Trapeze Swingers

«There is no leaving. There is only arriving.» — Richard Bach Малфой терпеть не мог больницы. Запах антисептика, пропитавший, кажется, даже его собственные волосы, целительские пижамы, которые никогда не сидели как надо, вид из окна на серый внутренний двор и, больше всего, собственную вынужденную беспомощность — всё это вызывало глухое, почти физическое отвращение. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и понимал, что реабилитация займёт недели, может быть, месяцы. Резерв восстанавливался медленно, магия слушалась через раз, а шов на боку всё ещё болел при каждом неловком движении. Дверь приоткрылась, и в палату заглянул Рон Уизли с таким выражением лица, будто ожидал увидеть покойника, а обнаружил всего лишь злого на весь мир Малфоя. — Живой, — констатировал он с порога. — А то ходят слухи, что ты героически погиб, спасая Поттера, и теперь тебя посмертно наградят орденом. — Не дождёшься, — отозвался Малфой, не поворачивая головы. — Но если ты будешь надо мной стоять с таким лицом, я могу подарить свою посмертную награду тебе. — Не ворчи. — Рон бесцеремонно уселся на стул у кровати и положил на тумбочку пакет с чем-то, что пахло домашней выпечкой. — Лаванда передала пирог. Сказала, что своим надо помогать, и ты, по её мнению, слишком тощий. — Я в прекрасной форме. — Был когда-то. А теперь ты в пижаме и с дыркой в боку. — Уизли, зачем ты пришёл? — Потому что ты мой друг, придурок, — сказал Рон без тени улыбки. — И потому что Лаванда волнуется. И я, представь себе, тоже. Малфой перевёл на него хмурый взгляд. Рон смотрел серьёзно, без обычного своего дурацкого выражения, и от этого стало как-то странно. Не то чтобы неприятно. Просто непривычно. — Я в порядке, — снизошёл он, наконец. — Ты в больнице после дементоров и оборотней. — Это временно. — Естественно, — согласился Рон. — Но ты мог не вернуться. И Гарри мог не вернуться. И все мы это понимаем. Так что давай без этого твоего «я в порядке», ладно? Мы все тут не в порядке. Но мы живы. И это главное. Малфой хотел ответить что-то язвительное, но передумал. Пирог пах вкусно, Рон смотрел искренне, и где-то глубоко внутри, под слоями сарказма и усталости, он был благодарен за то, что его навещают. Не из жалости. Не из чувства долга. А просто потому что. — Ладно, — махнул он рукой. — Убедил. Я жив. Теперь ты доволен? — Вполне. — Рон откинулся на спинку стула. — Кстати, Гермиона передавала привет. Она сейчас в хранилище, с артефактами. Говорит, что работать с тобой — это всё равно что с гиппогрифом: непредсказуемо и опасно. — Я слышал, — ответил Малфой с усмешкой. — Она и мне это несколько раз говорила. В лицо. Вечером того же дня в камине палаты вспыхнул зелёный огонь, и из него раздался дрожащий голос Нарциссы — она была явно встревожена, но старалась держать себя в руках: — Драко? Ты слышишь меня? — Да, мама, — отозвался он, с трудом приподнимаясь на подушках. — Я жив, не волнуйся. — Не волнуйся? — В камине появилось лицо Нарциссы, а за её плечом — тень Северуса. — Ты лежишь в Мунго после атаки дементоров, а я должна не волноваться? — Я в порядке. — Ты всегда говоришь, что всё хорошо, даже когда истекаешь кровью, — вмешался Снейп. Его голос звучал сухо, но в нём слышалась та особая интонация, которую Драко научился распознавать ещё в детстве: беспокойство, замаскированное под сарказм. — Я выслал зелья для восстановления резерва. Будешь принимать перед сном. И не вздумай спорить. — Я не спорю. — Вот и славно. — Снейп помолчал. — Ты совершил глупость, Драко. Героическую, но глупость. И я рад, что ты её совершил. Нарцисса тихо всхлипнула. Драко закрыл глаза. Он не знал, что ответить. Он вообще не знал, как отвечать, когда его родители — оба — волновались о нём так открыто. В детстве такого не было. А теперь — появилось. И это тоже было странно. Тем временем Гермиона сидела в хранилище Отдела артефактов и чувствовала, как внутри неё медленно закипает глухое, иррациональное раздражение. Она была благодарна Рону за поддержку, благодарна за работу, благодарна