the end of our fingertips

anyway the wind blows doesn't really matter to me nothing really matters to me сильнее своих паничек хан джисон ненавидел фансервис. он не был из тех, кому без последствий удавалось носить маски айдола. зато выходило у сынмина. и минхо. хан ходил по длинному коридору, пока остальные готовились к предстоящему фанмитингу. он тоже пытался готовиться, морально: знал, что фанбаза во многом держится на нём с минхо. джисон проглотил пару таблеток для спокойствия и в тихом одиночестве делал гимнастику, просматривая в голове образы их публичной жизни. как ему лучше посмотреть на минхо, чтобы не было вопросов у менеджеров? стоит ли в этот раз сжимать руку слишком крепко? — джисон, нам нужно поговорить, иди сюда, — из маленькой комнаты торчит голова лидера и с энтузиазмом кивает. хан заходит в комнату, и чан запирает дверь. — почему ты не сказал, что вы с минхо в ссоре? мы бы поменяли сценарий. раскрыв рот, хан пялится на друга — соображалка сегодня очень туго работает. — потому что мы не ссорились..? с чего ты взял? — я может и пень иногда, но точно не слепой. у вас напряжение уже больше месяца. просто это не моё дело. было. а сейчас стало моим. чан-то, конечно, все верно говорит, но всё-таки решил умолчать, что в этот раз его "глазами" стал феликс, который решил вылить все свои переживания, не фильтруя, пока пролежал полночи на коленках лидера с чужими пальцами в волосах. целый месяц, думает хан. в последние полгода время его подводит. — значит, так. я привожу его сюда после фанмитинга, и мы говорим. возражения не принимаются. чан уходит и не хлопает дверью. закостенелое чувство вины с удвоенной силой царапает хану грудную клетку.

***

на мероприятии все обычно. все кричат, счастливят, а хана в сознании держат таблетки. сейчас пойдут грустные песни на прощание, и для джисона это хуже, чем носиться с улыбкой по сцене за руку с человеком, с которым он не может поговорить уже больше месяца. которого он не трогал больше месяца. но когда они с сынмином вытягивают последний припев secret secret, хан чувствует на себе шесть пар нежно-заботливых глаз, без исключения, несмотря ни на что. а после тусовки лино не заставляет себя ждать: чан звонит ему, не идёт сам, потому что боится, что джисон сбежит. джисон не трус, ему просто так тяжело, что иногда выносить невыносимо, думает кристофер. ты ебучий трус, джисон, думает хан. минхо ровно смотрит в глаза младшему, а у того трещит под ногами земля, кости ломаются, сердце горит. ему нечем объясняться с человеком напротив, он — демон, особенно когда одет так , что джисон готов откинуть свою ненависть к фансервису на мгновение. черт возьми, они были в одной комнате несколько часов, но хан не смотрел на минхо, погруженный в себя, а сейчас в животе что-то блаженно тянет, и джисон не в состоянии сопротивляться. он так сильно соскучился. — мне не хочется быть здесь. но я должен, и вы сами знаете, почему. я не смогу сказать за вас или влезть к вам в души, потому скажу за других. нам очень тяжело, и будет ещё хуже. если вы не думаете о себе, друг о друге, пожалуйста, подумайте об остальных, — на этом моменте чан упёрто смотрит на джисона: ну конечно, это пиздёж — хан всегда думает только о других. в отличие от минхо, о да, этот грызун редко когда видит дальше своего хвоста. — хорошо, чан‐ён, прости нас, мы разберёмся, — подаёт голос кроликоподобный, и хан практически плакать готов от благодарности: обстоятельства вводят в ступор, хочется раствориться в кислоте вместе со всеми чувствами, а не просить у команды прощения. — я буду в студии. приходите, если что, — лидер уходит, бросая ключи от аудитории лино. надежда умирает последней. ещё две минуты они стоят в тишине. хан застыл так же, как когда вошёл сюда. взгляд на плитку на полу, только он на самом деле ничего не видит. а минхо упрямо разглядывает потухшее лицо джисона, ожидая инициативы. — прости меня. — за что ты извиняешься? — я не знаю, — хан глубоко вдыхает. — в этом и проблема, джисон. они смотрят друг на друга, такие разные, будто сбежали с совсем чужих друг другу вселенных. горло неприятно давит воздух. — я прошу прощения за то, что избегал тебя. и оставил без ответов. этого слишком много. ощущений. я не привык и совсем не понимаю, что делать с ними. будто каждый нерв обострился, да и больнее стало раз в пять. минхо молчит о том, что всё это им нужно было проживать вместе. — нужно было подумать, немного времени... — немного? четыре месяца? хана начинает шатать. по словам лидера, прошло больше одного, но...он всё-таки не сказал, сколько. блять. — прости, — воздух густеет в горле и холодит легкие, — я не знал, что прошло так много. не почувствовал. но сейчас я могу все объяснить, я готов, минхо, я правда готов. хан осторожно делает шаг навстречу. его кроет, это чувствуется вокруг, но лицо спокойное, только глаза светятся лучезарной надеждой. где-то позади снова собираются здания, а луна затмевает солнце. джисон берет руку минхо в свою, не так, как час назад на сцене, а отчаянно и до мурашек бережно. они ведь не могут отказать друг другу. у минхо на глазах застывают слезы. — ты опоздал, чагия.

