Trapeze Swingers

Утро началось с тишины. Гермиона проснулась рано, ещё до рассвета, и несколько минут просто лежала, глядя в потолок и прислушиваясь к собственному дыханию. За окном медленно начинался серый лондонский день, и в его скупом свете комната казалась притихшей, почти незнакомой. Она откинула одеяло и прошла в гостиную, где на полу уже лежал расстеленный с вечера коврик для йоги. Она двигалась медленно, без спешки, позволяя телу вспомнить то, чему когда-то научилась на маггловских курсах. Поклоны солнцу, растяжка, дыхание — всё это помогало собрать мысли в порядок, выстроить их в ровную линию, а не в тот хаотичный рой, в который они превращались всякий раз, когда она оставалась наедине с собой. Сегодня был первый день на новом месте, и она хотела войти в него спокойно. На кухне пахло кофе. Малфой, даже не показываясь ей на глаза, успел сварить полную джезву и оставить под разогревающими чарами. Рядом, на тарелке, прикрытой салфеткой, лежал омлет с зеленью и тост с маслом — простой завтрак, который он готовил уже не в первый раз и который стал для неё почти привычкой. Она села за стол, налила кофе в любимую чашку и принялась есть. Вкус был ровно таким, как она любила. Записка, придавленная солонкой, сообщала: «Удачи, Грейнджер». Она спрятала её в карман и допила кофе. Мантия висела на отдельной вешалке — чистая, отглаженная, без единой складки. Фиолетовый цвет в утреннем свете казался почти чернильным. Она провела ладонью по ткани, чувствуя, как та приятно холодит пальцы, и надела её. Воротник лёг ровно, рукава сели почти идеально. Она поправила волосы, собрала их в низкий пучок, проверила палочку в кармане и вышла через дверь, которая вела не в Аврорат. Хранилище встретило её прохладой, запахом старой бумаги, воска и магии — той особенной, тёмной магии, что сочилась от проклятых предметов, как холод от могильной плиты. Рон уже ждал её внутри, стоя у стеллажа с проклятыми книгами, и делал вид, что изучает корешки, но по тому, как он дёрнулся, когда она вошла, было ясно: нервничал. Она слишком хорошо знала этот его жест. — Ты пришла, — сказал он вместо приветствия. — Я же обещала. — Ты много чего обещала. А я всё ждал. Она не стала спорить, потому что он был прав. Рон провёл её по хранилищу, показывая стеллажи с амулетами, запертые шкатулки, свитки, которые нельзя было разворачивать без защитных чар. Она слушала вполуха, пытаясь привыкнуть к новой обстановке, к этой подводной тишине, к мысли о том, что теперь это её работа, а не временная передышка. На дальнем столе, на чёрном бархате, лежала отдельная партия артефактов, поступивших сегодня утром, — родовые украшения Лестрейнджей. Тяжёлый серебряный браслет с изумрудами, горящими даже в полумраке, пара серёг с чёрными бриллиантами, перстень с гербом Лестрейнджей — тигровая лилия, инкрустированная рубинами, — и кулон, овальный медальон на толстой цепи, который Беллатрикс носила не снимая. Гермиона видела его однажды в Малфой-мэноре, перед тем как потерять сознание от боли. — Их изъяли ещё при штурме, — сказал Рон, заметив её взгляд, — но в общий доступ не передавали. Слишком тёмные, слишком много на них всего накручено. Говорят, они до сих пор помнят хозяйку. — Помнят? — Ну, ты знаешь, как это бывает с родовыми вещами. Они пропитываются магией владельца, особенно если владелец — такая, как Беллатрикс. Могут не подпускать чужих. Могут кусаться. Буквально. Гермиона смотрела на браслет — самый простой из всех, широкий, гладкий, с рядом изумрудов, которые в полумраке хранилища горели зелёным, как Тёмная метка, как Авада, как