the end of our fingertips

do forgive me, I've seen the treasures in the bloom, but right now I'm just not strong enough for you. — я боюсь за тебя. иногда вязкие ниточки с током внутри обретали форму. они плотно кольцевали пальцы и ребра, и джисон не всегда мог понять, нравится ли ему. они сжимали, как будто за пеленой розовой нежности было что-то ещё. теперь и он ощущал липкое недостаточно. почему-то оно было чужим. — что ты имеешь в виду? — я знаю больше, чем может казаться. поэтому я за тебя боюсь. это не моё дело, и мне нужно учиться держать себя в руках, ты же знаешь, у меня проблемы с заботой о близких. но я хочу, чтобы ты помнил. всегда помнил. мы с чаном рядом. иногда хану хотелось плюнуть этим старшим лимонным соком прям в нос, чтобы они научились наконец выражать свою заботу не только действиями, но и словами — джисон был буквально единственным, кому этого не хватало. ладно, возможно, иногда ещё феликс, но у того не хромали другие языки любви. хан ощущал себя крошечным. все вокруг были такими взрослыми, будто скрывали от него недетские, сложнопонятные вещи за тонкой плёнкой; говорили секретами и оставляли в недосказанности. и каждый раз в первые минуты это бесит, но джисон не стал бы самим собой без этого — эти двое знали, что он обожает доходить до всего сам. это игра такая.

***

— расскажи мне что-нибудь, что я не должен знать. минхо перебирал джисоновы волосы у себя на коленях, они молчали, пока вспышка среди тишины не сдавила его череп. — в школе я любил ломать людей. хан, очевидно, замирает, вслушиваясь в шумы чужой головы. он пока не понимал, как воспринимать это что-нибудь. просто ждал новой волны чужих трещин. — я нарцисс, и кажется, по мне видно. тогда это видели все, но не я. почему-то людей тянуло. и мне было интересно, ну, до первой не моей истерики, конечно. я столько слез ненависти видел. ненависти по мне. и я не знаю, могло ли быть продолжение, потому что я уехал с сонбенимами в японию. там я уже и не мог никого сломать. ломали меня. джисон перестал дышать. забыл, наверное, как. — возможно, сейчас мои слова кажутся смешными, самовлюбленными и только. но их было много, джисон. больше десятка. я не знаю, когда успел. две девчонки приходили в школу в бинтах от порезов после времени со мной. а мне было забавно. и я ничего с этим не сделал. так вот ты какое, ли минхо. прекрасная сирена с цепкими когтями и страшными глазами. вот сколько крови на твоей душе на самом деле. джисон поднимает голову с колен, а чужая рука остаётся стеклянно висеть в пустоте. и хану настолько жмет от этой картинки, что он рывком опускает её своей, ловит кошачье отчаяние и тут же жалеет об этом. опять хочется сжаться и исчезнуть. но некуда. — я знаю, они просто так не доверят мне.. — ли минхо, я не предмет интерьера, блять. — не говори так, они любят тебя. — да, любят, но не могут и не захотят мной распоряжаться, будто я вещь. я выбрал тебя, и мой выбор с последствиями. а я не дурак. минхо тихо раскалывается в своём мире. он был эгоистом, когда не усыпил свою жажду по душу джисона. он был эгоистом, когда не предупредил. он эгоист и сейчас, когда отпускать не хочется и не можется. он эгоист, потому что убедил себя в том, что люди меняются. и он может измениться, сейчас, не для себя, а для него. а тот смотрит на него влюбленно-упрямо-преданно, и хочется весь мир кинуть к его ногам. с размаху, не жалея ни единого тела, срывая корни со звёздами. иногда вязкие ниточки оплетали их обоих. и они ничего не делали с этим. просто позволяли жизни внутри них идти своим чередом. и несмотря на колючие, неизвестные страхи и ощущения, пока ни разу не пожалели об этом. пока. всё имеет свою цену.

