6
3 марта 2024 г., 21:22
у джисона было несколько десятков фотографий минхо с самых разных ракурсов. он не выносил их в отдельную папку — незачем, потому что в папке камеры и так больше всего было минхо. и ббамы.
в какой-то момент минхо стало больше, чем остального. и внутри тоже.
в какой-то момент джисон осознал, что теперь ему нужно учиться как-то с этим жить.
он перевязывал царапины от ножа на бедре у себя в комнате, а его лицо не выражало эмоций.
однажды он понял, что если не будет переключать внимание с внутренней боли на внешнюю, он не протянет долго. ему часто бывало больно — от маленьких комплексов и гиперактивности его добивали и люди.
но все проходит. истерики утихают, а раны затягиваются. здания можно отреставрировать, и уже неважно, что они не будут такими яркими и красивыми.
джисон не умел ненавидеть. он предпочитал ненависти злость на самого себя, да и не мог он злиться на минхо.
он любил минхо.
любил, как любят первый рассветный луч выжившие жертвы вампиров, как любят первый глоток свободы сбежавшие от родителей-тиранов дети. минхо был спасением. несмотря на то, что всё связанное с ним сжигало хана изнутри: все взгляды, мимолетные касания, их споры о том, что джисона категорически нельзя запросто возбудить, а потом старший просто блять проводил кончиками пальцев по его руке, игриво смеясь, в шутку, а джисон улетал в космос.
это была целая жизнь для хана. маленькая жизнь, запертая в сильном сердце, никому не доверенная и запретная.
это было целым ничего для минхо.
да, пускай, он винил себя лишь за то, что в очередной раз наебал очередную игрушку, не сказал и нашёл себе вариант попроще. только это ничего не меняло. только это меняло вообще все.
конечно, джисон не знал, что их с джинни связь — отдушина. феликс благородно сохранил в отчаянии выданную тайну, и теперь хан чувствовал себя преданным со всех сторон. не знал, как устроены люди, насколько они разные, и что иногда агрессивный секс лучше битья стен.
джисон все ещё предпочитал стены.
а минхо предпочёл душе джисона другое тело.
и всё-таки хан виноват сам гораздо больше. это он убегал от любимого существа, когда оно протягивало к нему крылья. это он утопал в своих фобиях, когда минхо бесконечно пытался если не вытащить, то хотя бы держать его за руку в нужные моменты.
это он сам навсегда оставил чагию задыхаться, потому что теперь знал — её вырастил минхо глубоко в его душе вместе с чувствами, лёгкостью и свободой.
если бы только он догадался об этом раньше.
чагия больше не приходила к нему. он так сильно по ней скучал. ему было сумасшедше одиноко. он не хотел рвать этим чана и чанбина — они и так умирают от переживаний за него. он был мастером в заталкивании своих чувств поглубже.
одна беда — всё всегда было написано на его лице.
это был последний осенний рассвет. хан джисон тянул к облакам руки, и кожу били капли дождя, застывая на щеках вместе со слезами. ему было так хорошо, как бывает человеку со сломанными ребрами, когда ему вводят морфин. мгновение тишины и осознания. главное — не отводить взгляд, чтобы не возвращаться в реальность.
он твёрдо решил — с него хватит. его разрывало от усиливающейся с каждым рассветом любви — поэтому он ненавидел рассветы. ему казалось, прыгни он сейчас, он взлетит и растворится туманом, и вся его любовь будет кружить вокруг земли, больше не запертая в этом прожженном больном сердце.
он так любил, что ему на секунду стало жаль самого себя.
он хотел не зависеть от человека, которого полюбит, и наконец это получил. но какой ценой? упустить четыре месяца, потому что сам потерялся и совсем забыл, что у других людей жизнь не останавливается? никто не станет его ждать. все выдохнут, смирятся и пойдут дальше жить свои жизни.
почему для того, чтобы понять что-то невероятно важное, нужно обязательно потерять всё?
***
минхо был самым неэмпатичным в команде. его шутки часто били по больному, а действия были неуместными. чаще всего его ничего из этого не волновало, но джисон почему-то очень бесился. забавно, вспоминал старший, с ханом он был особенно внимателен с первых дней. это хан приручил минхо, а не наоборот. второй был яркой, разрушительной вспышкой, которая могла убить все вокруг, и порой было ощущение, будто вселенная специально создала для ли джисона, чтобы его мягкая магия успокаивала вечно голодную бурю. да, минхо действительно слабо контролировал себя, если дело касалось злости и радости. зато он научился никогда не грустить при других. он позволял себе это только с семьёй, кошками и, конечно, джисоном. минхо знал, что любовь всегда тянет вниз. он был научен никогда не любить — мамой, книжками и девчонками, которые по нему страдали. а джисон был чистым ангелом, в которого минхо равнодушно вонзил кинжал. его кровь залила минхо душу, и теперь он стоял на балконе этажом выше джисоновой комнаты и вспоминал, как младший благодарно принимал всю боль, которую он по неосторожности причинял своими острыми когтями. ему всего лишь нужно было быть чуть настойчивее, а он струсил и сорвался. какой же ты мудак, ли минхо. что теперь будет с ними? игры на публику сведут их с ума, а фанаты разорвут все теперь уже холодные кадры их с джисоном публичной жизни. если они перестанут строить из себя счастливых соулмейтов, настанет конец всему. они так вжились в свои счастливые роли, что забыли, каково будет, когда один из них привяжется настолько, что не сможет отпустить. и никто из них не задумывался над вариантом, где отпускать не придётся. они тянули друг друга вниз, заземляли от кошмаров, лечили друг другу раны. и минхо упустил, что есть вещи, которые нельзя вылечить. точнее, он решил осознанно об этом просто не вспоминать. мерзко. у прошлого минхо — родительская поддержка, опыт и всеобщее обожание. у прошлого джисона — неверие семьи, несколько переломных переездов и тотальное одиночество. твою мать, если бы не чудовищная сила джисона, минхо всё-таки его бы сломал. самоненависть разъедала.***
последующие пару недель мемберы сторонились минхо, обходили его за километры. чан бросил попытки успокоить его: слишком устал, да и теперь ничего не помогало. он очень грузился, и если бы не остальные, которым пришлось доступно объяснять очень упертому лидеру, что не все чужие проблемы автоматически становятся его проблемами, он бы точно ебнул себя головой о стену. минхо стало слишком много. он кричал в два раза больше, чем раньше. был слишком активен. а чёрных шуток набрался целый мешок. и некому было его успокоить. у них только закончился концерт, и чанбин, весь в блестках и мишуре, резал взглядом кошачью морду за то, что та снова проспойлерила движения хореографии, до которой как минимум ещё полгода, если не год. — тебя просил не только чан, тебя просили все, минхо. это мелочь и пустяк в твоей голове, а для нас — трагедия. ты ведёшь себя как мудак. а минхо было похуй. он решил сгореть, да и терять ему больше нечего. он все растратил. острая ухмылка исказила его утонченное красивое лицо. — блять, если ты сейчас же не перестанешь, я втащу тебе туда, где никто не увидит, и мне за это даже ничего не будет. ты заебал меня, ты у всей команды сидишь в глотке, нам постоянно приходится выкручиваться из-за твоих приколов. — так чего ждёшь, чанбин-щи? если ты настолько неженка, что мои безобидные шутки ранили твою хрупкую душу, у меня для тебя плохие новости. можешь пойти поплакаться своей принцессе, на которую ты пускаешь слюни. земля сгорала. чанбин переломал минхо несколько костей и вставил их обратно. жаль, что только у себя в голове. минхо не дурак, он знал, кого провоцировать. и бинни был из тех, кого не нужно долго уговаривать. он сорвался с места, взял минхо за ворот — стоять. они настолько увлеклись шипением друг на друга, что не заметили третьего лишнего за поворотом. оба были уверены, что одни в комнате. — не делай того, о чем пожалеешь, чанбин-ён. — какого черта ты тут забыл? — я люблю побыть один после шумных вечеринок. — чанбин, отпусти меня, мать твою. бинни, вспоминая о своём интересном занятии, отталкивает минхо и хрустит костяшками. — тебе повезло сегодня, скажи спасибо своему спасителю, но если ты ещё раз выкинешь такую хуйню, я не ручаюсь за себя. они втроём знали, что минхо выкинет. и не раз. просто сейчас были тяжёлые времена. — какого черта? мы столько лет существуем вместе, но тебе нужно заполнить собой все и отравить. тебе всё мало? почему ты такой эгоист? за что ты себя так любишь? — конечно, джисон прекрасно знал, за что минхо себя так ненавидит. — хани... — не зови меня так. — хани — что? минхо останавливает его у двери, когда джисон тянется за ручкой, и точка невозврата почти пройдена. он хватает свое сокровище за руку, и все расцветает. — вернись ко мне, пожалуйста, вернись ко мне. хан застывает спиной к старшему. ребра колет, глаза начинают гореть. он выходит, не оборачиваясь, и закрывает за собой дверь.***
в ту ночь хан остаётся один в общей комнате. ему не хочется чувствовать чужую душу под боком, весь вечер он пытается ухватиться за строчки в своей голове и не выглядеть жалким для самого себя. он оставляет два наброска и слишком много думает. они не выживут в этой разрушительной точке. они любят друг друга на концертах и избегают в обычной жизни, насколько это возможно. когда ли тянется к джисону, второй делает вид, что он тупой и ну вот вообще не видит ни рук, ни взглядов. как будто у него все хорошо. как будто ему не нужно говорить, чувствовать и что-то решать. джисон лежит на диване с любимым блокнотом и вспоминает, как минхо учил его танцевать вальс. несмотря на попытки младшего быть суровее, больше и агрессивнее, даже когда он читает реп перед сотней тысяч людей, носки его ног все равно смотрят друг на друга, и мемберы находят это милой особенностью, а минхо сдерживается каждый раз, чтобы не потрепать его по макушке при всех. а тогда минхо был слишком близко, и это не было похоже на шутку. как и день в рождество, когда он поцеловал джисона в шею. таких моментов было совсем немного, но они отпечатались — хан знал — в памяти обоих на всю жизнь. джисон был слишком чувствительным по жизни, а минхо не чувствовал почти ничего. по крайней мере, другим так казалось. но в тот день, когда пальцы хана лежали на сердце ли, а рука старшего сжимала джисонову талию так чудовищно правильно, у них было одно чувство на двоих. чувство, которое они никогда не обсуждали, и вряд ли теперь когда-нибудь обсудят. они были не в тех условиях, чтобы иметь возможность друг друга отпустить. они пытались что-то менять, искать возможности и выходы, как улизнуть из этого чувства, но в итоге пришли к раздирающей боли, недосказанности и невыносимой тоске, которая, к слову, теперь тоже была на двоих. джисон простил и смирился на следующий день после разбитой кружки хенджина. они не должны были друг другу ничего, ни о чём не договаривались, ничего не обсуждали, но хану все равно было до одури больно. он знал, почему, теперь знал, — обманывать себя за свою жизнь он научился, как никто другой. но гордость царапала грудь, а страхи из-за прошлого минхо и настоящего джисона раскалывали голову. минхо сходил с ума, потому что джисон далеко. это видели все, но терпели, — ведь джисон всегда возвращается к минхо. ведь минхо всегда возвращается к джисону.***
минхо находит его тревожно спящим посредине комнаты с раскрытым блокнотом и включённой лампой. джисон всегда спит как убитый, и старший не боится его разбудить, только смотрит слезно на его приоткрытые губы, хмурые брови и мягкие растрепанные волосы и безумно скучает. аккуратно забирает блокнот, накрывает джисона пледом и садится на пол у его ног. вспоминает о блокноте у себя в руках и секунду думает, стоит ли его читать. это неправильно, но пока джисон не может запомнить названия песен минхо, тот знает все сольники хана почти наизусть. минхо читает небрежно оставленные на бумаге буквы, и в который раз за день всё встаёт на места.