всё, от чего она бежала последние семь лет. Ей не хотелось к нему прикасаться, но что-то внутри неё — глухое, тёмное, незнакомое — тянулось к этим камням. Она не могла этого объяснить. Она вообще в последнее время много чего не могла объяснить: магия вела себя странно, то отказывая в самые неподходящие моменты, то вдруг вспыхивая с такой силой, что она сама пугалась. И сейчас, глядя на браслет Беллатрикс, она чувствовала, как внутри неё просыпается что-то тёмное — но не чужое, а скорее давно забытое своё. — Мы можем начать с серёг, — предложил Рон. — Они попроще. Браслет и кулон — самые сильные, их оставим на потом. Она кивнула, не в силах отвести взгляд от браслета, а Рон уже натягивал защитные перчатки из драконьей кожи и раскладывал инструменты, продолжая рассказывать о протоколах безопасности и о том, что Муди лично подписал допуск. Она почти не слышала. — Начинаем, — выдавила она, с трудом отводя взгляд. Они проработали около часа. Серьги действительно оказались относительно безопасными, хотя Рон дважды ловил от них откат и один раз выругался так, что покраснели даже стены. Гермиона фиксировала показатели, накладывала диагностические чары, записывала — руки были заняты, мысли нет. Браслет лежал на бархате в нескольких дюймах от неё, и она чувствовала его, но не так, как чувствуют тепло или холод, а иначе, словно кто-то смотрел ей в спину и звал по имени — беззвучно, но настойчиво. Она не выдержала и протянула руку, коснувшись серебра без перчатки, без защиты, даже не успев подумать, что делает. Мир взорвался. Она была не в хранилище, а в Малфой-мэноре, и кто-то кричал — кажется, она сама. Беллатрикс склонилась над ней так близко, что Гермиона чувствовала запах её дыхания — смесь вина, тёмной магии и безумия. «Грязнокровка, — шипела она голосом, похожим на нож, проворачиваемый в ране. — Думаешь, ты достойна? Думаешь, ты выживешь?» А потом — вспышка, и не только боль, не только страх, но и ярость, такая чистая и обжигающая, что Гермиона задохнулась. Это была ярость Беллатрикс — на весь мир, на себя, на сестру, которая предала, на мужа, который был слаб, на Тёмного Лорда, который не оценил. А под этой яростью — глубинный, древний страх, страх одиночества, страх быть забытой, страх смерти, страх, который был старше самой магии Блэков. Но было и что-то ещё, чего Гермиона никогда раньше не чувствовала: внутри неё самой, где-то глубоко под слоем боли и ужаса, просыпалась ответная тьма. Не чужая — её собственная. И она не отторгала её, а узнавала, словно та всегда там была и просто ждала, пока Гермиона будет готова её увидеть. — Гермиона! Миона! Да Грейнджер же! Рон тряс её за плечи. Она моргнула и снова оказалась в хранилище. Браслет лежал на полу, изумруды мерцали, а она не помнила, как упала. — Что за чертовщина? — Рон смотрел на неё с откровенным испугом. — Ты просто коснулась его и пропала, я звал тебя минуты две, не меньше, а ты не реагировала. И он… — Рон осёкся. — Он тебя не тронул. — Что? — Браслет. Он должен был обжечь тебя, или проклясть, или как минимум отбросить к чёртовой матери. Но он тебя не тронул. Просто сияет себе, как будто ты его законная хозяйка. Гермиона сидела на полу и смотрела на украшение. Внутри всё ещё пульсировала чужая ярость, чужой страх и тьма, но теперь к ним примешивалось что-то ещё, чему она не знала названия. Как будто внутри неё открылась дверь, о существовании которой она даже не подозревала. — Я не понимаю, что со мной происходит, — сказала она. Рон помог ей подняться, усадил на стул, сунул в руки стакан воды. Она выпила, хотя вода показалась