Trapeze Swingers

«Мы не там, откуда ушли. Мы не там, куда идём. Мы там, где дышим». Париж встретил её дождём, мелким и настойчивым, какой случается только в начале осени, когда город ещё не решил, хочет ли он быть тёплым или уже готов сдаться холодам. Гермиона стояла у окна своей новой квартиры, смотрела на серую воду Сены, лениво текущую под мостом, и думала о том, что переезд — странная штука. Ты меняешь страну, адрес, работу, но себя тащишь следом, как старый чемодан с оторванной ручкой, неудобный, потрёпанный, но всё ещё твой. В этом чемодане лежали шрамы, которые она больше не прятала, имена, которые она шептала во сне, и воспоминания, которые всё ещё не научилась отпускать. Она пока не знала, что чемодан скоро станет тяжелее на одну крошечную, невесомую, самую важную жизнь, но что-то внутри уже смутно догадывалось, что-то, что заставляло её придерживать ладонью живот, когда она слишком резко вставала, что-то, что пока не имело голоса, но уже требовало внимания. Крукшанкс уже освоился: обнюхал все углы, нашёл единственное солнечное пятно на подоконнике и разлёгся там с видом существа, наконец получившего то, чего заслуживало. Всю дорогу он вёл себя на удивление тихо, будто понимал, что происходит нечто важное, чему не стоит мешать суетой, а теперь, оказавшись на месте, немедленно принялся наводить порядки. Он уже проверил содержимое всех шкафов, дважды обошёл квартиру по периметру, неодобрительно фыркнул на слишком скрипучую половицу в коридоре и, кажется, составил мысленный список того, что здесь нужно улучшить. Гермиона смотрела, как он деловито перебирает лапами, утаптывая себе лежанку, и думала, что ей повезло. Она осталась одна в чужой стране, в чужом городе, но все же не чувствовала одиночества, потому что этот рыжий, полосатый, вечно недовольный кот был с ней. И пока он оставался рядом, всё казалось не таким страшным. Квартира была маленькой, но уютной, с высокими окнами и скрипучими деревянными полами, которые помнили, кажется, ещё Наполеона. Отдел кадров французского Аврората постарался: здесь уже стояла мебель, на кухне нашлись чай и кофе, а на столе лежал конверт с ключами и приказом о назначении. Она вскрыла его и пробежала глазами по строчкам: следователь-консультант отдела особо тяжких преступлений, без полевых выездов, но с правом вести допросы, анализировать улики и тренировать молодняк. Практически идеально. Она не хотела в поле, ей нельзя в поле, и не только из-за приказа, но и из-за того, что она пока не готова была признать. Зато она могла распутывать дела, не выходя из кабинета, и это было почти как раньше, только без риска умереть или убить тех, кто окажется рядом. Утром она надела новую мантию, тёмно-синюю, французского кроя, с серебряными застёжками, собрала волосы в низкий пучок и аппарировала к зданию Аврората. Парижский Департамент магического правопорядка располагался в старинном особняке на рю де Гренель и выглядел совсем не так, как лондонский: меньше мрамора, больше дерева, и повсюду запах кофе и свежих круассанов. Гермиона невольно улыбнулась. Французы не изменяли себе даже на службе: на одном из подоконников она заметила забытую чашку с остатками эспрессо, а из-за приоткрытой двери кабинета доносился обрывок спора не о протоколах безопасности, а о том, кто лучше печёт круассаны: магглы или домовики. Она вдруг вспомнила, как Малфой однажды сказал, что французский Аврорат больше похож на дискуссионный клуб, чем на боевое подразделение, и почувствовала, как что-то тёплое и острое одновременно кольнуло под рёбрами. Её встретила высокая темнокожая женщина с короткой стрижкой и цепким взглядом, который сразу напомнил Муди, только без магического глаза. Она представилась как Жюстин Бонне, глава отдела, и пожала Гермионе руку крепко, по-мужски, без всяких «добро пожаловать» и улыбок, только короткий кивок и фраза: «Наслышана о вас, мадам Грейнджер». Гермиона не стала уточнять, от кого именно и что именно она слышала: в конце концов, её репутация летела впереди неё быстрее любого Патронуса. Но что-то в тоне Жюстин, едва уловимая нота, не враждебная, но оценивающая, заставило её насторожиться. Жюстин провела её по отделу, показывая кабинеты, допросные, лабораторию зельеваров и небольшой тренировочный зал, где как раз отрабатывали боевые связки двое кадетов, совсем молодых, почти детей. Гермиона задержалась в дверях, наблюдая за их движениями. Мальчишка лет девятнадцати, рыжий, с конопушками, пытался провести обезоруживающее заклинание, но его стойка была никудышной: ноги слишком широко расставлены, центр тяжести смещён вправо, палочка ходит ходуном. Девочка, его напарница, двигалась лучше, но слишком полагалась на скорость, забывая о защите. Гермиона смотрела на них и вдруг поймала себя на мысли, что больше не чувствует при виде тренировки того привычного холодка в груди. Раньше это означало только одно: скоро в бой. Теперь всё было иначе. Она не пойдёт в бой. Она будет учить тех, кто пойдёт. «У них плохая стойка, — заметила она, не оборачиваясь. — И они не прикрывают друг друга. Если бы это был