под моим командованием. — Ага. — Я отвечала за операцию. — Угу. — И всё пошло к чёрту. — Такое случается. Она сжала челюсти. — Господи, как же я ненавижу, когда ты это говоришь. — Потому что это правда. Несколько секунд они молчали. На сцене певица протянула длинную блюзовую ноту, и бар словно провалился в неё целиком, в эту ноту, в этот дым, в этот проклятый вечер. — Меня отстранили, — сказала она тише. — Знаешь, что самое страшное? Наверное, они правы. Джим покрутил стакан в пальцах. — Нет. — Нет? — Самое страшное — не это. — А что? Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты себя слышишь? Ты ошиблась — и теперь решила, что ты конченая. Так не работает. Она отвела взгляд. — Я не знаю, что делать дальше. Это признание далось тяжелее, чем весь рассказ об операции. Джим неожиданно смягчился. — Конечно, не знаешь. — Спасибо за поддержку. — Слушай, ты впервые за много лет вляпалась в то, что не можешь исправить. Людей не вернёшь. Тот день не переиграешь. И мозги твои блестящие тут не помогут. — Он отпил ещё глоток. — Остаётся одно: пережить. — Отличный план. — Другого нет. Она долго смотрела в свой бокал. — Мне кажется, я подвела всех. — Нет. — Откуда ты знаешь? — Плохие командиры не мучаются. Ты мучаешься. Делай выводы. Он допил виски и поднялся. — Правда всегда болит, лэсс. — И когда станет легче? — Когда перестанешь думать, что страдание — это способ извиниться перед мёртвыми. Она замерла. Джим положил на стойку двадцатку. — Позвони, если захочешь поговорить. — А если не захочу? Он усмехнулся. — Тогда, подозреваю, тебя всё равно найдёт кто-нибудь ещё. Она проводила его хмурым взглядом и заказала ещё коктейль. На кой чёрт она вообще сюда притащилась? Суббота, Малфой на дежурстве в Мунго, дома было невыносимо — вот она и побродила по дождливому Лондону, позвонила Джиму и набрела на этот бар. Но праздник самоедства, судя по всему, отменялся. Магглы её не понимали, а волшебники были вне зоны досягаемости. Она сидела и смотрела в пустоту, когда полчаса спустя рядом тяжело опустился на стул Малфой — пропахший антисептиком и своим можжевеловым одеколоном, в отглаженной рубашке, и с только что вымытыми волосами. Не знай она наверняка, то подумала бы, что он или повесил на неё поисковый маячок, или Джим ему всё выболтал где-то по дороге. Он заказал себе кофе и бутерброд. Грейнджер присмотрелась — его выдавали чуть дрожащие пальцы и покрасневшие, словно от дыма, глаза: либо стабилизировал проклятье, либо, что хуже, пытался вытащить кого-то из лап смерти. Он покосился на неё и криво усмехнулся: — В Лютном завёлся местный Джек-потрошитель. Троих проституток вытащили. Последняя — семнадцать лет, чуть не ушла. Я сообщил нашим, Гарри уже работает. Она поморщилась. — Не мне рассуждать о морали, но странно: двое наших завтра лягут в могилу, а ты спасаешь тех, кто сам выбрал такую жизнь. Малфой медленно прожевал бутерброд. Резко придвинул к себе чашку — и она почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Не начинай, — сказал он наконец. — Почему? — Потому что я пять часов вытаскивал семнадцатилетнюю дуру с того света. И ей тоже кто-то когда-то сказал, что она сама выбрала. — Он отпил кофе. — Тёмным проклятьям, видишь ли, плевать на высокую мораль. Она села вполоборота. — Ты же знаешь, я не об этом. — Знаю. — Тогда почему споришь? Он посмотрел на неё — обречённо, тяжело, с каким-то непонятным выражением, подался вперед и взял за руку. — Скажи мне вот что: если бы сегодня вместо тех девушек умирала ты — мне тоже стоило пройти мимо? Потому что ты совершила ошибку? Сердце глухо ухнуло о грудную клетку. — Это другое. — Нет, Грейнджер, это ровно то же самое. Она убрала руку — не резко, скорее так, будто наконец позволила себе перестать держаться. На секунду в лице не осталось ничего, кроме усталости, той, что копилась неделями, а теперь проступила наружу. — Нет, — прошептала она. — Нет, потому что ты не понимаешь. Малфой не ответил сразу. Он смотрел на неё слишком внимательно для человека, который весь день боролся со смертью и едва на ногах держался. Смотрел так, будто