***

чан входит в комнату спустя час нервных ожиданий, где джисон мертво сидит у стены и почти не дышит. лидеру не приходится спрашивать — парень поднимает глаза и начинает задыхаться в попытках выдавить из себя хоть одно внятное слово. чан научен опытом: таких распадов не было много, но достаточно, чтобы понимать, как спасать жизнь другу сейчас. джисон температурит. он дрожит, бешено царапает себе руки — пытается, потому что его тут же заламывают, как дикого зверя, — а здания снова и снова рушатся, ветки ломаются и сумасшедше кричат. листья падают. все зря. глаза болят от воздуха, хан сжимает голову руками в надежде услышать треск, только не свой бешеный пульс. сколько бы ни бежал — не дотянуться. он опоздал. упустил шанс. и теперь всё тепло, взрощенное с трепетом в самом темном месте его планеты, в ярости опаляет его, жжёт органы и злится, потому что он не смог уберечь. он захлебывается в чувстве вины.

***

свет от настольной лампы режет веки. джисон открывает глаза глубокой ночью, вспоминает свои обвалившиеся здания и мертвые ветки. рука начинает гореть от царапин. напротив дивана в кресле сопит чанбин. плед обжигает тело: похоже, они сбивали ему температуру. кричать больше не хочется — желательно просто исчезнуть хотя бы на ближайший месяц, настолько сильных болей не было очень давно. если вообще было. хан возвращается в свою комнату, забирает блокнот, стараясь не разбудить соседа, выходит на крышу и рвёт половину листов, исписанных об одном конкретном существе, а потом идёт гулять к реке и пытаться вшить под кожу строчки, которыми он живёт уже несколько лет. почему-то кажется, что в этот раз точно получится.