***

а потом джисона душили мысли, и с минхо иногда было очень больно. они вскрывали старые шрамы друг друга, иногда это исцеляло, но чаще — калечило. они совершенно не представляли, как беречь друг друга. джисон знал, что он хороший друг. даже слишком, потому что ему буквально становилось некомфортно, когда никто не нуждался в его помощи. а минхо помощь была не нужна в принципе. минхо был нужен джисон. а джисону было страшно. бывали недели, когда хан старался не попадаться лино. конечно, это было практически невозможно с учётом их бесконечного отсутствия личного пространства. но время без камер, ламп, чужих глаз тоже бывало. и джисон бежал в свою комнату, на улицы, к феликсу, куда угодно, лишь бы не поднимать взгляда на кровавые волосы. такие мягкие. хан знал, что пропадёт, если поддастся, знал, что пропадает сейчас, без него. не знал только, какое из двух зол меньшее. почему ему было так страшно? потому что не хотелось быть обузой для такого восхитительного ли минхо? или потому что ли минхо может сделать так больно, что потом не оправишься? хан лечить не умел, мог лишь притупить боль. нельзя быть целителем, если не можешь вылечить себя. исключением из этого правила был только чан, но оно и не удивительно — он был самой великой, верховной ведьмой их ковена. спустя дни распада на кусочки джисон стал жаться к феликсу, потому что его душа искала спокойствия и защиты. ликси не был скрытным в личных вещах — ему попросту нечем было делиться, — но в этот раз хан чувствовал, как что-то тянет вниз. эмпатия была его даром и проклятием. спроси его, он бы не вспомнил, от чего больше слез вылил — от чужих проблем или своих. сейчас они снова пытались притупить боль друг друга. вспомнить трудно, но у нормальных людей это называется дружбой. — мне так хорошо с тобой. почему все не могут быть настолько мягкими и приятными? представь, каждому по феликсу ёнбоковичу. и мир бы очистился. — очень смешно. у меня на всех сил не хватит, только на тебя, джисони. — не говори мне, что это работает в одну сторону! ало, ты меня видел? все хотят такого пушистика, как я! может, ты и особенный, но точно не единственный. ликси лыбится своей белоснежной улыбкой и тянет другу фисташковый латте. тот кривится и берет второй стаканчик. — ой прости. я забыл, что ты извращенец. — че сказал?? это чистейший американо, а вот ты — реально конченный. тут же кофе нет, один сахар, привет прыщи. — зато моя жизнь будет сладкой и ореховой в отличие от твоей, лох, — феликс показывает язык и пинает лоха с соленой жизнью по ботинку. спустя два пончика они успокаиваются. — а если серьёзно, ликси, что с тобой происходит? — стрелки переворачиваешь?? не забывай, что со мной это не работает. — я изначально позвал тебя поговорить о тебе и только. — а не потому что ты чувствуешь себя со мной в безопасности? не смотри на меня так, это взаимно, пирожок. — да почему все вокруг меня видят насквозь? — ты в зеркало смотрелся? ты настолько милый, что тебя хочется только в ручках качать и песни на ночь петь. ты же плюшевый. — ой блять на себя