пытался разглядеть за словами то, что она никогда не скажет вслух. — Тогда объясни. И это прозвучало для неё хуже любого спора. Спор — это сила, привычная территория, на которой они оба умели стоять. А это была просьба. Тихая, почти беззащитная, и оттого совершенно обезоруживающая. Она сглотнула. Горло пересохло, язык казался чужим. — Я не должна была ошибаться. — Пауза, в которой повисла вся её жизнь за последние недели. — Я не имею права. — На что? Она резко рассмеялась, но смех сломался на полпути, превратился во что-то рваное и больное. — На это. — Она обвела рукой пространство вокруг себя: себя, стакан с недопитым коктейлем, бар, ночь за окном, весь этот дурацкий вечер. — На то, чтобы сидеть здесь. На то, чтобы жить, как будто ничего не произошло. Голос сорвался на последнем слове, и она отчаянно отвела взгляд, чтобы не видеть его реакции. — Они были лучше меня в тот момент. — Не были. — Ты не знаешь. — Я был там и видел достаточно. Она покачала головой, и прядь выбилась из пучка, упала на щёку. Она не стала её убирать. — Я проиграла. И в этот раз это прозвучало не как оценка, а как приговор — окончательный и не подлежащий обжалованию. Песня оборвалась так неожиданно, что стало слышно, как по стёклам барабанит дождь. Малфой отодвинул чашку с недопитым кофе медленно, без резких движений, словно боялся разрушить то хрупкое, что ещё держалось между ними. — Вставай. Она моргнула. — Что? — Вставай. Пойдём. — Куда? Он посмотрел на неё так, будто ответ был очевиден и она сама его знала, просто забыла. — Не оставайся здесь. — Я не маленькая девочка. — Я знаю. — Тогда перестань… — Грейнджер. Он произнёс это спокойно, почти буднично, и это оказалось сильнее крика. Она замолчала на полуслове, губы ещё были приоткрыты, но звук уже исчез. И впервые за весь этот бесконечный вечер она не нашла, чем возразить. Дом встретил их тишиной от которой звенело у ушах. Но здесь, хотя бы, не нужно было притворяться. Гермиона сняла пальто медленно, словно каждое движение требовало отдельного разрешения от тела. Плечи ныли, спина затекла, и она на секунду замерла в коридоре, будто забыла, зачем сюда пришла. Малфой закрыл дверь, щёлкнул замком, и этот звук вышел слишком громким в окружавшей их тишине. Он остался стоять рядом, не приближаясь, не давя. От него пахло кофе, антисептиком и тем самым гелем с кедром, который она теперь знала наизусть. — Воды? — спросил он. Она не ответила. Опустилась прямо на пол — некрасиво, неловко, не разувшись до конца. Села, прижавшись спиной к стене, и уставилась в одну точку перед собой. Малфой выругался себе под нос, тихо и беззлобно, скорее по привычке. Потом ушёл на кухню, и она слышала, как открылся кран, как звякнул стакан. Вернулся, присел рядом с ней на корточки, не заставлял смотреть на себя. Просто протянул воду. — Выпей, пожалуйста. Она взяла стакан не сразу — пальцы не слушались, словно забыли, как удерживать простые вещи. Сделала глоток. Вода была холодной и вкусной — первой нормальной вещью за весь этот дурацкий день. Сделала ещё глоток. И только потом выдохнула, длинно и прерывисто, будто весь день держала этот воздух где-то между рёбер и наконец отпустила. — Я не справилась. Малфой кивнул. — Да. Где-то на кухне капал кран. Крукшанкс, неслышно подошедший из гостиной, сел в дверном проёме и смотрел на них жёлтыми глазами. Она медленно повернула голову. — И всё? Он пожал плечами, устало и почти лениво. — Ты ждёшь, что я скажу, что ты ужасный человек? Она не ответила, но её молчание было красноречивее любых слов. — Ты не стала никем другим из-за одной ошибки, Грейнджер. — Он помолчал, подбирая слова. — Ты просто слишком долго держалась так, будто ошибаться нельзя вообще никогда. Она закрыла глаза. И что-то в ней окончательно отпустило — без фанфар, без драмы, без решающего аккорда. Просто перестало держаться, как струна, которую наконец перестали натягивать. Малфой не двигался. Ждал. Он видел, как её плечи чуть дрогнули, как ресницы намокли, но слёз не было. Она всё ещё не умела плакать, и он знал это. — Давай просто переживём этот вечер. Она кивнула, почти