Trapeze Swingers

Малфой возвращался в пустой особняк лишь затем, чтобы принять душ, сменить рубашку и забыться на пару часов тревожным сном, не приносившим отдыха. На третий день он перестал заходить в гостиную, где всё ещё витал запах её духов, а на спинке дивана лежал забытый ею плед. На пятый день он переставил мебель в спальне, чтобы не видеть ту половину кровати, которая больше не была занята. На седьмой день он сдался и купил Сон без Сновидений в лавке на Лютном — просто зашёл, не глядя бросил на прилавок галеоны и вышел, не слушая, что там бормочет хозяин. В тот вечер он выпил первую дозу, запил огневиски, потом зачем-то разбавил всё это пивом и провалился в темноту, в которой не было ни кошмаров, ни воспоминаний, ни её лица. Утром он проснулся с головной болью и чувством глухого, почти животного отвращения к себе, но повторять не стал — во всяком случае, в ту неделю. Аврорат сделался его убежищем, и в прямом, и в переносном смысле: он приходил засветло и уходил затемно, заваливал себя делами, которые никто не хотел брать, хватался за самые сложные расследования, за самые запутанные контрабандные цепочки, за самые опасные выезды. Поттер, глядя на него, качал головой, но молчал, потому что видел: если Малфоя лишить работы, он бросится под пули, или под Аваду. Сразу и не скажешь, что хуже. Рон заходил в кабинет без стука, ставил на стол чашку кофе, отпускал какую-нибудь глупую шутку и исчезал, не дожидаясь ответа, а однажды принёс пирог от Лаванды, домашний, с яблоками и корицей, и Малфой, сам не заметив как, съел половину за один присест. Он не помнил, когда в последний раз ел нормальную еду, и пирог этот, тёплый, пахнущий детством и чем-то почти забытым, показался ему лучшим, что случалось с ним за последние недели. Кадетов он гонял так, что они боялись его больше, чем Муди: кричал на них, заставлял отрабатывать связки до седьмого пота, а когда один из них, лохматый парень с очками набекрень, попытался возразить, Малфой просто посмотрел на него, и тот осёкся на полуслове. «Настоящий бой не прощает ошибок, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни сарказма, только усталость человека, который знал это слишком хорошо. — Если ты не научишься здесь, то умрёшь там. А я не для того вас тренирую, чтобы потом стоять над вашими могилами». Кадеты переглянулись, и в тот день никто больше не спорил, а лохматый парень после тренировки подошёл к нему и тихо спросил, как перестать бояться. Малфой не ответил сразу, а потом сказал то, что никогда никому не говорил: «Никак. Ты просто делаешь свою работу, и страх идёт рядом с тобой, как старый приятель, которого ты уже не можешь выгнать». Он дважды набирал её номер. В первый раз поздно ночью, после особенно тяжёлого дня, когда выезд на задержание едва не закончился ещё одним трупом, он сидел в пустом кабинете, вертел в руках мобильный телефон, который она когда-то заставила его купить, и смотрел на номер, записанный её почерком на клочке пергамента. Гудки шли долго, потом включился автоответчик, и он слушал её голос, её «оставьте сообщение после сигнала», и не мог выдавить ни слова, просто дышал в трубку, пока запись не оборвалась. Во второй раз он позвонил через три дня, трезвый, холодный, собранный, и снова автоответчик. Он нажал отбой до сигнала и больше не звонил — не потому что перестал хотеть, а потому что понял: она не готова отвечать, а он не готов говорить то, что нужно. Лаванда и Джинни пришли в субботу утром, без предупреждения, без приглашения, просто открыли дверь запасным ключом, который, как выяснилось, всё это время был у Поттера. Малфой сидел на кухне, небритый, в мятой рубашке, и тупо смотрел на остывший кофе. Лаванда, не говоря ни слова, поставила на стол корзинку со свежей выпечкой, а Джинни плюхнулась на стул напротив и заявила, что они никуда не уйдут, пока он не поест и не побреется. «Ты выглядишь как