безвкусной. — Ты как? — спросил он с той самой интонацией, которую она помнила со школы: смесь тревоги и готовности броситься на помощь. — Не знаю, — честно ответила она. — Я видела прошлое, то, что случилось в Малфой-мэноре. Беллатрикс. Но не только её — я чувствовала то, что чувствовала она. Её ярость, её страх. Как будто она всё ещё там, в этом браслете, и ждала, чтобы кто-то наконец смог это выдержать. Рон помолчал, глядя в сторону. — Знаешь, после смерти Фреда я тоже иногда чувствовал его, — сказал он наконец. — Как будто он стоит за спиной и хочет что-то сказать. Это не магия, это другое. Это память. — Это не память, Рон. Это что-то живое. — Тогда это что-то новое. И мы разберёмся. Он сел рядом, не на стул, а прямо на пол, прислонившись спиной к стене, как когда-то в гриффиндорской гостиной, и заговорил — медленно, с трудом подбирая слова. Он рассказывал, как после смерти Фреда думал, что сойдёт с ума, как не спал, не ел и орал на всех, кто под руку попадался, как Лаванда вытащила его буквально за шкирку, и как однажды он понял: его боль — это не проклятье, а память, единственное, что осталось от брата. И если он откажется от неё, то предаст и себя, и его. — Ты боишься, и это нормально, — сказал он, повернув голову. — Ты прошла через ад, и этот ад до сих пор с тобой. Но он — это не только боль и проигрыш, он — твоя сила. И ты можешь использовать его — как оружие, как щит, как угодно. Главное, не прятаться от того, что чувствуешь. Он кивнул на браслет, который по-прежнему лежал на полу и мерцал изумрудами. — Беллатрикс не просто так тебя не убила тогда. И браслет этот не просто так тебя признал. Я не знаю, в чём тут дело, и знать не хочу. Но ты всегда была сильнее, чем думала. И сейчас — тем более. — Ты правда так считаешь? — спросила она. — Я знаю. И хватит уже сомневаться. В этот момент в коридоре раздались торопливые, неровные шаги, и в хранилище ворвался запыхавшийся кадет: — Аврор Грейнджер, там… Поттер и Малфой… операция в Шотландии… дементоры… Поттер просил передать… Он не договорил — Гермиона уже бежала к камину. В госпитале Святого Мунго пахло антисептиком и кровью. Гарри сидел на скамье в приёмном покое, бледный, с перевязанным плечом, но живой, и когда он поднял на неё глаза, она всё поняла без слов. — Он жив, — сказал Гарри прежде, чем она успела спросить. — Но его хорошо потрепало. Очень хорошо. И рассказал: оборотни напали первыми, выскочив из тумана без предупреждения, и их было больше, чем ожидалось. А потом появились дементоры, пришедшие на запах страха, крови и тьмы, которая до сих пор жила в метке Малфоя. Он держался сколько мог, а когда дементоры окружили, и Поттер уже не мог отбиваться, он встал между ними, и из его палочки вырвался серебристый дракон — огромный, с расправленными крыльями, он разогнал дементоров, как утреннее солнце разгоняет ночь. А потом Малфой рухнул. Гермиона слушала, и внутри неё всё сжималось, потому что она знала: после того, что он отдал ей в пустыне, его резерв был почти на нуле. И он всё равно пошёл в бой, потому что Гарри был в опасности, потому что не мог иначе. — Где он? — В палате. Жить будет, но ему нужно время. Она вошла без стука. Малфой лежал на кровати, бледный до синевы, с рваной раной на боку, которую уже зашили, и глаза его были закрыты. Она села рядом, взяла его за руку — холодную и безвольную — и долго сидела так, не говоря ни слова. Когда он открыл глаза, она всё ещё была рядом. — Ты здесь, — прошептал он. — Где ж мне ещё быть... Он облизнул пересохшие губы. — Гарри сказал про Патронуса? — Сказал. — Врёт, наверное. — Завидует, твой