Среди нас

      Прошло два дня, а будто и вовсе ничего. По дороге в Конгресс Эраст Петрович хмуро пинал попавшиеся под ноги камешки и сухие листья. Дорога занимает не больше пяти минут, но статский советник намеренно растягивает её. Пасмурная волокита сменилась ярким осенним солнцем — Единственным, что радовало его. Память за эти дни словно отшибло: как будто и не было никаких выходных, и он лишь промедитировал весь вечер. Фандорин силился вспомнить что-то, какую-нибудь догадку или умозаключение — ничего. Наверное, заснул, да так и проспал два дня. Так долго спать ему приходилось не впервой: на службе, когда не спишь сутками, учишься унывать любой момент, и проспать как можно дольше.       И действительно, чувствовал себя Эраст Петрович просто замечательно. Хоть и проснулся в позе какого-нибудь кузнечика, мышцы не затекли. Но он всё равно шагает медленно, словно неохотно. И вот, пиная мыском дорогих ботинок очередную горсть листьев, он заметил на тротуаре что-то сверкающее. Он вынул предмет из кучки полгнивших листьев предмет, не поверив своим глазам: часы! Это были его собственные часы с именной гравировкой на заказ, внутри которых была объёмная модель Млечного Пути.       Но он совершенно точно не терял их! Позавчера Фандорин вернулся домой и больше не выходил оттуда. Или выходил? Но вспомнить никак не получалось. Так. В тот день, когда статский советник попросил выходной, было 25 октября… А сегодня должно быть двадцать восьмое, так?       — Мадам, извините, не п-подскажите какое сегодня число? — Женщина обернулась, и Эраст Петрович без особого удивления узнал в ней Куинни Гольдштейн. — О, мисс, как я вас не признал!       — Ничего страшного, Эраст, бывает. Я тоже так часто путаю людей! — Хихикнула она. — Сегодня двадцать девятое. А что, потерялись во времени? Знаете, у меня тоже такое бывает, как отпуск беру. Даже и не верится что неделя прошла…       Но Эраст Петрович её уже не слушал: он стремительно направлялся к министерству, даже не попрощавшись как следует. * * *       До обеда ничего особенного не происходило, но после полудня мистер Грейвс зашёл к нему в кабинет:       — О, мой друг, что же вы такой унылый? И Куинни вас не развеселит? Неужели случилось что-то? Вас не было вчера, да и коллеги ваши волновались.       — Случилось. Случилось, мистер Г-грейвс.       Глава правопорядка, насторожившись, присел в кресло.       — И что же?       — Скажите, мистер Грейвс… К-какое сегодня число? — Будто Куинни могла соврать. Но он не мог поверить, что…       — Двадцать девятое, Фандорин.       — А скажите мне… Нельзя ли направить меня в б-больницу? Кажется, мне стёрли память. Я не ничего не п-помню.       Грейвс выглядел не слишком удивлённым, скорее недоверчивым.       — Не помните? А что вы помните?       — К-как я п-пришёл д-домой и сел м-медитировать. Всё. Б-больше ничего.       От волнения Фандорин даже стал заикаться ещё больше, чем обычно. Персиваль Грейвс всё так же продолжал смотреть на него скептически, но после непродолжительного времени согласился.        — Хорошо, Фандорин. Мы выделим вам портключ. Хотите восстановить воспоминания? Если это сделал Гриндевальд… Вряд ли эти воспоминания удастся сохранить. Но попробовать, конечно, стоит.       Эрасту Петровичу слова мужчины показались крайне странными. Почему именно Гриндевальд? Вряд ли он стал бы тратить на него время. Эраст Петрович может даже поспорить, что это был не он.       — А где сейчас мои к-коллеги? Остальная д-делегация должна отбыть завтра, правда ведь? И ещё, вы г-говорили, что они хватились меня…       — Да, они ожидали вас вчера. Пиквери отправила вам письмо, которое вы, очевидно, не прочитали. Или прочитали — один пень. Сначала поговорите с ними, а потом отправляйтесь в больницу.       Так Фандорин и сделал. Его коллеги обнаружились пьющими чай в главном холле.       — Эраст! — Первым заприметил его Артур и поздоровался. — Эраст! Где ты пропадал? Мы тебя уж не стали от работы тебя отвлекать. Да и на совет не пришёл, а мы тебе записку в окно кинули…       — Эраст, дружишше, садись с нами чай пить!       Фандорин сел, скромно приняв из рук своего коллеги чашку и отхлебнув чересчур сладкого чая.       — Ну, рассказывай, есть продвижение?       Сафонов, совершенно беспалевно, по его мнению, подмигнул. Они знали, что говорить о следствии никому нельзя, а в холле полно лиц разной степени заинтересованности. Вот тот же Абернэти смотрит почти через весь зал, да так пристально, что хочется ему заклятие какое-нибудь послать.       — П-продвижение есть. Кажется, я подобрался как никогда близко. — Загадочно улыбнулся статский советник. — Ты п-пей чай, Гриш, не то от любопытства л-лопнешь.       Коллеги дружно посмеялись над Сафоновым — ну он просто всегда для шуток таких подходил, да и сам посмеяться любил. Хорошая из них команда была: уже лет пятнадцать вместе проработали, столько дел раскрыли и проблем решили, столько переговоров вели… И по пальцам не счесть.       — Ну так шо там у тебя? Какое ишшо продвижение?       — Да я и сам н-не знаю, товарищи. Не помню ничего.       — Это как так? Память тебе что ль стёрли? — Расширил глаза Денкин. — Ух, а ты знаешь, я ведь слыхал однажды, как мужику память стёрли: он потом как ребёнок стонал, даже говорить нормально не мог.       — Да нет же, Артур, ну чего ты как из леса вышедший? Можно ж и чуть-чуть память подтирать, как я вот в дневнике раньше делал: оценку подтерёшь, и нагоняя не получишь.       — Именно. П-подтёрли мне только три дня, всё остальное я помню п-прекрасно.       — Вот ведь и угораздило тебя… А зачем стирали-то? Может, украсть чего хотели?       — Или убить…       — Артур!       — Нет, д-думаю, дело в другом. И свою догадку я собираюсь п-проверить.

