Trapeze Swingers

Гермиона шла по рю де Гренель, вдыхая прохладный ноябрьский воздух, в котором смешивались запахи мокрого камня, жареных каштанов и круассанов из булочной на углу, и думала о том, что город постепенно становится ей почти родным. Она просыпалась теперь без того щемящего чувства потерянности, которое преследовало её первые недели, и всё чаще ловила себя на мысли, что квартира с высокими окнами и скрипучими полами перестала быть временным убежищем. На подоконнике в горшке с лавандой, купленном на воскресном рынке, поселилась божья коровка, и Гермиона, заметив её, зачем-то начала с ней здороваться по утрам. Крукшанкс тоже освоился окончательно: он больше не сидел на подоконнике с видом обиженного аристократа, а разлёгся на диване, заняв почти всё пространство, и всем своим видом давал понять, что переезд одобрен. Работа в Отделе особо тяжких преступлений шла своим чередом. Гермиона расследовала уже третье дело, на этот раз связанное с нелегальной торговлей артефактами, и каждое утро садилась за стол с тем же азартом, с каким когда-то открывала учебники перед экзаменами. Её репутация росла быстрее, чем она сама ожидала: после первого же раскрытого дела о ней заговорили как о «l'ouragan britannique» — британском урагане, а после второго Жюстин лично зашла в кабинет, поставила на стол чашку эспрессо (неслыханный жест) и сухо сообщила, что министерство согласно повысить ей допуск до второго уровня. Гермиона восприняла это спокойно, почти буднично, но вечером, сидя с чашкой чая у окна и глядя, как над крышами зажигаются первые звёзды, позволила себе подумать, что она, кажется, снова на своём месте. Среди её новых коллег были двое, с которыми она сработалась особенно быстро. Первый, Луи, высокий темноволосый маг лет тридцати с вечно расстёгнутой верхней пуговицей и привычкой напевать под нос мелодии из маггловских мюзиклов, был аналитиком от Бога: он мог разложить по полочкам любую цепочку улик за полчаса, но совершенно терялся в полевых ситуациях и однажды, пытаясь применить на практике заклинание захвата, случайно приклеил собственную мантию к стене. Вторая, Анук, невысокая рыжеволосая ведьма с веснушками и острым языком, работала в отделе уже пять лет и знала все подводные камни французской бюрократии; она держала на рабочем столе фотографию трёх котов, которых звали Виктор, Гюго и просто Кот, и могла спорить с начальством часами, не повышая голоса. Они чем-то неуловимо напоминали ей Джима и Тима, и она старалась не думать об этом слишком часто, хотя иногда, глядя, как Луи смешно морщит лоб, разбирая запутанное дело, или как Анук ругается сквозь зубы на министерские циркуляры, чувствовала, как внутри что-то сжимается. Она не могла уберечь тех, первых, но этих, кажется, могла. И она делала всё, чтобы так и было. Она исследовала Париж медленно, с той же методичностью, с какой когда-то изучала Хогвартс. Выходные стали её временем: она бродила по набережным Сены, где букинисты продавали старые маггловские книги и гравюры, заходила в книжные на левом берегу, где пахло пылью и временем, пила кофе в крошечных кафе, где её никто не знал, и чувствовала, как город, сначала чужой и холодный, начинает открываться ей, показывать свои тайны. Однажды она забрела в Люксембургский сад, села на скамейку с томиком французской поэзии, который купила в лавке Панси, и вдруг поняла, что ей хорошо. Не «почти хорошо», не «могло быть хуже», а по-настоящему хорошо. Она даже улыбнулась этой мысли, хотя через минуту тошнота снова напомнила о себе мягкой, но настойчивой волной, и она, прижав ладонь к животу, уже не могла убедить себя в том, что это просто акклиматизация. В тот вечер она купила маггловский тест в аптеке на углу рю де Севр. Просто зашла, стараясь не встречаться взглядом с фармацевтом, взяла с полки маленькую коробочку, заплатила и вышла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а пальцы, сжимающие бумажный пакет, чуть дрожат. Дома, она сидела на краю ванны и смотрела на две полоски, проступившие на белом пластике, и не могла ни плакать, ни смеяться. Она просто смотрела, и Крукшанкс, почувствовав что-то, пришёл и сел рядом, прижавшись тёплым боком к её ноге. «Вот как, — сказала она вслух, и голос прозвучал глухо, но не испуганно. — Вот так, значит». Она ещё не знала, что будет делать, не знала, как сообщить, кому сообщить, да и нужно ли вообще. Но одно она знала точно: эта жизнь, крошечная и пока ещё невидимая, была её. И она её не отдаст. В Лондоне тем временем Малфой и Поттер блестяще раскрыли дело отравителей, которые три месяца терроризировали маггловский Ист-Энд, подмешивая в водопровод модифицированную версию яда болотной гадюки. Дело было сложным, запутанным, с ложными следами и подставными свидетелями, но они справились: Поттер взял на себя полевую часть, а Малфой, ещё не до конца восстановившийся после ранения, работал из штаба, анализируя улики и выстраивая цепочку, которая в итоге привела их к аптекарю-полукровке, возомнившему себя новым Тёмным Лордом. Когда наручники защёлкнулись на запястьях преступника, Поттер хлопнул Малфоя по плечу и сказал: «А ты всё-таки хорош». Малфой только хмыкнул, но в тот вечер, сидя в пабе с Поттером и Уизли, впервые за долгое время позволил себе выпить не для того, чтобы забыться, а просто потому что был хороший вечер и хорошая компания. Он стал главным наставником кадетов, и это получилось как-то само собой. Муди, всё ещё хромавший после старого