за то, что её вообще куда-то взяли после всего, что случилось. Но с каждым днём становилось всё очевиднее: это не её место. Ей не хватало движения, скорости, того самого чувства, когда ты расследуешь дело, распутываешь клубок, идёшь по следу. Она была следователем по натуре, а не хранителем. И тишина хранилища не заглушала того, что звучало внутри. В дверях появился совершенно серьёзный Гарри. Это означало лишь одно: он собирался с духом и успел три раза пожалеть о своём решении. — Есть разговор, — сказал он. — Я слушаю. — Муди готовит твой перевод во Францию. Уже подготовил документы. Я спорил с ним, но… — Но ты же знаешь Муди, — закончила она за него. — Знаю. — Гарри помолчал. — Он считает, что так будет лучше. Для всех. — А ты что считаешь? — Я считаю, — ответил Гарри медленно, — что ты имеешь право знать. И что ты должна решать сама. Она кивнула. Потом закрыла шкатулку с амулетом и встала. Гарри смотрел на неё с тревогой, но она не дала ему повода для утешений. Она не нуждалась в утешениях. Она нуждалась в ответах. Она нашла их в кабинете Аластора Муди. Старый аврор сидел за столом, заваленным свитками, и когда она вошла без стука, он даже не удивился. — Вы знаете, зачем я пришла, — с порога заявила она. — Знаю. — Муди откинулся на спинку стула. — Садись. Гермиона села. В кабинете было тихо, только магический глаз начальника вращался, фиксируя каждое её движение. — Я согласна на перевод, — отчеканила она. — Но у меня есть условия. — Слушаю. — Я уеду тихо. Без приказов, без уведомлений, без прощальных речей. Малфой не должен знать, пока меня уже не будет в стране. И я хочу работать по специальности. Не с артефактами. Убойный отдел. Следователем. Я могу вести расследования, тренировать молодняк, работать с зельями — всё, что угодно, только не сидеть в хранилище. Муди долго смотрел на неё. Потом кивнул. — В Париже есть место в отделе особо тяжких преступлений. Следователь-консультант, без полевых выездов. Будешь вести дела, допрашивать, анализировать. И тренировать кадетов — у них там с этим беда. — Подходит. — Документы будут готовы завтра. Портключ — на послезавтра. — Спасибо, — сказала она, вставая. — Грейнджер. — Муди остановил её у двери. — Я знаю, что ты меня сейчас ненавидишь. — Я не ненавижу вас, сэр. Я понимаю вас. И это ещё хуже. Он ничего не ответил. Она вышла и предельно осторожно затворила за собой дверь. Последний вечер в особняке был тихим. Малфой оставался в больнице ещё на несколько дней, так что дом встретил её пустотой. Она обошла комнаты, собирая вещи — немного, только самое необходимое. Крукшанкс следовал за ней по пятам, и в его жёлтых глазах читался немой вопрос. Гермиона наклонилась, почесала его за ухом. — Ты со мной, — улыбнулась она. — Мы едем в Париж, представляешь? Кот фыркнул, но от еды не отказался, когда она поставила перед ним миску. А сама села за стол и написала записку. Всего несколько строк: «Я уехала. Не ищи меня. Ты справишься. Ты уже справился». Оставила её на столе, где он точно найдёт, когда вернётся. Портключ сработал ровно в восемь утра. Гермиона в последний раз оглядела особняк, поправила переноску с Крукшанксом и взялась за старую монету, которая должна была перенести её в Париж. Вокруг закружился мир, сжался в точку и снова развернулся — уже другим городом, другим небом, другой жизнью. А через три дня Малфой вернулся в пустой дом. Прочитал записку. Сел в кресло. Долго смотрел в холодный камин. Кота не было, и тишина стояла такая, какой не бывало даже в самые тяжёлые времена. Он не побежал за ней. Он понимал: если она ушла вот так, значит, по-другому не могла. А в Париже Гермиона стояла у окна своей новой квартиры и смотрела, как над крышами занимается рассвет. Крукшанкс сидел на подоконнике рядом и недовольно вылизывался. Впереди был убойный отдел, незнакомые кадеты, дела, которые нужно распутывать с той же тщательностью, с какой она когда-то распутывала проклятия. Она не представляла, что будет дальше, но в одном не сомневалась: она выстоит. Потому что иначе не умела.