посмотри, петух. — ну, что есть, то есть, да. — если ты сейчас же не выдашь мне хоть одну тайну, этот американо окажется у тебя в глотке! — я влюблён в хенджина. хан не успевает подумать, давится, а американо грустной лужей смотрит на него с асфальта. а мог бы стать средством мести феликсу. какая завидная судьба... — давно ты собирался мне сказать?? а кто ещё знает? а он знает? хенджин? бля, да он ж невыносимый. — минхо давно видел? — ладно. заткнулся, — справедливо тупит джисон. — я не знаю, мне кажется, в курсе все. ну, те, кому сильно интересно, я думаю, у сынмина с чонином проблем и в своих мирах предостаточно. хенджин знает давно, несколько месяцев, думаю. я сказал ему после того, как немного прокололся на 2kids комнате. мы, конечно, свели все к шутке, но тянуть уже было бессмысленно. свели к шутке во время комнаты. как иронично знакомо, вспомнил джисон. — то есть ты даже ему сказал, а мне нет?? — ты когда-нибудь признавался в симпатии? — ты че кукухой поехал да я ни в жизни. — и я. но слышал, что у людей принято обсуждать свои чувства, если таковые имеются, — феликс исподлобья выразительно заглядывает хану в глаза. — не ори на меня, — смущённо отвечает на взгляд джисон. — я поговорил с чан-ёном как-то ночью. там было много, не хочу вдаваться, это моё. мне стало гораздо легче, а спустя несколько дней и была комната. я не жалею, что сказал. ни во время комнаты, ни после. я учусь быть честным, и мне не тяжело носить в себе это чувство, даже если оно не взаимно. вот и весь секрет. феликс умел загрузить в разгар самого ленивого на свете отдыха. вот тебе вроде было легко и расслаблятельно, а потом пришёл ли феликс, сказал какую-то глубокую хуйню и растворился в воздухе с хитрой ухмылочкой. — и что в итоге? — как видишь, ничего. было бы чего, по мне стало бы заметно. — черт, а ведь ты прав. я почти забыл, как ты умеешь светиться от счастья. феликс задумывается. — возможно, всё-таки кое-что было. не из хорошего. но я пока не могу сказать. я не знаю, имею ли на это право. кажется, он разозлился на меня. или на себя. злится, что я не настаиваю и не давлю. хенджин любит делать глупости, а я не умею давить. вот мы и в тупике. у джисона на языке горькое предчувствие, что феликс не может поделиться, потому что это касается не только его и хенджина. он решает смиренно его проглотить. — ты был в отношениях до дебюта? — был. даже во время трейни все ещё был. и это тот кошмар, который я очень хотел бы забыть, но пронесу его с собой до конца своих дней. — настолько? — ты знаешь, я очень добрый. я могу все оправдать и почти все простить. и я никогда никого не ненавидел и тем более не желал смерти. но этого человека я предпочёл бы убить собственными руками, — ликс опускает взгляд на свои старые шрамы на левой руке, которые так тщательно замазывают менеджеры при сливе его фоток в инстаграм. хан двигается ближе, сжимает феликсов свитер, кладёт голову на плечо. — что не убивает, делает сильнее, — говорит он, пока искорки чужих эмоций щиплют его кожу так знакомо. феликс жмёт руку в ответ и смаргивает боль.