бродяга, Малфой, — сообщила она без тени сочувствия, — и это не комплимент». Лаванда, более мягкая, села рядом и просто сказала: «Ты не можешь ей помочь, если себя угробишь. Ты же целитель, Драко. Ты знаешь это лучше меня». Он хотел огрызнуться, но вместо этого взял булочку и начал есть. Они просидели на кухне почти час, и когда уходили, Лаванда обняла его — просто обняла, без слов, — а Джинни на прощание погрозила пальцем и сказала, что зайдёт через неделю проверить. Он не ответил, но в тот вечер впервые за много дней побрился и сменил рубашку. Это было хоть что-то. В Париже тем временем Гермиона с головой ушла в работу, и это оказалось лучшим лекарством из всех возможных. Она расследовала первое дело — пропавший маг, подозрительные артефакты и цепочка контрабандистов, которая тянулась аж до Марселя, — и справилась за десять дней, хотя обычно такие расследования занимали месяц. Жюстин, прочитав её отчёт, только приподняла бровь и сухо заметила, что британская школа, видимо, не так плоха, как о ней говорят. Гермиона не стала уточнять, что именно говорят о британской школе, но в тот вечер позволила себе улыбнуться — впервые за долгое время не через силу, а просто так. Кадетов она тренировала с той же методичностью, с какой когда-то готовилась к экзаменам: сначала теория, потом практика, потом разбор ошибок, и так до тех пор, пока они не начинали двигаться правильно. Рыжий мальчишка, которого она мысленно окрестила «Уизли-2», оказался способным, но рассеянным, а его напарница Мари — слишком самоуверенной. Гермиона гоняла их до изнеможения, а потом, когда они уже не могли стоять на ногах, садилась рядом и рассказывала о реальных операциях — не о своих, о чужих, о тех, которые пошли не по плану, о тех, где погибли люди. И они слушали, затаив дыхание, потому что она говорила без пафоса, без геройства, а так, как говорят те, кто сам прошёл через ад и выбрался. В субботу она решила, что заслужила передышку. Парижский Косой переулок, рю дез Артизанс, прятался в самом сердце Маре, за старой булочной, которая пахла круассанами и корицей, и чтобы попасть туда, нужно было пройти сквозь арку внутреннего двора, коснуться палочкой замшелого камня в стене и произнести пароль, который менялся каждую неделю. Гермиона выучила их все наизусть и теперь, оказавшись по ту сторону, почувствовала, как внутри что-то отпускает. Рю дез Артизанс была совсем не похожа на лондонский Косой переулок: здесь не было мрачных витрин и тёмных закоулков, зато были кованые фонари, увитые плющом, мощёная брусчатка, по которой цокали каблучками парижские ведьмы, и множество крошечных лавок, где продавали всё на свете — от зелий до волшебных кружев. Пахло свежим хлебом, магией и духами, и где-то вдалеке играл на скрипке уличный музыкант, и звуки эти, нежные и чуть печальные, плыли над переулком, смешиваясь с запахом кофе и дождя. Она зашла в книжную лавку, затерянную между кондитерской и аптекой зельевара, и едва переступила порог, как поняла, что пропала. Здесь пахло старой бумагой и воском, вдоль стен тянулись полки с фолиантами на французском, латыни и даже арабском, а в углу, под тусклой лампой, стояло кресло, в котором явно кто-то сидел часами, забывая о времени. Гермиона уже потянулась к корешку трактата по тёмным артефактам, когда знакомый голос произнёс: — Грейнджер… подумать только! Она обернулась. Панси Паркинсон стояла у полки с редкими изданиями, одетая в тёмно-зелёное платье, которое сидело на ней так, будто было сшито лично для неё, что, вероятно, так и было. Она почти не изменилась: те же острые черты, тот же насмешливый взгляд, но что-то в выражении её лица сделалось мягче, словно годы после войны стесали самые острые углы. — Паркинсон, — ответила Гермиона и сама удивилась тому, что в её голосе не прозвучало враждебности. — Это моя лавка, — сказала Панси, обводя рукой пространство. — Четыре года уже. После