незаметно, уголком подбородка, и позволила ему поднять её с пола. Его руки были тёплыми и уверенными — руки целителя, которые умели и убивать, и лечить. Сейчас они лечили. В ванной вода была слишком тёплой, почти горячей. Пар оседал на зеркале, на кафеле, на её ресницах. Гермиона сидела на бортике ванны и смотрела, как он набирает воду. Рукава рубашки закатаны до локтей, часы сняты, верхняя пуговица расстёгнута. Двигался он без спешки: проверил температуру тыльной стороной ладони, бросил в воду горсть какой-то соли, и пахнуло лавандой и чем-то горьковатым, вроде полыни. Потом выпрямился и посмотрел на неё. Вода всё прибывала, пар клубился под потолком, и она вдруг поняла, что он ждёт. Не торопит. Просто ждёт, пока она решит. — Останься. Он выпрямился и посмотрел на неё. — Ты уверена? — Да. Она не смотрела на него, когда стягивала футболку. Не смотрела, когда спускала брюки. Шрам, как всегда, был на виду — ветвился вспухшими фиолетовыми побегами, — но она не попыталась его прикрыть. Она вообще перестала прикрываться перед ним, и он понял это без слов, понял и ничего не сказал. Она опустилась в воду, и та приняла её — горячая, пахнущая травами, обволакивающая. Плечи ушли под поверхность, колени поднялись к груди. Она обхватила их руками и закрыла глаза. Малфой сел на пол рядом с ванной, прислонившись спиной к стене и вытянув длинные ноги. Его плечо оказалось в нескольких дюймах от её мокрых пальцев. Какое-то время они молчали. Вода тихо плескалась о бортики. Пар оседал на зеркале, и сквозь него собственное отражение казалось размытым, почти чужим. — Иди сюда. Он повернул голову. — Ты не обязана. — Я знаю. Иди сюда. Он разделся медленно, без показной страсти: снял рубашку, брюки, аккуратно повесил на крючок. Она смотрела. Ей нравилось на него смотреть — как движутся его плечи, как проступают рёбра, когда он наклоняется, как старый шрам на боку белеет в полумраке. Он опустился в воду напротив неё, и уровень поднялся почти до края. Их колени соприкоснулись под водой. Она чуть развела ноги, пропуская его ближе. Он не спешил. Его пальцы нашли её лодыжку под водой — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Она вздрогнула, но не от холода, а от неожиданности, оттого что это было приятно, оттого что ей этого хотелось. Он провёл ладонью по её икре, по колену, по бедру — медленно, изучающе, словно впервые касался. Она подалась навстречу, и вода снова плеснула через край. Он подхватил её под поясницу, притянул к себе. Она оказалась у него на коленях, лицом к лицу, и их дыхание смешалось. — Я не могу, — начала она, но он перебил: — Я знаю. Не сейчас. Его пальцы скользнули по её животу, по рёбрам, обходя шрам — не потому что он был ему противен, а потому что он знал: сейчас это место должно остаться в покое. Он опустил ладонь ниже, туда, где вода уже не скрывала ничего. Коснулся её между ног, легко, почти невесомо, и она выдохнула ему в плечо. Он двигался медленно, прислушиваясь к её дыханию, улавливая малейшие изменения: где быстрее, где тише, где она замирает, а где подаётся навстречу. Он знал, что делает. Он был целителем. И он был мужчиной, который хотел, чтобы ей стало хорошо. Она закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать. Вода остывала, но им было тепло. Его пальцы двигались внутри неё, не входя глубоко, только касаясь, только поглаживая, только помогая. Напряжение копилось внизу живота, разливалось теплом по позвоночнику, поднималось к горлу. Она задышала чаще, вцепилась в его плечи, и когда волна наконец накрыла её — тёплая, долгая, отпускающая, — она застонала ему в шею и обмякла в его руках. Он держал её, пока она не перестала дрожать. Гладил по мокрым волосам. Ничего не говорил. Да и не нужно было. Когда вода почти остыла, он помог ей выбраться, закутал в махровый халат, изумрудный, что болтался на крючке ещё с прошлого Рождества, и они вместе, мокрые, уставшие, опустошённые, перебрались в спальню. Она легла первой, он следом. Она прижалась спиной к его груди, он обнял её поперёк живота, и они заснули раньше, чем дождь за окном успел стихнуть.