реальный бой, оба были бы мертвы через полминуты». — «Вот и займётесь, — ответила Жюстин, и в её голосе послышалось что-то похожее на одобрение. — Мне нужны не просто следователи. Мне нужны люди, которые умеют учить». К полудню Гермиона уже сидела в своём новом кабинете, небольшом, но светлом, с окном во внутренний двор, где старый платан тянул голые ветки к небу, и разбирала первое дело. Пропавший маг, подозрительные артефакты, запутанные показания свидетелей. Она читала протоколы допросов и чувствовала, как внутри медленно, почти незаметно разжимается какая-то пружина. Работа. Настоящая работа, которую она умела делать, которую любила, которая давала смысл всему, что с ней случилось. Она не просто убежала. Она приехала, чтобы делать то, что умеет. И это было важно, важно помнить, что ты не просто спасаешься, а строишь что-то заново, что каждый новый день здесь, в этом городе, где пахнет кофе и дождём, это не бегство, а прибытие. А потом её затошнило. Внезапно, без предупреждения, просто накатила волна дурноты, и всё вокруг поплыло. Она схватилась за край стола, зажмурилась, пережидая. В висках застучало, перед глазами поплыли цветные пятна. Через минуту отпустило, так же внезапно, как и началось. Она выдохнула, медленно разжала пальцы, что вцепились в столешницу, и прислушалась к себе. Сердце билось ровно. Магия молчала. Всё было в порядке. Она списала это на акклиматизацию, на смену воды, на нервное истощение, на что угодно, потому что думать о другом ей сейчас было нельзя. Пока нельзя. Но где-то глубоко внутри, на том уровне сознания, который она не позволяла себе слушать, уже зрело понимание: это не акклиматизация. Это нечто другое. Нечто, что изменит всё. Нечто, что однажды она назовёт самым важным словом в своей жизни. В Лондоне дождь был другим, колючим и пронизывающим до костей, словно сама природа решила напомнить, что бывает боль, которая не лечится временем. Малфой вошёл в двери Аврората на третий день после выписки, ещё бледный, с тёмными кругами под глазами, но уже в полной боевой готовности. Он не мог сидеть дома, не мог смотреть на пустой камин, на кабинет, где больше никто не переставлял глобус, на диван, где никто не спал. Особняк теперь казался ему не убежищем, а склепом, красивым, уютным, но мёртвым. И чтобы не сойти с ума в этой мёртвой тишине, он пошёл туда, где ещё оставалась жизнь. «Ты спятил, — заявил Поттер, когда увидел его в коридоре. — Тебе реабилитация нужна, а не дежурства». — «Мне нужна работа, — отрезал Малфой. — Я не могу просто сидеть и ждать». — «Чего ждать?» Малфой не ответил, потому что ответ был очевиден им обоим. Ждать значило признать, что она ушла, а он ещё не был к этому готов. Ждать значило смириться, а он не хотел. Он умел только одно: работать, пока не свалишься с ног, пока мысли не перестанут крутиться по кругу, пока пустота в доме не перестанет быть такой оглушительной. Он схватил первое попавшееся дело, пропавший артефакт и подозрения на контрабанду, и с головой ушёл в бумаги. Работал до позднего вечера, пока глаза не начинали болеть, а строчки не расплывались в серую муть. Потом возвращался в пустой особняк, валился в кровать без ужина и просыпался от кошмаров, в которых она уходила снова и снова, и он не мог её остановить. Иногда ему снился Крукшанкс: кот сидел на подоконнике и смотрел на него с укоризной, словно спрашивая, почему он её не удержал. И он не знал, что ответить даже во сне. На третий день Поттер не выдержал. Поймал его в коридоре после вечернего брифинга и буквально затолкал в тренировочный зал, не слушая возражений. «Ты себя убьёшь такими темпами». — «Это не твоё дело». — «Это моё дело, Малфой, потому что ты мой друг. И она уехала не для того, чтобы ты тут сдох от переутомления. Если ты не можешь о себе позаботиться ради себя, позаботься ради неё». Малфой замер на полуслове. Имя Гермионы, произнесённое вслух кем-то другим, ударило сильнее, чем любое заклинание. Он стоял посреди пустого тренировочного зала, сжимая в руке палочку, и чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает, не заживает, но хотя бы перестаёт кровоточить. «Она просила не искать её». — «И ты не ищешь. Ты работаешь. Но работать можно по-разному. Можно чтобы забыться. А можно чтобы быть готовым, когда она вернётся. Потому что она вернётся, Малфой. Я знаю это. И ты знаешь». Малфой долго смотрел на Поттера. Потом взял с тумбочки тренировочную палочку и молча встал в спарринг-позицию. Поттер усмехнулся, устало и почти по-дружески, и встал напротив. Они дрались до седьмого пота, пока мышцы не налились свинцом, а дыхание не стало рваным. И впервые за несколько дней Малфой почувствовал, что может дышать, не полной грудью, до этого было ещё далеко, но хотя бы не захлёбываться. Потому что Поттер был прав, в кои-то веки. Она вернется. А он должен быть к этому готов, не просто жив, а собран, силён, способен защитить. Если однажды она снова окажется рядом, он не подведёт. А до тех пор оставались только работа, тренировки, пустой особняк и молчание, которое теперь звучало как обещание, а не как пустота.