войны мы с Тео уехали, не могли оставаться. А тут как-то само сложилось: он в Министерстве, я здесь. Книги, тишина, никаких авроров. — Я больше не аврор, — заметила Гермиона. — Я слышала, — Панси взяла с полки книгу, которую до этого разглядывала, и повертела в руках. — Говорят, ты теперь следователь. И уже раскрыла дело, которое местные не могли распутать три месяца. — Слухи преувеличены. — О, всего-то, — Панси усмехнулась, и в этой усмешке промелькнуло что-то почти дружеское. — Ты, полагаю, тоже не от хорошей жизни в Париже? — Не от хорошей, — согласилась Гермиона. Они стояли в книжной лавке, две женщины, которых жизнь когда-то развела по разные стороны баррикад, и вдруг оказалось, что теперь, спустя столько лет, им есть о чём поговорить. Панси рассказала, что у них с Тео есть кот, который ещё хуже Крукшанкса, что Тео полюбил рыбалку, а она разводит цветы. Гермиона рассказала о новой работе, о кадетах, о том, как странно быть не в поле. О Малфое не рассказала, и Панси, к её удивлению, не спросила, только когда они уже прощались у дверей лавки, вдруг сказала: — Знаешь, Грейнджер, я всегда думала, что ты самая невыносимая зануда из всех, кого я знаю. Но, наверное, мы обе изменились. — Наверное, — ответила Гермиона. — Зайдёшь как-нибудь? У меня есть чай и почти нет мебели, но Крукшанкс будет рад гостям. Панси улыбнулась, впервые за весь разговор по-настоящему. — Зайду. Только не вздумай меня жалеть, Грейнджер. Этого я не переживу. Они разошлись в разные стороны, и Гермиона вдруг поймала себя на том, что улыбается. Ей было одиноко в этом городе, и встреча с кем-то из прошлого, кто тоже пережил войну и тоже выбрал начать заново, оказалась неожиданным подарком. А далеко на побережье, в старом поместье, которое когда-то принадлежало Блэкам, а теперь отошло Нарциссе и Северусу, вечер тянулся долгий и тихий. Море за окнами дышало размеренно и глубоко, и только ветер иногда шуршал ветками старой оливы, что росла у самого крыльца. Нарцисса сидела в кресле с книгой, Северус стоял у окна и смотрел, как последние лучи солнца уходят за горизонт. В последние годы они редко говорили о прошлом — им хватало настоящего: тихих вечеров, совместных ужинов, редких писем от Драко, который писал коротко и сухо, но всё же писал. Северус отошёл от окна и, проходя мимо гобелена, замедлил шаг. Он иногда поглядывал на него без всякой цели, просто чтобы убедиться, что нити на месте, что род жив, что всё идёт своим чередом. Но сегодня что-то заставило его остановиться. Он всмотрелся, потом сделал ещё шаг, и его лицо чуть изменилось — едва уловимо, так, как менялось только в моменты, когда он не мог подобрать слов. — Нарсси? Она подняла голову от книги. Он не обернулся, только чуть качнул головой в сторону гобелена. Нарцисса встала, подошла, проследила за его взглядом и замерла. На ветви, что соединяла Драко и ту, чьё имя они не произносили вслух уже несколько недель, появилось что-то новое: крошечный золотистый бутон, едва заметный, но уже пульсирующий тёплым светом. Она прижала ладонь к губам. Северус стоял рядом и многозначительно молчал. — Драко, кажется, не знает, — растерянно произнесла Нарцисса. — Если бы знал, мы бы уже услышали, — отозвался Северус. — Я свяжусь с Поттером. А ты пока ничего не говори. Пусть сначала она сама. Нарцисса кивнула. Она всё ещё смотрела на бутон, и в её глазах блестели слёзы. За окном шумело море, в камине трещал огонь, и где-то далеко в Париже Гермиона, ещё не зная о том, что её тайна уже перестала быть тайной, гладила Крукшанкса и думала о том, что жизнь, кажется, понемногу налаживается. А в Лондоне Малфой, впервые за неделю уснувший без зелий, видел во сне море — спокойное, бескрайнее, залитое лунным светом, — и где-то на горизонте, у самой кромки воды, стояла она и смотрела на волны. Он не подходил, не окликал, просто смотрел, как ветер перебирает её волосы. И улыбался.