дракон нас всех обскакал. Он долго смотрел в потолок, потом перевёл взгляд на неё. — Я же никогда… у меня ни разу не получалось. Ни в школе, ни после. А тут он просто прилетел, как будто ждал всё это время. — Значит, ты был готов. — К чему? — К тому, чтобы перестать бояться. Он закрыл глаза. — Я до сих пор не верю, что это был я. — А ты рискни. И, по секрету, я в тебе не сомневалась. Она сжала его пальцы и больше ничего не сказала, а он снова заснул — теперь уже спокойнее, не вздрагивая. Она сидела и думала о том, что тьма — не всегда враг, что иногда она просто ждёт, чтобы её признали, чтобы с ней перестали бороться и научились использовать. Браслет остался в хранилище, но то, что он разбудил внутри, никуда не делось и, кажется, не собиралось уходить. А за день до этого Гарри Поттер стоял в кабинете Аластора Муди и чувствовал себя так, будто ему снова семнадцать и он только что нарушил полдюжины школьных правил. Муди сидел за столом, заваленным свитками, и его магический глаз вращался с такой скоростью, что Гарри на секунду задумался, не сломается ли механизм. — Ты хочешь, чтобы я вернул её в строй, — веско уронил Муди. — Следственная комиссия не признала её вину, юридических препятствий больше нет. Она лучший оперативник, который у нас был. И она нужна Аврорату. — Она нужна Аврорату, — повторил начальник с тяжёлой, усталой иронией. — А ты подумал, что нужно ей самой? Ты вообще думал, Поттер? Гарри молчал, а Муди тяжело опёрся на стол и продолжил, и каждое его слово падало, как камень. — Я видел сотни авроров — хороших, плохих, гениальных. Но такие, как Грейнджер и Малфой, рождаются раз в поколение. По отдельности они лучшие: она — мозг, он — интуиция, она думает, он чувствует, она просчитывает, он действует. Пока они работают в паре, они непобедимы. Но есть проблема, Поттер. Такие люди не умеют останавливаться и не умеют думать о себе. Она пойдёт за ним в огонь, потому что он её напарник. Он пойдёт за ней во тьму, потому что он её… — Муди осёкся. — Неважно. Важно то, что я видел такое уже дважды. В Первую войну. Двое лучших, они прикрывали и спасали друг друга, а потом один не вернулся, и второй через месяц полез в самое пекло. Потому что не хотел жить. Потому что не мог. Он достал из ящика папку с гербом Министерства. — Вот документы на перевод во Францию. Там она будет в безопасности, там не будет Малфоя, который готов умереть за неё, и не будет её, готовой сделать то же самое. Я не враг ей, Поттер, я пытаюсь её спасти от себя самой. Гарри смотрел на папку и думал о том, что никогда не умел спорить с Муди. Но ещё он думал о том, что Малфой сегодня утром с остервенением дрался в спарринге — они с Поттером отрабатывали боевые связки перед предстоящей операцией, и он выкладывался так, будто от этого зависела его жизнь. Гарри дважды предлагал сделать перерыв, но Малфой не слушал. Как будто что-то знал. Как будто готовился. — Она не уедет, — сказал Гарри наконец. — Вы же знаете, сэр. — Знаю, — ответил Муди. — Поэтому и готовлю документы, чтобы, когда всё полетит к чёрту, у неё был запасной выход. А он ей понадобится, Поттер. Ты молодой, ты веришь, что любовь всё преодолеет, но я старый и я знаю: иногда любовь — это именно то, что нас убивает. И если эти двое не научатся думать о себе так же, как они думают друг о друге, мы похороним обоих. Гарри вышел из кабинета с тяжёлым сердцем. Он знал, что Муди прав, и ничего не мог с этим поделать. Малфой и Грейнджер были не просто его лучшими аврорами — они были его друзьями, а он не знал, как спасти их от них самих.