месяц назад

— не знал, что ты куришь, — ликс выходит на балкон, упираясь руками об ограждение. балконы в этой части здания открытые, потому что выходят за город, и их никто не увидит. дым сигарет хёнджина щекочет лицо, и феликс находит это довольно романтичным. — нам в любом случае запрещено, никто, кроме чана и минхо не знает. — ого, и минхо ещё не рассказал всему стафу об этом? — он надежнее, чем ты думаешь. феликс тепло улыбнулся - они все в их сумасшедшей компашке явно надежнее, чем думают сами. — поделишься? — а ты не умрёшь от первой затяжки? ликс надувает щеки, пока джин делится сигаретой, драматично прикуривая своей. — я вижу, ты хочешь что-то сказать мне. — я не из навязчивых и умею терпеть. — пускай. но ты хочешь уже довольно долго. ликс глубоко затягивается под удивленный взгляд коллеги, стряхивая пепел в хенджинов стаканчик из-под кофе. не то, чтобы ему неловко — вряд ли между ними всеми есть хоть что-то, из-за чего может стать неловко, — скорее, он потом не сможет объяснить им обоим, зачем этот вопрос так долго вертелся у него в голове и почему он лезет не в свое дело. но выворачивать теперь, когда они снова случайно выдыхают очередной секрет друг друга, нет смысла. — что у вас с минхо? — мы спим - сразу отвечает хенджин, смотря широко открытыми глазами в ликсовы. феликс не дурак. феликс знает и видит. а ещё феликс общается с ханом, который задается теми же самыми вопросами по несколько месяцев, что и он. ликс не удивляется: наоборот, он ждал такого ответа. видит, как джину становится кисло от этих слов, видит, как давно тот хотел признаться. не знает, правда, перед кем хенджину отчитываться. перед человеком, который годится разве что на обнимашки, когда одиночество прижмет? другое дело минхо. хитрая пантера. они с джинни похожи. те же увлечения, те же фетиши. те же слабости. та же упущенная влюблённость. у феликса в голове — колючая пустота. ему нечего сказать — все ответы он и сам прекрасно знает. знает, что джин вряд ли чувствует что-то к минхо, да и физика всегда уничтожает чувства. знает, что минхо тысячу раз перелюбил джисона, которому в принципе и так, казалось бы, хорошо. но что-то подсказывает феликсу, что узнай джисон об этой интрижке, от их гримерки вряд ли останется мокрое место. единственное, чего он не знает: то же, что у минхо к джисону, у джина — к нему. — давно? — не считал, несколько месяцев. — и как ощущения? — только злость. джинни злится на них с минхо. они же одинаковые. любители давать друг другу одинаковые советы. одинаково описывают свои восхищения их соулмейтами. одинаково ненавидят себя и не могут решиться на признание. одинаково не хотят портить жизни любимых своими чёрными чувствами. одинаково захлебываются слезами в своих комнатах после секса от отвращения не к друг другу, но к самим себе. идеальная парочка. солнце стоит перед джинни с неправильной сигаретой в руках, на его лице нет эмоций, очень жаль, хочется втащить самому себе, что так легко признался про них с минхо, но не может сказать феликсу, как же чертовски хочется чаще ощущать его пальцы на своих. он знает, феликс никому не скажет. он знает, что этот ответ нужен только его солнцу, чтобы знать что с ним все в порядке. кажется, сейчас джин сделал все, чтобы доказать, насколько все не в порядке на самом деле.

сейчас

— хватит с нас, джинни. они сидят на огромной кровати и боятся касаться друг друга. ощущается так странно после всего, что между ними было, но теперь отторжение льётся за границы, они чувствуют перемены, которым не могут противиться. им больше нельзя пользоваться друг другом. хенджин молчит. — я устал причинять боль всем вокруг. ладно было бы только мне, но я не могу смотреть ему в глаза, зная, что происходит на самом деле. я даже сказать ему не могу. мне противно. — а что тебе мешало раньше порвать со мной? или не приходить ко мне вовсе? — пока он убегал от меня, было терпимо. но тебя мне тоже жалко, ты всё-таки мне дорог. — смешно. они с феликсом спелись и теперь капают всем вокруг на мозги. а мы с тобой просто два придурка. секс это, конечно, хорошо, но может ты и прав, и нам правда пора перестать топить то, с чем мы не можем смириться. — никогда не чувствовал, что ты настолько можешь меня понять. джинни тепло фыркает. — я художник. художники могут понять кого угодно. даже такую противную занозу, как ты. — уважай своего хёна, джинни-тян. — а мы не на публике, дорогой, — хихикает в ответ младший. они сидят в тишине всего минуту, и эта минута ощущается самой правильной за последнюю жизнь. — спасибо тебе, — говорит хенджин и сжимает чужую руку. минхо улыбается, поднимается с кровати и открывает дверь. он не успевает вдохнуть и понимает, что перед ним — джисони, которого он так крепко хотел найти после этой встречи. заплаканный, опухший и ужасно охуевший джисони, что все прекрасно слышал. он стоит с кружкой хенджина, которую, видимо, хотел вернуть, но услышал голоса. за спиной минхо джинни с глазами-тарелками вжался в тумбочку без возможности дернуться. угораздило же их влипнуть во все это. все пропало, думает про себя минхо. а джисон ничего не думает. — хочешь знать, как я себя чувствую? — спрашивает младший. прожигает глазами дыру в душе минхо. от него пахнет клубничным сиропом для кофе. ли так сильно любит этот запах, на секунду теряется в нем и растерянно моргает, парализованный существом напротив. а джисон поднимает хенджинову кружку и с размаху бьёт её об стену. теперь в этой кружке — все его чувства, и минхо уже не сможет их собрать.