***

в какой-то момент минхо щёлкает. нет, другие бы не заметил перемен, но к сожалению, джисон не был другими. над ним будто висел кинжал, и сейчас, если хан делал что-то не так, взгляда минхо хватало, чтобы лезвие раскалывало его череп надвое, оставляя с мучительной, но почему-то не смертельной болью. иногда ему снился тот знаменитый перформанс женщины с её возлюбленным , где она держала рукоять лука, а он — тетиву. они клонились в разные стороны, одно неосторожное движение, и стрела проткнула бы девушке грудь. это был акт бесконечного партнерского доверия. и джисону снилось, как минхо равнодушно отпускает тетиву, и даже не дожидаясь касания стрелой чужого тела, разворачивается и уходит. о да, джисон был мастером загонов. с ним мог посоревноваться только чани. с другой стороны, он был сам виноват. он избегал минхо всеми возможными способами, а теперь — удивительно — тот перестал пытаться нащупать причину. он просто растворился? стеклянный барьер снова начал обрастать корой.

***

сегодня голос не пришёл. и завтра тоже. чагия загрустила и начала желтеть. не хотела говорить и совсем не цвела. пока хани, обессиленный, не чувствующий свои руки от холода вокруг — внутри— сидел рядом в луже воды, что чаги благородно отказалась принимать, к ним снова пожаловали гости. забавная парочка, думал он, склонив к плечу голову, рассматривая. верхом на огромном варане восседал белоснежный хорёк. почему-то у варана — розового, между прочим, — были длиннющие худые передние конечности, четыре глаза и маленькие крылышки, вросшие в него явно не для полёта. странный был контраст — варан больше смахивал на дракона с тяжёлой судьбой. и почему он блин розовый... зато грызун на нём оказался вполне стандартным хорьком. только слепым. хани понял, зачем варану четыре глаза. когда они подошли ближе, варан плюхнулся около масенькой лужи моськой в неё и с облегчением выдохнул. а хорёк очень аккуратно сполз с его холки, остановился напротив человека, скептически оглядел его серыми мутными беззрачковыми глазами непонятно зачем и фыркнул (хани был готов поклясться, что он фыркнул). затем подошёл к одному из корешков чагии и... укусил его. в следующую секунду, под мелодичные оры человека, по вредителю прилетело ящеричным хвостом. варан не спешил возмущаться. только лениво зевнул, тяжело поднялся на свои худые передние и тем же хвостом притянул воротничковое украшение к себе. — не злись на него. он сильно ревнивый, — прошептал варан пыхтящему хани. — двекки, я же блять просил!! — голова хорька кривится от жестокого предательства. — прости. но он тоже мой друг. хани устало сопит. почему возле чагии уже несколько вечностей происходит полный зоопарк? и почему они приходят к дереву, а ему кажется, что навещают на самом деле его? он знал ответ, но совсем не мог его поймать. — заметил, что тут пустовато, да? верховный сказал, он уже пару месяцев не приходит к тебе. ну этот твой тот который наш. — месяцев? — нормально, что ты здесь не чувствуешь времени, — из ниоткуда поясняет серебристый доберман с висячими, как у ретривера, ушами. ну вот, их уже трое сразу. рекорд для его мира. — у тебя много вопросов. а у нас нет ответов, да мы и не имеем права отвечать. ты все поймёшь в свое время. да, это безумно заезженно, но это так. возможно, скоро ты начнёшь вспоминать нас там. или уже вспоминаешь. — я знаю, кто вы. вас тяжело не узнать даже в таких прикидах. вы опекаете меня даже здесь, а он, — указывает пальцем на белую шубку, — все так же бесит. — эй, неблагодарный! — для того, чтобы писк хорька было слышно всем присутствующим, тому пришлось обратно залезть на голову варану, — ты хоть знаешь, что все это время за ним присматривал я? глотал его тоску? я может и выгляжу маленьким, бесполезным, но я тоже умею любить! — да не пизди ты, только не его, все мы знаем, что ты безбожно вляпался в канарейку верховного, — машет головой варан. хани читает в его взгляде что-то печально-неуловимое. очень знакомое. — ты мне больше не друг. — опять пиздишь? — ало, может, свои брачные игры вы оставите для другого мира? вы не центр вселенной. — конечно, не центр, это же не наш сон, умник! — такими темпами центр развалится раньше, чем должно. а он ещё даже не начался! — как же я устал от вас. головы разного размера, отвлекаясь от интересной ругани, оборачиваются на человека. — почему, пытаясь типа заботиться обо мне, вы думаете только о себе? вы пришли мне что-то объяснить? ну как, получилось? — головы заторможенно моргают, — может, вы, прежде чем помогать кому-то, разберётесь в своих мирах? оставьте меня в покое! это мой мир, я сам решу, кому здесь быть и что делать! хани злобно машет рукой, и все трое растворяются дымкой. он выдохся и очень устал, а чагия вредно молчит. удушающая тишина стелится по его отвоеванному у других миру. — даже ты предательница. они все громкие, крикливые, а мне нужны только твои слова. но ты молчишь. дерево отвечает мертвенной бездейственностью. джисон в слезах просыпается в своей комнате.