* * *

      Больница святого Карла кипела жизнью: колдомедики в белых и синих халатах ходили между палатами и операционными, что-то кричали друг другу. По коридорам второго этажа, который выделялся для тех, кто частично или полностью потерял память, ходили пациенты. В большинстве своём это были жертвы полной потери памяти или контузии, после которой так же теряется память: они ходили по кругу или давно намеченному пути, а потом возвращались обратно. Потерянные, ничего не понимающие — они наивно и с добротой смотрели на Эраста Петровича, которого вели в так называемую «операционную». На деле же это был обычный кабинет, в котором проводились лечебные процедуры и восстанавливали память тем, кому ещё можно было помочь.       — Присаживайтесь, господин Фандорин. И так, чтобы точно и правильно рассчитать время, на которое вы потеряли память, я мог бы успешно восстановить память. Пожалуйста, ответьте на пару вопросов.       — Х-хорошо.       — И так. Когда вы в последний раз так или иначе контактировали с людьми? Или, может быть, животными?       — Последний раз я поздоровался с консьержкой, когда шёл к себе в квартиру. Это было 25 октября в восемь часов вечера.       — Ага. Хорошо. — Доктор начал уверенно записывать услышанное в блокнот, и продолжил допрос. — А какой предмет вы помните самым последним? Это должно быть что-то осязаемое и, желательно, небольшое. Предмет, с которым вы взаимодействовали.       — Письмо… Часы! Да, т-точно, я перед медитацией посмотрел в свои карманные часы.       — Медитация? Вы медитировали? Скажите, а раньше такое было?       — Н-нет, после медитации я наоборот очень ч-чётко помнил всё.       — Хорошо. Вы посмотрели на часы: какое время там было? Постарайтесь вспомнить как можно точнее.       — Кажется, девять шестнадцать. Или девятнадцать.       — Хорошо. — Он снова сделал пометку в блокноте. — А какое действие вы помните самым последним?       — Я сел на коврик для медитации, скрестил ноги и стал считать вдохи-выдохи… Больше не помню.       — Отлично. Отлично! Знаете, могу с уверенностью сказать, что ваша память будет восстановлена. Пожалуйста, присядьте пока на то кресло…       Кресло было похоже на то, которое бывает у стоматологов, только не такое продолговатое и на вид более удобное. Фандорин сел в него, наблюдая, как доктор производит расчёты в своём блокноте. Когда колдомедик наконец добился своего результата, он достал из шкафа небольшое устройство, похожее больше на кальян, и попросил Эраста Петровича вдохнуть дым из трубки.       «Нет, ну точно кальян» — это было его последней мыслью, прежде чем он погрузился в сладкий сон.

* * *

      — Господин Фандорин! Очнитесь. — К лицу статского советника приложили что-то холодное, и он резко дёрнулся, открывая глаза.       — Очнулся. — По-доброму улыбнулся мистер Грейвс. Что он здесь делает?       Доктор снова протянул фандорину что-то. Но то была не трубка, а таблетка. Эраст Петрович часто пил такие, когда болела или кружилась голова.       — Ну как? Память есть?       Фандорин поперхнулся. Есть.

* * *

      Вместо того, чтобы рассказать всё Грейвсу, статский советник сделал совершенно другое: он сел в своём кабинете и сидел долго-долго, пока не затекла спина. Если бы у Фандорина был выбор, то он предпочёл бы забыть это снова и никогда не вспоминать. Он и сам не понимал, что его так испугало, ведь он-то жив-здоров. Но спать в этот день он точно не будет. Да и на следующий тоже…       Темнота обрушилась внезапно, окатив его с ног до головы залпом других чувств: слух улавливал каждый шорох, осязание чувствовало каждую неровность холодного пола. Он попытался встать, и это, хоть и с трудом, но получилось. Запахи с трудом просачивались сквозь плотную ткань, в которую был замотан Эраст почти с ног до головы. Для чего это было — непонятно.       Спустя долгие попытки он развязал повязку, прикрывавшую всё его лицо, но снова ничего не увидел. Кромешная темнота. Кольцо, как ни странно, всё ещё находилось на пальце, поэтому дальнейшее освобождение не составляло труда.       Вдруг, когда он уже кинулся к стене, пытаясь обшарить ёё на наличие двери или какого-то выхода, каменный пол под ним задрожал. Фандорин приник ухом к шероховатому камню, улавливая чёткий топот не менее трёх человек. Топот постепенно приближался, а затем и дверь в камеру отворилась. Трое схватили не особо сопротивляющегося Эраста и потащили куда-то по ступеням, наверх. Судя по затхлому запаху и сырости, до этого момента он находился в подвале.       Лунный свет прорезал шторы, чуть-чуть освещая комнату, но даже этого хватило, чтобы рассмотреть каждую деталь на лице своих пленителей. Эти трое поймали его, пока он вечером решил сходить до магазина и прикупить продуктов. Чёрт бы их побрал!       Они усадили его на неожиданно мягкий диван, даже не заботясь, что он может убежать, и стали тихонько переговариваться на немецком. Благо, Фандорин знает его достаточно хорошо, чтобы уловить смысл фраз.       –… сказал… отпустить… оборотное зелье…       –… сторону… мягче… здесь... Он приказал.       Из их слов было понятно только то, что кто-то приказал им допросить его, а потом отпустить, взяв перед этим волос для оборотного зелья.       И, в принципе, он почти не прогадал: они действительно стали допрашивать его, при чём со стороны это походило на какую-то дружескую беседу: они расселись по диванам и креслам, а с Эраста сняли все оставшиеся повязки и верёвки. Он приказал… Фандорин боялся предположить, кто этом ог бы быть.       — Нам нужно знать всю информацию из отдела кадров. Какие были последние отчёты? Кто кого и куда направил?       — Я же с-сказал, я ничего не знаю.       Один из них, тот, что допрашивал, раздражённо повёл плечом.       — Дураком не прикидывайся! Это тебе не шуточки! Не будешь отвечать — пожалеешь.       — Уилл, он же сказал! Не пугай его.       — Да мало ли чё он сказал, а как мы тогда узнаем всё?!       — Аккуратно.       — Ебал я в рот вашу аккуратность! Мы тут не песни выплясывать собрались.       И, прежде чем Эраст успел отклониться, в него полетел Легглименс. Голова рассыпалась на тысячи осколков, он, сжал зубы, стараясь унять боль. По подбородку потекло что-то тёплое, в голове звенело и быстро проносились воспоминания. Когда казалось, что хуже быть уже не может, перед глазами предстало окно. Майский, тёплый денёк, весна. А затем — взрыв, ударная волна, и бледная, тонкая рука его Лизаньки.       Он всеми силами старался не издавать звуков, и надеялся, что у него получается. Было множество воспоминаний, которые он хотел бы забыть. Но так делать нельзя, воспоминания – неотъемлемая часть нашей жизни, что с нами станет, забудь мы всё плохое? Воспоминания нужно прорабатывать, их нужно беречь, а не кидать в дальний угол сознания. Фандорин уже давно не ощущал особых эмоций по поводу своих трагических воспоминаний, а сейчас... Это просто было неожиданно. По крайней мере, в это хотелось верить.       Вдруг, всё прекратилось, и Фандорин смог наконец прийти в себя. Щелчком пальцев он убрал кровь с подбородка и рубашки, и постарался справиться с оставшимися отголосками боли. Японские техники дыхания прекрасно помогают в этом случае.       Его снова потащили куда-то, на этот раз обратно надев повязку. Но этот раз это было большое помещение с каменными стенами, если судить по распространению звука. Было довольно сильное эхо. Один из тех, что допрашивали его, приблизился к статскому советнику. Раздался тихий свист стали, трущейся друг о друга. Ножницы! Они, видимо, намеревались взять волос для оборотного зелья. Черта с два! Фандорин резко встал на ноги и зарядил ублюдку промеж глаз точным ударом кулака, и… Да, он бесстыдно попытался сбежать, как его в последний момент схватил тот Уилл, что пытал его Легглименсом. Бежать - вот, что надо было делать. У них палочки и их трое, а, возможно и больше. Но Фандорин совершенно не знал, куда ему бежать, он и понятия не имел, где находится, а завязка на глазах никак не хотела слезать простыми движениями рук – заколдована. Рядом ну ухо дышал один из похитителей, судя по всему, это и был Уилл, который держал его. Ноо от грозных кулаков его спасло неожиданное. По залу раскатился негромкий голос, почему-то пробирающий до мурашек.       — Уилл... Что я тебе говорил, Уилл?       Низкий голос всё приближался, а шагов слышно не было. Навыки ниндзя, которые он получил в Японии, были бессильны. «Это призрак?» — подумал Эраст, но тут же отогнал эту мысль. Голос призрака не может быть таким глубоким и проникновенным.       — Аккуратно.       — Я сказал мягонько, Уилл. Выйди и жди меня за дверью.       — Но…       — Выйди. И жди меня за дверью.       Голос был совсем близко. Грубые руки, сжимающие предплечья, наконец исчезли. Вместо них запястий коснулись мягкие, холодные ладони, и принялись растирать затекшие суставы. Появилось ощущение, что тебя трогает мертвец: настолько эти руки были холодными. Но это было неожиданно приятно, даже успокаивающе. Его развернули за плечи, и он почувствовал лёгкий аромат одеколона.       — Это не он.       Вдруг отчеканил мужчина и чуть сильнее сжал запястья.       — Но как же, герр? Вот он, и виски седые, и высокий, и нос прямой. Мы проследили за ним, он выходил из Отдела Правопорядка...       — Глаза, дурень. Посмотри.       Хоть мужчина и произнёс это вполголоса, ярость ощущалась настолько сильно, что Фандорина проняло до самых костей. Он не боялся, вовсе нет. Но последствия контузии сказываются даже через многие годы, так что его небольшой невроз и заикания стали неотъемлемой частью жизни.       Повязку с глаз наконец сняли, и Эраст увидел перед собой то лицо, которое хотел бы забыть навсегда. Эти глаза, этот искривлённый в ухмылке рот… Чёрный глаз, словно украденный у Грейвса, затягивал, будто вместо зрачка там был бездонный провал, а бледно-голубой словно скользил на поверхности, нанося свистящие удары по самообладанию. Если бы на месте Эраста здесь был кто-то другой, то давно бы уже сорвался, но Фандорин – это эталон самообладания. Годы и командировка в Японии научили его быть хладнокровным ко всему.       — Видишь? У него голубые глаза.       Два разных глаза всё ещё сверлили его, отчаянно вперившись в эрастову сетчатку. Не исключено, что он читает мысли, но статский советник всё равно не сможет сопротивляться этому. А говорил Салифаныч, учи окклюменцию! И, хотя сердце Эраста Петровича билось ровно, заикаться он стал пуще прежнего:       — Ч… Ч… Чт-то…       — Чшш, успокойся. — Гриндевальд обманчиво-ласково приобнял его за плечи, продолжая гладить его. Мягкий баритон тёмного волшебника совсем не резал слух, он словно обволакивал, опутывал прочной сетью.       — Ч-что в-вам н-нужно? — Попытался вырваться Фандорин, но не получилось ровным счётом ничего. Он как стоял на месте, так и стоит, не смея отвести взгляд.       — Уже ничего. Ничего, Эраст.       Холодные пальцы прикоснулись к виску и статский советник обмяк у него на руках.