ранения, передал ему тренировочный зал с напутствием «не убей там никого, парень», и Малфой взялся за дело с той же холодной методичностью, с какой когда-то варил зелья под присмотром Снейпа. Он входил в зал ровно в семь утра, свежий, собранный, в безупречно отглаженной рубашке, и кадеты, ещё не до конца проснувшиеся, вытягивались по струнке при одном его взгляде. Он никогда не повышал голоса, но умел произнести «разочарован» так, что провинившийся готов был провалиться сквозь землю. Он требовал от них невозможного и добивался этого: заставлял отрабатывать одно и то же заклинание до тех пор, пока палочка не начинала ходить ходуном от усталости, заставлял бегать по полосе препятствий в полной боевой экипировке, заставлял думать. «Ваше главное оружие — не палочка, — повторял он, расхаживая вдоль строя, — а вот это». И он касался пальцем виска. «Без этого вы просто пушечное мясо». Однажды, когда один из кадетов, светловолосый и сероглазый, вечно молчаливый Рой Коллинз, ошибся в четвёртый раз за тренировку, Малфой остановил спарринг и подошёл к нему. «Ты боишься, — сказал он негромко, так, чтобы слышал только Коллинз. — Я вижу. Ты боишься не соперника, ты боишься ошибиться. И этот страх тебя парализует». Коллинз молчал, глядя в пол. «Страх — это не слабость, — продолжил Малфой, и его голос стал чуть мягче. — Слабость — это позволить страху тебя остановить. Ты понял?» Коллинз поднял глаза и кивнул. На следующей тренировке он ошибся всего дважды. Малфой ничего не сказал, но уголок его губ чуть дрогнул, и это было лучше любой похвалы. Параллельно с тренировками он вёл пострадавших от тёмных проклятий в Мунго. Это была его личная инициатива, никем не утверждённая, никем не оплаченная, как и всё, что он делал в Лечебнице: он просто приходил по средам и пятницам, садился в палате с теми, кто только начинал восстанавливаться после атак, и работал с ними. Он не говорил им, что понимает, не говорил, что сам прошёл через это, он просто делал свою работу, и пациенты, сначала напуганные его холодностью, постепенно начинали ему доверять. Они видели, что он не жалеет их, не сюсюкает, а требует — так же, как требовал от себя. И это помогало им больше, чем любые утешения. Он продолжал искать способ помочь Гермионе. Каждый вечер, вернувшись из Аврората, он садился в библиотеке и перебирал фолианты по тёмной магии, зельеварению и древним проклятьям, делал пометки на полях, писал запросы коллегам во Францию и Германию, консультировался с лучшими умами, каких только знал. Он не знал, поможет ли это, не знал, примет ли она его помощь, когда он её найдёт, но он должен был попытаться. Он не мог просто сидеть и ждать. Снейп и Нарцисса появились на пороге дома Поттеров тихим ноябрьским вечером, когда Лондон тонул в сером тумане, а в гостиной на Гриммо потрескивал камин. Гарри открыл дверь и, увидев их, на секунду замер: Северус, как всегда, в чёрном, с непроницаемым лицом, Нарцисса, бледная, но спокойная, с той особенной статью, которая выдавала в ней Блэк даже спустя десятилетия. Джинни, вышедшая в коридор с Альбусом на руках, обменялась с Гарри быстрым взглядом и пригласила гостей в гостиную. Разговор начался с ничего не значащих фраз: о погоде, о здоровье, о том, как растут дети. Нарцисса держала чашку с чаем, не делая ни глотка, Северус сидел прямо, как на допросе, и только через полчаса, когда Джинни увела детей наверх, заговорил по существу. — Мы видели кое-что, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, без обычного сарказма. — На гобелене. Гарри напрягся. Нарцисса добавила, тщательно подбирая слова, так, будто каждое из них могло ранить: — Это касается Драко. И мисс Грейнджер. Мы не знаем, известно ли им самим, и не хотели бы вмешиваться раньше времени. Но мы подумали, что вы должны знать. Она не сказала «беременность», не сказала «бутон», но Гарри понял. Он переглянулся с Джинни, и та медленно кивнула, а потом встала и подошла к гобелену, что висел в их собственной гостиной, — тому самому, который когда-то показывал им Малфой. Она вгляделась в переплетения нитей и тихо ахнула. На ветви, что соединяла Драко и Гермиону, мерцал крошечный золотистый бутон, едва заметный, но уже пульсирующий тёплым светом. — Они не знают? — спросила Джинни, оборачиваясь. — Мы думаем, что Драко — нет, — ответила Нарцисса. — А она… возможно, уже догадывается. Но мы не уверены. Мы не хотим вмешиваться, не хотим давить, но и оставаться в стороне, когда речь идёт о нашем внуке… Она не договорила. Северус накрыл её ладонь своей, и этот жест был красноречивее любых слов. Гарри, всё ещё переваривая услышанное, медленно произнёс: — Я свяжусь с ней. Осторожно. Она не любит, когда на неё давят, но она должна знать, что мы рядом. Все мы. Нарцисса благодарно кивнула, и разговор перетёк в более спокойное русло: они говорили о Драко, о том, как он держится, о том, что бросается в работу с головой, о том, что Лаванда и Джинни пытались вправить ему мозги. Говорили о Париже, о слухах, которые доходили из французского Аврората. И когда Снейп и Нарцисса наконец ушли, а Гарри и Джинни остались вдвоём у камина, они ещё долго молчали, глядя на гобелен, где крошечный золотистый бутон обещал им всем новую надежду. А в Париже Гермиона, сидя у окна с Крукшанксом на коленях, смотрела на маггловский тест с двумя полосками и думала о том, что жизнь иногда делает повороты, к которым невозможно подготовиться. Но она справится. Потому что по-другому не умела.