Bury Me Alive

      Джинни стоит напротив дома очередной жертвы. Тусклое небо, хоть по прогнозу погоды дождя не предвиделось, она немного вздрагивает, ощущая холодок, бегущий по спине. Не хотелось сегодня смотреть на труп, она устала от этой игры, которую вел один психованный придурок. «Все люди смертны» — думала Уизли, напоминая себе о невозможности уберечь людей от ублюдков, которые отнимали бесценный дар, такой, как жизнь. Она спрашивала себя не один раз, зачем настояла на своем участии в этом деле, но внутренний голос ничего не отвечал, продолжая тянуть молчание за ниточку, изводя её. Джинни окидывает взглядом дом, на первый взгляд совершенно обычный, ничем не примечательный двухэтажный домишко в спальном районе, ещё и находится на самой тихой улочке, на которой совершенно ничего и никогда не происходит. Наверное, исключением можно считать задержку посылок из интернет-магазинов. Дом чем-то напоминает кукольный, или жилище сестер Галливелл: черная черепица, персиковый фасад, гибискус рядом с серыми оконными рамами. Здесь жила писательница детективных романов, милая девушка, по словам соседей, которая не сделала ничего плохого. Джинни ощутила мурашки на коже, она устала от этого беспредела, но, по словам криминалистов, никаких улик снова не было. Удивляться нечему. Всё по законам жанра. Немного поразмыслив, девушка одела белый защитный костюм, шуршание которого напоминало смятую бумагу. Спрятав огненные волосы под капюшон, а нос под маской, глаза под прозрачными лабораторными очками, что плотно прилегали к лицу, она вошла в дом. В бахилах легко можно было потерять координацию на скользкой темной плитке в коридоре, но Уизли, натянув перчатки на руки, ухватилась за обои. Она снова не спала целую ночь, отдав сон в жертву размышлениям.              Войдя в гостиную, где и нашли писательницу, Джинни присматривалась к позе лотоса, в которой сидела жертва. Снова глаза за нервы свисали на лице, а глотка ровно перерезана. Что ж, в жизни каждого должна присутствовать стабильность, и убийца выбрал такую. Она свободно могла бы поспорить, что он подражал Донне, только вот от новоорлеанского мясника-свиживателя ничего не было слышно, кроме последнего яркого убийства на Хэллоуин в церкви. Бедный священник повесился не сам. Уизли была больше, чем уверена: ему помогли покончить с собой. Сквозь маску можно услышать запах заварного крема и гари, жертва, по сведениям, готовила пирожные, только вот вторая партия сгорела. Печально. Ник внимательно осматривал тело, пока Джинни металась мысленно между представлениями, какие мечты она имела перед смертью. Возможно, жертва мечтала выпустить очередной бестселлер? Возможно, у неё был парень и они планировали свадьбу? Впрочем, это уже не важно. Она мертва. Умереть в двадцать три обидно, у девушки отобрали возможность прожить лучшие года своей жизни, вместо них её тело будет гнить в сырой земле, а через несколько лет от него останутся только косточки. Крысы и черви, как и разложение, позаботятся об этом. Порой мир бывает беспощадным, от чего становится не по себе. Джинни прикрывает глаза, вспоминая очередное обещание, данное матери, что она приедет на семейный ужин, но, взяв ко вниманию рабочие моменты, посиделки с семьей откладывались. Снова. Пересилив себя, Уизли подошла к Нику, который не обратил на неё по началу никакого внимания, но спустя мгновение поднял голову и прищурился.              — Этот заварной крем и запах свежей выпечки не дает мне нормально работать, — скривив губами, говорит Ник, словно тело девушки — это обычные пустяки, которые совершенно ничего не значат. Его волнует только чувство голода. Прекрасно, он снова в своем репертуаре. Наверное, если бы ему сказали выбирать: работа или еда, он бы выбрал еду, не задумываясь. — Надеюсь, ты решила поработать, а не просто посмотреть. — его слова звучат язвительно, она может ощутить осуждение напарника на своей коже покалыванием, словно сотни острых иголок вонзаются в кожу, а затем царапают до крови.              — Ты говоришь так, будто бы я не работаю… — хрипло отвечает она. Они с Ником никогда толком не ладили, говорили исключительно по делу и ни словом больше, но за время совместной работы между ними мог бы возникнуть неплохой тандем, жаль, что этого так и не произошло. Джинни облизывает губы, всегда так делает, когда нервничает. Хвала всему святому, что под маской этого не видно. Ник снова переводит свое внимание на тело, игнорируя её ответ.              — Уизли, нам нужно найти урода. Или это дело передадут в ФБР, а дальше они выебут нас.              Она знает это. Сама хочет там работать, но без поимки этого серийника у неё будет меньше шансов на место агента, да и не представится возможности написать в Квантико, что вот она — Джинерва Уизли — поймала серийного убийцу. Как всё сложно и запутанно, но ведь они здесь за этим. Чтобы разгадать эту головоломку, а не переживать, через что проходила жертва никому из них не нужна писательница. Джинни делает ещё несколько вдохов и выдохов, берет себя под контроль и начинает искать зацепки…

***

      Гермиона открыла небольшую коробку со сладостями и чаем, очередная посылка от Рона из Финляндии, где он жил последние три года, она отбросила в сторону скотч и начала рассматривать содержимое: небольшая коробка с «Муми троллями» на крышке, нарисованных в новогоднем стиле, внутри пакетики с чаем, как говорил сам Уизли: «Гермиона, это восхитительный чай, который я когда-либо пил, тебе обязательно понравится». Девушка хмыкнула, отдирая маленькие полосочки скотча от крышки. Вскрыв коробку, Грейнджер улыбается, внутри шесть пакетиков с разными вкусами: трюфель шоколад, запеченное яблоко, свежая ваниль и красные ягоды, крем для печенек, бергамот апельсин, ваниль и персик. Гермиона любит чай и особенно обожает внимание от друга, которого давно не видела. Чуть дальше, внутри, лежала небольшая желтая коробочка с конфетами со вкусом имбирных человечков, на лице расплылась улыбка, в жизни не всё было так плохо, и от осознания стало теплее. Она поднимается на ноги, сидеть на полу в гостиной не слишком-то удобно, разложив на столешню все подарки, девушка ставит чайник и берет пакетик со вкусом персика и ванили, кладет в термо-кружку в виде стакана с трубочкой, Гермиона не сильно любила красный с золотым, но эта кружка из Starbucks подкупила сердце.       Девушка вздохнула, только аромат чая наполнил воздух, это не могло не расслаблять, не дарить мгновения спокойствия, которых в последнее время очень не хватало, и единственное что действительно радовало — это отъезд Драко из Портленда. Хотя бы несколько дней можно провести не на пороховой бочке с больным на голову сталкером, но она и сама понимает, что не слишком то здорова, замкнутый порочный круг, друзья! Стоило расслабиться, принять горячий душ, включить фильм или сериал, но у Гермионы возникли иные планы. Она берет свою термо-чашку и идет в спальню, где планирует провести спокойно время с вибратором, без лишних личностей, поднимаясь по лестнице, Гермиона щуритчя, рассматривая небольшую щель в стене, которой раньше не было, подойдя ближе, девушка видит слабую несостыковку между краской, но она настолько незначительная, что не стоит внимания. Грейнджер входит в комнату, прикрывая дверь, но не закрывает до конца. Пройдя к тумбочке рядом с кроватью, она ставит кружку и открывает ящик, доставая оттуда красный вибратор со стимуляцией клитора, Гермиона кладет его на кровать и снимает с себя одежду, оставаясь в нижнем белье. Уложившись на матрас, что прогнулся под весом, она крутит в руках вибратор, думая о правильности подобного решения, внутри что-то сжимается, но желание вернуть в свою рутину секс берет вверх.       В помещении полумрак, она сглатывает, мурашки танцуют по коже свои пируэты, а сердце волнительно трепещет в груди. Гермиона окидывает взглядом комнату, словно пытается убедиться, что находиться одна: на комоде лежит несколько книг, рядом свечи, которые давно не пользуются востребованностью, кажется, они утратили ту магическую способность расслаблять, иронично получается только одно, Драко решил поставить зеркало перед кроватью, конечно же, не спросив её мнения. Гермиона смотрит в отражение, нет ничего столь интимного, как доставлять себе удовольствие наблюдая за каждым действием, собственно и к самому половому акту это относилось. Она прекрасно помнила их эксперименты с Регулусом: сливки, размазанные по её телу и его язык, проникающий везде, они практиковали много всего и секс на против зеркала входил в этот список, она помнит всё до мельчайших подробностей, будто близость была несколько минут назад. Делая глубокий вдох, Грейнджер снимает трусики, отбрасывает их в сторону. Она же в доме одна? Гермиона потянулась за смазкой, которая милостиво находилась в том же ящике, что снова пришлось открыть. Почему для обыкновенной мастурбации нужно проделать слишком много, по мнению девушки, телодвижений? Интересно, если здесь был бы Драко, что бы он сделал? Она могла только размышлять над этим, но проверять в реальности желания не было.       Проделав все манипуляции, включив вибратор, Гермиона прерывисто вздыхает, стоит игрушке проникнуть внутрь, а стимулятору коснуться клитора. Приятная пульсация прошлась по телу, мышцы живота чуть расслабились, пытаясь получать удовольствие, девушка сжала между пальцев свободной руки сосок, немного время от времени оттягивая его, другой же рукой она двигала вибратором, дыхание участилось, соски затвердели, а тело выгнулось. Типичная её реакция на мастурбацию. Раньше Грейнджер делала подобное перед Регулусом, у них были свои предпочтения в неким наблюдении друг за другом, тридцать минут Блэк мог продержаться, но дальше все игрушки летели в разные стороны, и он заменял их. Удачно заменял. Гермиона прикрывает глаза, вдыхая воздух через рот, она слышала слабое жужжание вибратора, ощущала кончиками пальцев свою влагу, казалось, ничего не может нарушить столь хрупкое равновесие между оргазмом и реальностью, она погружалась в это всё больше, мышцы живота напряглись и через секунду блаженство в некой мере разольется по телу, но…       Скрип.       Скрип, на который она не обратила внимание, Гермиона не расслышала, слишком настроилась на свою волну, не желая возвращаться в реальность, приоткрыв глаза… Дыхание перехватило, дрожь пронзила тело, словно пятнадцать пуль. Ей было плевать в каком положении сейчас находилась, это не важно. Важно другое…что здесь делает Драко? Ох, да. Его ухмылку Гермиона различит из тысячи, противный оскал, что слишком тошнотворно отзывался в теле, она осторожно вынимает из себя вибратор, выключает и откладывает в сторону, руки дрожат, но Гермиона не разрывает зрительного контакта с Драко, они смотрят друг на друга, будто каждый пытается понять, что будет делать другой. Терять было нечего: он и так выдел её в душе, поэтому за обнажённость Гермиона не переживает, скорее пугается странному взгляду: собственническому, от которого сводило живот не в приятных спазмах, а от ужаса. Прекрасно. Малфой сделал всего два шага, чтобы оказаться рядом с ней, бесцеремонно лег рядом, единственное, что и правда было ошибкой, совершенной Гермионой —это не закрытая на ключ дверь и то, что она заняла середину кровати. Хотя разве его бы подобное остановило? Нет. «Я знала, что ты придёшь…это было крайне очевидно, но всё же я, как дура, надеялась на твою честность, Драко. Хотя, возможно, оно и к лучшему? Возможно, ничего ужасного не произойдет?» — мысленно спрашивала себя Гермиона, смотря в серые глаза, что, казалось, помутились от желания что-то сделать. Что-то чем потом не следовало гордиться.       — Мне самому взять вибратор или сама будешь умничкой? — тихо спрашивает он. Гермиона отчетливо слышит удары своего сердца о ребра, ком возник в горле. Лжец… какой же он лжец! Говорил, что не тронет, а сам заставляет её самой давать ему чертову игрушку. Лучше вибратор, чем его поганый член. Грейнджер дрожа неуверенно берет и передает Драко вещь, ложиться обратно на кровать, понимая, что ей не уйти.       Лучше зажмуриться и на добровольной основе пережить эту пытку, чем терпеть возможные избиения или чего похуже: пулю в голове. Слезы стекают по щекам, но она продолжает лежать и содрогаться от каждого прикосновения, они ощущаются не как что-то приятное, они ощущаются словно жестокое избиение, которое длится уже несколько часов, хотя прошло всего пара незначительных секунд. Драко проводит кончиками пальцев по груди, рисуя силуэт, он получает максимальное удовольствие от подобного, улыбка не исчезает с лица. Гробовщик в нем ликует. Блядство. Малфой готов хоть сейчас снять штаны и не думая о возможных последствиях трахнуть её, подобно шлюхе, которая не заслужила ни капельки ласки и уважительного отношения, но он сдерживает себя. Не знаю, почему, но задерживается. Кажется, Гробовщик не получит удовольствия от обычного, даже типичного изнасилования, ему нужно шоу, в котором он будет главным и только ему решать, когда закончиться подобное сверхнасилие. Драко прижимается лбом к её виску и мягко шепчет: «тише, маленькая Птичка, тебе не будет больно. Не стоит боятся. Всё пройдет хорошо». Конечно, чего ей бояться? Всё же очень хорошо! Она не лежит перепуганная в слезах, задыхаясь от страха и отвращения к своему безвыходному положению. Нет. Гермиона же страстно хочет, чтобы её изнасиловали. Идиот…       — Драко… — заикаясь, говорит она. — Пожалуйста, не надо… Умоляю, перестань… Мне страшно.       Но он её не слышит, словно утонул в своей тишине, которая поглощала каждую клеточку сознания. Гермиона для него наркотик, сладкий наркотик, что убивает всё возможное здравомыслие. Драко целует Птичку в щеку, рукой спускается ниже к сжатым ногам и, приложив силу, проникает ниже. Завтра там явно останутся синяки, но кого это волнует? Грейнджер? О да, она точно пострадает от каждого взгляда на отметины на теле, которые будут напоминать об изнасиловании. Малфою же совершенно не интересно, через что придётся пройти девушке, для него важно удовлетворить самого себя. Теперь она может рассчитывать только на себя, все травмирующие моменты жизни собрались в этой темной комнате в ожидании страшного суда, они внимательно смотрят на неё, пытаясь распознать каждый всхлип, который раньше Гермиона пережила. В этой темной комнате они исключительно вдвоем: Птичка со своим палачом. Гермиона чувствует, как холодный палец скользит между складок, живот сводит, а дыхание замирает, она медленно умирает. Он скользит по клитору, собирая влагу, и самое страшное только впереди… «Драко не насильник» — говорила Грейнджер себе, но на деле всё оказалось иначе. Чудовище! Он — блядское чудовище! Гермиона прикусывает нижнюю губу до крови, слёзы застилают глаза, она ничего не видит, грудь пронзает резкая боль, которая следует по пятам за ней всю чертову жизнь.       Никто не знает, да и она не показывает свою хрупкую сторону. Её настоящую можно увидеть только во время приступов, всё остальное время Гермиона всячески пытается скрыть каждый недостаток, но хрупкое равновесие нарушено, разрушено на сотни маленьких осколков. Кровь стекает по губе, плавно окрашивая подбородок. Красная краска смешивается с водой… Осталось мало времени. Гермиона бы хотела быть идеальной, нетронутой, как безоблачное небо, но шрамы на теле и травмирующее прошлое изуродовало её. Хочется быть сильной против истории жизни, но у каждого механизма есть свои изъяны, и судьба подарила ей их достаточно много.       Крик.       Палец проникает внутрь.       Боль.       Она готова орать «прекрати!», «перестань!», но вместо слов девушка кричит. Больше ничего ей не подвластно. Гермиона закидывает голову назад, выгибается, но ужас, сковавший тело, не позволяет вырываться. Он плавно двигается в ней, что-то шепчет на ухо, но она не слышит. Драко добавляет второй палец, от чего становиться больнее. Движения становятся быстрее, жёстче. Гермиона чувствует соль слёз и крови, мир плавно рушится, а желание. чтобы это прекратилось, заостряется в груди до предела. Ей не хватает воздуха. Голос охрип. Птичка находит силы схватиться за его руку, попытаться остановить Малфоя всё же стоит, но от этого улыбка на лице Гробовщика становиться шире, он утратил контроль над собой, позволил монстру взять вверх. Так трещат кости, так они ломаются, так осколки жизни разбиваются. Это так вводит в заблуждение, предположение, о страхе внутри, где её приветствует собственная боль. В этой темной комнате будет похоронена их не начавшаяся любовь, мечты и желания, они крайне ненадежны, словно тени во время яркого солнца. Драко наблюдает за ней, за каждой слезинкой, наслаждается каждым вскриком. Они падают всё ниже. На самое дно. Гермиона заставляет себя дышать, глотать жадно воздух, прекращая кричать. Карамельные глаза смотрят на своего насильника, который пытается что-то снова сказать, но она совершенно не понимает, о чем говорят его губы. Драко выходит из неё.       Мимолетное облегчение.       Пустота.       Страх.       Гермиона скручивается калачиком, обхватывает ноги руками и тихо продолжает плакать, молясь небесам, чтобы он ушел из её и без того искалеченной жизни, но Драко не собирается уходить… Она не знает, сколько проходит времени, прежде чем Малфой разворачивает её к себе. Каждое прикосновение оставляет на коже отвратительный зуд, от чего девушка вздрагивает, нервно дышит и пытается представить, что всё происходит не с ней. С кем-то другим. Да, с другой Гермионой, которая не может за себя постоять. Драко целует плечо, нежно проводит влажными пальцами по бедру. Мерзость. Господи, как же она хочет умереть. Умереть, чтобы больше никогда не чувствовать подобного, не переживать и не думать об этом, но жизнь продолжала нестись в ад с бешенной скоростью. Вчера ей снилось, что у неё есть всё, чего только можно желать… Снилось, что она может летать. Гермиона шагнула с моста, Золотые ворота, никто не заплакал, никто даже не заметил. У неё есть мечта: умереть в одиночестве, не ощущая боли и пустоты, только спокойствие, которое обнимет сломанное тело, подарит счастье душе. Однажды Гермиона уедет в Сан-Франциско, остановится на мосте, поднимется на самый верх и спрыгнет, представляя, что умеет летать. Она станет настоящей птичкой, которая смогла улететь от своего палача. Драко говорил ей: «пока я с тобой, никто не обидит тебя, ты можешь доверять мне, я не стану лгать тебе», но он обидел, солгал, надругался над доверием и выплюнул её, подобно пожеванной жвачке.       «Я пытаюсь снова закричать, но моя голова находится под водой, — думает она. — Я слабачка, не смогла справиться с ним. Как же больно… внизу живота всё горит, а слезы льются рекой. У меня были мечты, было будущее, а теперь — ничего…» Жизнь превратилась в кошмар. Длинный ночной кошмар, только от него не проснуться, он сопровождает её постоянно. Он с ней навсегда. Реальность искажается, она моргает несколько раз, не понимая, что происходит. Драко рядом нет… Гермиона совершенно одна. Не далеко на кровати лежит вибратор, а Гробовщика нет. Это случилось снова. Она вытирает глаза, внимательно осматривается, но ничего не случилось. Это галлюцинация… Грейнджер не знает, находится ли в реальности или игра разума продолжается?       Гермиона спускается по лестнице, держась за стены и поручень, перед глазами пелена. С каждой ступенькой сердце колотиться всё быстрее, кажется, оно готово выпрыгнуть с костяной клетки, только вот шансов сделать подобное живым крайне мало. Она в тумане добирается на кухню. За время, прожитое в этом доме, девушка привыкла к расположению вещей, ей не составляло труда найти интуитивно нужную вещь, поэтому добравшись к нужному ящику, разглядев ту осколками зрения, Грейнджер достает небольшой нож, сама не понимая зачем. Глубокий вдох, затем выдох. Гермиона подходит к стенке и медленно опускается по ней на пол, смотря в одну точку, словно она могла что-либо увидеть.       Секунда.       Порез.       Боль.       Кровь.       Рана не сильно глубокая, зашивать не придётся, но эффект от неё молниеносный. Горячая кровь стекает как во внутреннюю сторону бедра, так и на внешнюю. Гермиона морщится, но не кричит от боли. Она привыкла. Сцепив челюсть, девушка набирает носом воздух, а затем продолжает резать сама себя, чтобы точно удостовериться, где реальность, а где галлюцинация. Грейнджер не слышит криков, доносящихся со стороны двери, она просто наносит себе ранения со слезами на глазах и пустым взглядом. Драко подбегает к ней и вырывает из её рук нож. Гермиона, плача, закрывает лицо. Она смогла прийти в себя. Все ноги в крови. Она снова это сделала. Снова нанесла себе вред. Шок отпечатался на лице гримасой, словно со всей силы кто-то окунул его в жидкий бетон, одарив тем самым маской чистого неповторимого шока. Драко садится около неё, мысленно уговаривая себя не начать кричать.       — Посмотри на меня! — его голос дрожит, пока он кричит. Не получилось с контролем. Драко рассовывает руки Гермионы, обхватывает её лицо, заставляя смотреть на себя. — Что ты, блядь, делаешь?! Ты с ума сошла?! — злость закипает в нем, но ужаса от этой картины значительно больше, ему нужно убедиться, что с ней всё будет хорошо. Грейнджер плачет в истерике, грудь вздымается вверх, а воздуха катастрофически не хватает. — Всё хорошо, — натянуто говорит Драко, смотря на неё. Черт. Он оставил её всего на сутки одну. Если бы она умирала, он бы не смог себе простить. Не смог бы её отпустить.       — Драко?.. — прерывисто говорит Гермиона, через секунду обнимая его. Холодная куртка и сырой запах улицы явно после дождя отрезвляет, она вжимается в шею, вдыхая запах хвои и земли, руки колит от прохлады, но сейчас это идет на пользу. Ей так страшно без него.       — Всё хорошо, — прижимая её сильнее к себе, говорит Малфой. Они оба готовы застыть так, но кровь льется из мышц бедер. Её следует остановить, а раны обработать, но единственное что он может делать — это обнимать свою Птичку, дышать запахом окровавленного граната и думать, что могло бы быть, если бы он не пришел раньше…       По началу их связь казалась Драко обычной игрой в «кошки мышки», но время шло, он привязывался и часто думал перед сном о ней, приходил к дому, позволял себе наблюдать за столь прекрасным созданием, представлять их первую близость, каждую деталь. Наверное, если бы Гермиона умерла, ему было бы проще, значительно проще жить своей жизнью, не думать о ней и не пытаться подавлять себя. Казалось, всё до чёртиков просто: взять обхватить шею руками и задушить или свернуть. Проблема решена, но чем дальше эта одержимость заходила, тем больше проблем возникало. Малфой — не человек, который готов подавлять себя вечно, он свободолюбивый ублюдок, которому нужно ощущать власть в своих руках, чтобы чувствовать себя живым. Порой подобные желания приводили не к самым хорошим последствиям, но ему всегда было наплевать. Драко гладит её по спине, успокаивает и ненавидит себя за столь идиотскую слабость. Черт. Он не должен бороться с собой ради девчонки, которая обязана стать игрушкой. Нужно избавиться от неё. Чем быстрее — тем лучше! Вместо убийства Гермионы Малфой отстраняется от неё, ещё раз заглядывает в карамельные глаза, переполненные ужасом и болью… У него когда-то были такие же глаза, но он смог побороть прошлое, а она не могла.       — Гермиона, — мягко, насколько это возможно говорит Драко, обхватив её лицо руками. Признаться честно, ему всё равно на то, что она видела, или что стало причиной этой слабой попытки суицида, он лишь хочет привести Птичку в прилежный вид, тогда она более эстетично привлекательная. — Нужно обработать раны, — на лице девушки мелькает тень ужаса. Гермиона знает, что подобное принесет крайне неприятные ощущения, но спорить с ним сейчас сил нет. — Не смотри в низ, смотри только на меня. — это можно перевести примерно так: не стоит смотреть на свои увечья, смотри, как я делаю тебе больно! Хоть боль во имя здоровья и благое дело, но всё же боль останется болью. Она кивает, выбора особого нет. Рано или поздно придётся это сделать, так чего тянуть?       Драко поднимается на ноги, уходит в сторону входной двери и через минуту возвращается с аптечкой. Смотря на внешний вид затертой когда-то белой коробки, можно смело сказать — пользовались ею часто. Гермиона успела чуть успокоиться, нарушив главную просьбу не смотреть на раны, которые превратили ляжки в настоящее сито, только не такое уж дырявое. Она никогда ранее не прибегала к физической боли, чтоб победить галлюцинацию, нельзя было сказать с уверенностью, что она не попытается повторить, но некоторые выводы всё же будут сделаны. Не факт, что здравые, но и никто не гарантирует, что плохие. Драко садится рядом, ставя аптечку перед собой, доставая из неё все нужные средства. Он посматривает на Птичку, что всё ещё содрогается от истерики, довольно предсказуемое поведение человеческого организма после стресса. Гробовщик выливает антисептическое средство на открытую рану, вызывая у Гермионы вскрик и резкую боль, она жмурится в попытке спастись, но последующие действия не дают сосредоточиться. Через несколько минут всё заканчивается, Грейнджер прибывает в собственном трансе, не замечая ничего вокруг себя.       Драко переносит её в комнату, сдерживая дрожь в руках. Сердце бьется в ритме страха, он совершенно растерян, не понимает, как действовать дальше. Остается лишь уложить Птичку в кроватку и мирно размышлять об будущем, которого у них нет. У них нет ничего. Несколько встреч, дрочка на фотки и на спящую девушку, поездка в Новый Орлеан и на этом всё. Драко не привык к подобному, ему нужен порядок, контроль во всем, а не хаос ввиде девушки, что отчаянно пытается встретиться с создателем или навредить себе. Это он должен делать! Он должен вредить ей, смотреть на её слезы и крики, пугать изводить, но вместо этого Малфой работает типичным спасателем на тонущем Титанике, у которого нет шанс доплыть до Нью-Йорка. Драко подождет… дождется финальной точки невозврата, и тогда сделает свой ход.

***

Новый Орлеан. Французский квартал.       Он сидит в кресле, вытянув ноги в перед, сложив руки на груди, рассматривая детали скучного интерьера: абстрактные вазы золотого цвета на фоне серых унылых стен смотрелись чуть выигрышней, чем красный ковер, лежащий под ногами; черные кожаные кресла неприятно шуршали от движений, поэтому он пытался не двигаться. Парень приходил на консультации каждый месяц, стабильно, хоть подобные встречи вызывали отвращение только при одном осознании прошлого, которое не давало спокойно жить. Тео хмыкает, всматриваясь в серые глаза своего психолога, которая, как всегда, одела строгую темно-синюю юбку карандаш, что обтягивала бедра, делая их более выразительными, но персиковая блузка явно ей не шла.       — Что ты почувствовал, когда впервые убил? — с этого вопроса начиналась каждая терапия, словно ответ когда-нибудь измениться, но время шло и он не менялся. Тео поджал губы, вспоминая ту ночь, то необузданное желание, овладевшее телом и разумом, но само убийство скрывалось в глубинах сознания. Он садиться ровно и тянется к пачке сигарет, лежащих на столике рядом с креслом. Взяв одну сигарету, закурив, парень продолжает заставлять себя вспомнить все детали.       — Когда я убил впервые, что я почувствовал? — хмурясь, переспрашивает Тео, делая затяжку сигареты. Дым окружает парня, в сознание всплывает первое убийство, ухмылка возникает в ту же секунду. — Удовольствие. Мне понравилось.       Он вспомнил холодную атмосферу Нотт-Мэнора, мрачные тени, блуждающие коридорами, жуткие картины родственников, висящие на уродливых зеленых обоях с серебряными узорами, пол, устеленный коричневым длинным ковром, темные дубовые двери в каждую комнату, через которые сложно было услышать любые крики, не важное, какие они будут: страсти, боли, ужасы. Ему всего пятнадцать, голубая пижама с белыми полосками крайне неудобная, в руках свеча, ведь папаша запрещал включать свет или пользоваться фонариком, Тео заглядывает в приоткрытую щель двери, наблюдает за очередной изменой своего биологического отца, который никогда не был верен матери, хоть парень всегда понимал почему. Такой алкоголичке сложно сохранять верность. Злость закипает в груди, растекается по телу вместе с кровью, адреналин бьет в голову, и он срывается с места, бежит по длинному коридору, что всегда вселял страх своими жуткими уродливыми картинами, но сейчас ничего не важно, важна месть за все годы издевательств и избиений. Тео добегает к кабинету отца, который, к счастью, не заперт, поворачивает ручку и дверь легко подаётся, войдя внутрь, парень ищет глазами семейную реликвию, серебряный кинжал с фиолетовым самородком на рукояти, его всегда завораживало это оружие, в нем ощущалась сила и мощь. Схватив из подставки на камине кинжал, Тео вышел из кабинета и направился в сторону нужной комнаты, крепко сжимая в правой руке оружие, с полной решимостью в зеленых глаза, кажется, они горели, словно пламя в Аду.       Он — странный человек, невидим, как монстр и однажды люди поймут смысл его жизни, когда-нибудь, но только не сейчас. Тео сглатывает образовавшийся в горле ком, мелкая дрожь от воспоминания пронзает тело, ему бы не хотелось снова вспоминать этот ужас. Не хотелось бы никогда больше вспоминать свое детство, которого у него толком и не было. Он совершенно подавлен всеми событиями, которые привели к печальным последствиям. Да, Нотт испытал удовольствие от убийства. От первого убийства. Правда, это было удовольствие не от самого процесса отнятия жизни, скорее от самого факта: он убил тирана-отца, что отравлял ему жизнь с самого рождения. Если бы у него был шанс что-то изменить — он бы не стал, повторил всё снова, дабы спасти Дафну от этого ублюдка. Порой Тео вспоминает каждый момент избиения маленькой Дафны, которая ничем не заслужила такого обращения к себе. Он переводит взгляд на своего психолога, в котором Нотт на все сто уверен.       — Теодор, с тобой всё хорошо? — обеспокоенно спрашивает психолог, которая каждый сеанс волновалась за свою жизнь. Знаете, когда ты принимаешь у себя на сеанс серийного убийцу, который свежует людей, тебе становиться страшно за свою жизнь. Даже очень! — Ты выглядишь встревоженным, готов поговорить об этом?       — Да, — задумчиво кивает он. — Я ощущаю себя потерянным. Это происходит каждый раз, когда я погружаюсь в воспоминания из прошлого.       — Ты не говорил раньше о своем детстве, почему решил заговорить о нем сейчас? — Тео поднимает вопросительно бровь. И правда, почему? Ответа он не знал, но знал точно, что хочет завершить этот сеанс, и побыстрее. Да, убегать от разговоров о прошлом не стоит, это неправильно, ведь проблема не исчезнет от этого, но и копаться в прошлом не хотелось. Замкнутый порочный круг, господа!       — Не могу знать, но предпочту не говорить об этом. — холодно говорит он, не скрывая своего раздражения. Психолог кивает, делая очередную пометку в своем блокноте. Когда Тео поднялся с места и вышел из кабинета, она смогла вздохнуть с облегчением, но расслабляться было нельзя.       Тео шел к себе домой, отбрасывая каждое воспоминание из прошлого в дальний ящик разума. Он прекрасно знал, что могло помочь от вспышек не нужных воспоминаний, и каждый раз этот способ помогал. Надеюсь, он снова поможет. Дойдя к своему дому, парень не зашел, сел сразу в машину и поехал к себе в штаб-квартиру, где свидания с ним ждала очередная девушка, которой суждено умереть. Он точно знает, что именно хочет сделать и это могут свободно признать одной из самых жестоких смертей в мире, но это ему только по душе. Подъехав к своей штаб-квартире, Тео выбрался с машины немного мокрым, ему почему-то было жарко, осмотревшись по сторонам, он медленно вошел внутрь. Прелесть его логова заключалась в том, что оно находилось за городом в глуши: в лесу на болотах, где обычно не было ни единой души, кроме верных людей и нескольких присланных к нему кошмаров, которым приказано без прикосновенно исполнять его приказы. Чудно, но многолюдно. Псих предпочитал проводить время наедине. Он довольно нетактильная личность, которой нужно много пространства.       Идя длинным коридором, думая о разговоре с психологом, которого ему бы следовало убить, но потом ищи себе нового специалиста, с которым будет сложно договориться о молчании. Мираксес бы получил сердечный приступ, узнав, что Тео посещает сеансы психотерапии, ведь члены династии, хоть и опальные, не должны никому рассказывать о своих ментальных проблемах третьим лицам. Он поворачивает в сторону подвала, где царит стерильность и перфекционизм, которому позавидует Драко, хоть парень и не воспринимал тотальный порядок, частенько говорил Малфою лечить голову от сортировки вещей по цветам и категориям, ведь это явно влияло на друга пагубно, но сам Тео предпочитал порядок в теме убийств. Когда ты отнимаешь жизни, тебе стоит быть осторожным и последовательным, в особенности во время заметания следов и сокрытием улик от типичных блондинистых детективов, которые лезут к тебе из самого Лондона. Какая банальщина. У этого малыша никогда не было фантазии. Наверное, поэтому Тео и натравил на лондонскую принцессу-ужас всех преступников свою «певчую птичку» по имени Телони. Знаете, Тео выстроил идеальный план, в котором не было изъянов, главное — вовремя уклониться от пули с крыльями бабочки. Скажем так, детектив в любом случае проиграл партию ещё в самом начале.       Тео снимает худи и вешает в шкаф, дверь закрывается с ужасным скрипом, её давно следовало смазать, но руки всё никак не доходили. Подвал для убийств не был типичным злачным местом с бетонными стенами и полом, нет, этот подвал походил на миниатюрную лабораторию, где стоят два стола, один стол — с разными ремнями для закрепления жертвы, много света. Холодного. Без капли уюта, света. Тео предпочитал атмосферу «больницы смерти», ему всегда казалось, что это довольно удачная идея, которая поможет собраться, поэтому в своем «кабинете» было прохладно, даже зимой. Нотт переодевается в защитный костюм, он же точно не может быть уверен, не имеет ли жертва различных болячек, такая защита во время убийства, чтобы не оставлять свое ДНК, крайне нужна. Псих смотрит на себя в маленькое зеркальце над раковинной: волосы спрятаны под белый, по своей текстуре напоминающий бумажный пакет, капюшон костюма, который используют криминалисты во время исследования места преступления. Руки облачились в резиновые синие уродские перчатки, а всё потому, что черные закончились, а он хотел косплеить все время этого далматинца. На глазах прозрачные, плотно прилегающие к лицу очки, от чего изумрудные глаза кажутся больше. Он похож на эти милые игрушки с большими глазами и милыми выражениями мордочек, которые продаются во всех супермаркетах. Милота.       Через несколько длинных минут на кресле сидит жертва, а на фоне играет песня Lady Gaga, и один серийный убийца выбирает скальпель, с помощью которого будет снимать с этой милой дамочки кожу. Ох, какая романтика! Девушка напугана, карие глаза утопают в слезах и в уголках умирает надежда на спасение, она очень милая, Тео отметил это в день их знакомства: кудрявые темно-каштановые волосы, собранные в небрежном пучке, воздушное платье в белые цветочки и большие карие глаза. Она была застенчивой, но всё же пошла с ним, это её и убило. Именно то согласие сесть к нему в машину. Глупая, глупая девочка, которая верила в добро и справедливость, оказалась в руках серийного убийцы. Тео садится напротив неё, всматривается в противные глаза, которые напоминают ему отцовские, это вызывает ненависть и тошноту, которая захватывает разум. Он подносит острое лезвие скальпеля ко лбу своей жертвы, улыбаясь. Она бы могла свободно двигаться, но кожаные ремни сковывают любое резкое движение, девчонка что-то шепчет, пытается убедить его остановиться, но вряд ли он согласиться это сделать. Всё потеряно, дорогая. Твоя линия жизни не вошла в поворот. Такое бывает. Псих делает маленький, ровный надрез, она мычит от боли, а алая струйка крови льется к глазу. Чудно. Тео ощущает адреналин и возбуждение бушующие в венах. Черт! Каждый раз, когда он начинал свежевать людей, ему становилось чертовски хорошо. Это, наверное, лучше секса, а Нотт обожает соитие.       Она кричит и этот крик отбивается от стен, разносится коридорами, но ни одна живая душа не прийдет к ней на помощь. Всем плевать на страдания одной глупышки. Тео осторожно, словно ювелир, снимает кожу, пытаясь не повредить ничего лишнего. Кусочек за кусочком. Он прекрасно знает, как ей сейчас больно. Кажется, эта некогда милая девушка переживает пытку огнем или раскалённым металлом, который вливают ей в глотку или сразу вены. Снятие кожи — кропотливый процесс для него, Псих предпочитает делать это неспеша, от чего жертва всегда в десять раз больнее от крыши сносного процесса. Дойдя к шее, девушка готова потерять сознание, но Тео не собирается останавливаться, ему интересно: она умрет от переохлаждения или от нервного шока? Продолжая отделение темной кожи от мышц, Псих не желает отвлекаться на звонящий телефон, но после четвертого звонка, он поднимается с места, вытирает окровавленную перчатку и поднимает трубку, говоря самое раздраженное «да». Лунатик был довольно убедительным, когда сказал ему примчаться к нему в Нью-Йорк, а причину такого неожиданного визита наставник не сообщил, а подобное совершенно не радует!       Тео раздраженно бросает трубку, поворачивается к своей милашке, которая обезображена на всю оставшуюся жизнь, которой у неё нет. У неё больше ничего нет. Он сжимает в руках кинжал, не хочется больше тянуть эту ниточку со свежеванием. Ему хватит минуты, чтобы закончить начатое, он подходит к жертве, с коварной улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. Эта бедная девочка сидит без кожи лица и шеи, одно нажатие на оголённую мышцу и бедняжка заорет от адской агонии и, возможно, потеряет сознание, а возможно, умрет. Что ж, убить её можно пытками, а можно… Да, однозначно, он прикончит эту бедняжку другим способом. Тео садиться перед ней, и одним движением ударяет скальпелем в правый глаз, вызывая нечеловеческий крик жертвы и реку крови. Она кричала до потери голоса, пока он не превратился в чуть слышный хрип, финальным аккордом стало перерезанное горло, как вишенка на тортике…

***

Нью-Йорк. Берег реки Гудзон.       Все твердили, что она была влюблена, но никто не знал, кем она была. Память о ней где-то далеко спрятана, под слоем воды похоронена, небесами прощена. Её палач стоял с букетом лилий, рассматривая цветы в темноте, где жили кошмары своего короля, блуждали по миру, словно всадники апокалипсису, ища очередную жертву. Он выбрал место, из которого идеально видно горящий разными цветами Нью-Йорка, дом, в котором они должны были обрести счастье, но получили лишь шрамы на сердце, кровоточа спустя года. Мужчина со всей силы бросает букет к середине реки, где на дне почивала его маленькая дочь, что так и не смогла родиться, и женщина, которая обязана была оставаться королевой ночи, властительницей твердыни, но стала лишь костями, призраком тех лет счастья и памятью кровавого убийства.       Кто её любил?       Кто не мог её простить?       Кто её убил на последнем свидании?       Кто похоронил её тело на дне этой реки?       Он так и не привык к её отсутствию, не смог простить, не смог отпустить. Она пела ему и в груди зарождалось тепло, голос напоминал об Аде, воспоминания на века останутся темными, а дыхание любимой пробуждало в нем кошмарного демона. Страсти христовые всё ещё горят, этот чертов аромат… Лунатик запомнит его на веки, где-то внутри обрывались цепи, позволяя хотя бы на секунду человеку показать свою руку, дотянуться к каменному сердцу, которое не стучало, кажется, вечность. От такой любви женщин убивают, а потом годами страдают. Как жизнь криминальных ангелов, вычитанная из церковных Евангелий, пересказывали их историю: темную, обезображенную и непокоренную, переписанную, недосказанную, ими самими ещё раз повторенную. