3
12 июля 2023 г., 03:25
голос трещит амулетами, поливая дерево. у чагии сегодня хороший день — несколько новых почек, и пускай надежды мало, кровавоволосый искренне счастлив, что она отлично себя чувствует.
он разглядывает человекоподобного как в первый раз — ещё не привык, что здесь могут быть люди кроме него. строгий, холодный, как колючая стена, страшно касаться. но всё-таки почему-то безумно хочется.
— я сделал нам чай. смородина и рубины, в цвет твоих волос. попробуй, пожалуйста.
голос послушно ставит лейку на землю, щёлкает пальцами. чайник в чужих руках моргает — они сидят у корней, а в середине — огромный и давно мёртвый пень с противными витаминными конфетами. о да, он их ненавидит, но собеседнику ни за что не скажет — очень уж дорог его покой.
— я рад, что ты стал приходить чаще.
время между ними замирает, вслушиваясь в каждое слово, а дерево шуршит магией.
я всегда здесь был, хочет ответить голос. но пока что это маленький, незначительный секрет.
— мне нравится здесь. тише, чем в других мирах. и ничего не раздражает.
чай кислит на языке. господи, как же вкусно.
— вау, невероятно. что ты добавил сюда? свою кровь?
нежность я добавил. это называется нежность, чёрствый ты кусок пня.
— если рубины держать в травах четыре дня, получится такой вкус. ну и смородиновый резонанс делает свою работу.
— тебе идёт это место.
ветер треплет его отросшие серые волосы. он поднимает взгляд.
— это я не подхожу наруже.
голос аккуратно опускает чашку и тянет ладонь к существу напротив. рука невероятно дрожит, и вряд ли кто-то из них объяснит, почему.
он касается испуганных пальцев, и дрожь отступает.
кажется, так нужно было сделать с самого начала.
— я такой трус, знаешь. мне кажется, у нас с тобой могут быть шансы, и в то же время я почти уверен, что на самом деле шансов нет.
— а какая разница?
ещё секунда — и голос невероятно близко, второй рукой поправляет чужие ветреные волосы.
— мы живём не в прошлом, не в будущем, а в настоящем. и если слишком много думать о шансах, а не позволить себе чувствовать сердцем, тебя просто откатит туда же, откуда ты пытался вырасти. все ответы у тебя внутри, и они уже есть. тебе лишь нужно закрыть глаза и присмотреться. и отпустить.
***
вечером минхо вызывается готовить чаджанмён на их семейку, всё равно остальные выебаны жизнью: фотосессии всегда давали энергию только ему одному, да и на фото он получался именно так, как хотелось и представлялось. впрочем, еще больше, чем фотосессии, лино любил ежемесячные посиделки с остальными — обожал наблюдать, рисовать в голове картинки параллельных жизней, пересказывать сундундори, как феликс снова упал со стула, пока залипал на профиль джинни. о да, сплетни с котами — истинная стихия минхо. но мягкие воспоминания забирают всякое внимание: кому-то достанется подгоревший кусочек мяса и мимолетная паника шефа. на фоне хан фыркает от проигранного матча, косолапят знакомые шаги. — чагия-а, подай, пожалуйста, полотенце со шкафа, у меня лапша сбежала! перед глазами листва, ветер и чистое небо. реальность простреливает грудь тупой, тяжёлой болью. и жуткой паникой. — хани? запоздало до хана доходит: минхо обращается...к нему? джисон отлипает от созерцания стены, пытается отдышаться, лишь бы не напугать минхо своим состоянием, и со стеклянным взглядом плетется за полотенцем. он не может понять, что именно окатило его такой дрожью и ступором. и теперь не отделаться от чувства, будто ему всунули в руку очень важную ниточку, может, она даже привела бы к смыслу его жизни... но спустя секунду она исчезла, а хан вернулся на землю. — ты чего? что случилось? — все хорошо, просто...дежавю...очень странное. — тебе не нравится, как я назвал тебя? джисона щёлкает, стеклышки перед глазами разбиваются, и он всматривается во взгляд напротив. нет, всё-таки им не снятся одинаковые сны. и это успокаивает хана. — блин, а ведь и правда, ужасно, — смеётся хани, — а скажи ещё раз? минхо кладёт ложку на стол, вытирает руки о полотенце, выпрямляется, цепляет кошачью, едва заметную улыбку, смотрит сверху на такого маленького светящегося джисона и щурит взгляд. — чагия. ну все, товарищи, мы влипли по полной. — чагия, значит... вот так ты хочешь... — да, думаю, это именно оно, хани. минхо становится таким непривычно серьёзным и беззащитным, каким он бывает, когда не может себя контролировать. он расслабляет плечи, чтобы быть наравне. хан выдыхает, перекатывает нежное обращение в голове, все ещё пытается поймать неуловимое. улыбается. — значит, так тому и быть.***
когда ужин был готов, чан всё-таки посадил всех смотреть любимые фан видосы и заставил рассказывать смешные истории детства. семья всегда лениво возмущалась, но даже занудному сынмину нравились эти вечера. от тепла в их доме вело и счастливило. ощущалось бесконечным новым годом, будто за окном метель скручивает деревья, а внутри — детский запах яблок в карамели и молока с мёдом. минхо редко прошибало так сильно — по венам бежал глинтвейн, а в глазах счастье рисовало снежных ангелов. его собирало по кусочкам: искры из глаз чонина, ямочки бан чана, шоколадный запах феликса, возмущения хрупких плеч джинни, когда чанбин в порыве радости снова к нему приставал. но чтобы он стал совсем цельным, чего-то не хватало. винный напиток как по волшебству не кончался ни в чьей чашке — кошачьими молитвами (или цепкими лапами, которые крутились у плиты весь вечер), и в какой-то момент минхо порядком устал строить из себя заместителя лидера в отставке, оставил свой зимний компот и плюхнулся рядом с чьей-то спиной в розово-белом пледе — подальше ото всех, ближе к собственному теплу. он забрался под плед, стараясь не отвлекать рассказчика от занимательной истории побега от двух спаниелей, которые безумно хотели замочить главного героя своей любовью (к сожалению, он был слишком мал понять природу этой любви и просто бежал в поисках спасения), нащупал мягкий живот и уложил голову на крепкую спину. в конце рассказа храброго героя спасла подружка-хозяйка собак, трагически принудившая принять собачью любовь. где-то напротив чанбин потрепал хана по волосам и начал свою историю. минхо ощутил чужую руку поверх своей на животе. этот момент никогда не повторится ни в одной из миллиона вселенных, подумалось тогда ли, и внезапно вся его остальная жизнь показалось такой незначительной — она ведь прошла, чтобы он оказался здесь и сейчас. внутри мнимые веточки оплетают ключицы пьянящей нежностью, и минхо охотно ей поддаётся. ему больше не хочется думать о завтра, да и о сегодня, честно говоря, тоже. он знает, что если сейчас не отпуститься, до абстрактного сегодня можно и не дожить. он поднимает голову, рукой под пледом забирается под футболку хана и касается рёбер — сначала опасливо, а потом слышит стук горячего сердца и забивает на страх — любой страх, что существовал до него в его мире и будет существовать после. тихий ритм чужой жизни успокаивает. минхо насыщается, недвижимый, глотает эту жизнь в себя, заменяя глинтвейн в крови на нежность к существу рядом. как он раньше жил без этого чувства? он закрывает глаза, прижимается ближе и выдыхает в шею, испускает дух, растворяется в воздухе. и, конечно же, невесомо целует джисона за ухом, принимая всё электричество чужой души в себя — выжечь и никогда, никогда не забывать. джисона ломает надвое. где-то внутри амулеты знакомого голоса осыпают радугой душу. закрыв глаза, он впитывает аромат чая с рубинами. пока ещё не понимает, почему этот запах настолько знакомый, но сейчас это не имеет значения. ниточка, соскользнувшая утром с пальцев, крепко цепляется за сердце. настолько, что джисон совсем рядом чувствует её другой конец. пальцы легко вжимаются в кожу, ресницы хана щекочат кошачью щеку. счастье заражает, а свет добирается до конечностей. никто не замечает, как сейчас, в зимний, шуршащий, громкий и пьяный вечер в большой комнате два маленьких человека зажгли новую пушистую вселенную.***
— как думаешь, можно ли обозвать одним словом то, что между ними происходит? — ты тоже ощутил, да? сынмин красноречиво закатывает глаза. — осознал только после того, как ушли. они меня своими искрами чуть с дивана не снесли. чанбин усмехается, забирая оставшиеся чашки. сегодня жребий уборки выпал на него (наверное, потому что он самый трезвый? или потому что он всегда выглядит так, будто опрокинул в себя пару банок пива, и никто не помнит, как выглядит по-настоящему трезвый со чанбин?), все разошлись по кроватям, а сынмину было слишком...лень вставать. да и под градусом он становился жутко тянучим до разговоров. конечно, чанбин знал об этом, как никто другой, потому и не гнал его спать. — завидуешь, конфетка? "конфетка" скривила кислую мину и фыркнула обзываке напротив. — не хочу, чтобы это повлияло на нашу работу. — меня-то не обманывай, я же вижу, что тебе тоскливо. сынмин не очень пытался скрывать свою тоску, просто обычно она не мешала жить. но когда внезапно все вокруг начинают чувствовать, и ты один — нет, невольно хочется забиться под кровать и подождать, пока пройдёт. у остальных. — я не виноват, что не умею любить, бин-щи. — мы все умеем любить. но это не значит, что наша любовь должна подходить каждому. думаешь, эти консервы любят одинаково? — да тебе-то откуда знать, что такое любовь, — лениво психует мин. старший всегда думает о нем лучше, чем он есть на самом деле, и это невыносимо бесит. чанбин останавливается с последней посудой, оборачивается и осуждающе глядит младшему прямо в душу. — не обижай меня такими словами, сынмин. и уходит с концами. сынмин ещё долго думает над его взглядом. знает, не нужна ему никакая любовь прямо сейчас — ему нужно тренировать голос и учиться сходиться с остальными мальчишками, а любовь — глупость для сентиментальных. и никто не объяснит такому противному сынмину, что помогать хану с высокими нотами, когда он в отчаянии, принимать эмоции феликса, когда их слишком много, дурачиться с йени, когда он непростительно громкий для других, а еще знать все тяжелые чанбиновы секреты, потому что ему доверяют — тоже любовь. сейчас — никто ему не скажет. но в день, когда он окончательно примет самого себя и свои особенные ощущения, чанбин вернётся к нему (он всегда возвращается), безобидно щёлкнет по носу и лишний раз скажет, что он снова был прав. а мин начнёт крепко запоминать каждую маленькую заботу и благодарно улыбаться, как умеет только он. я тоже всегда буду рядом с тобой, ответит сынмин, кожей ощущая холод чужих гирь на сердце.
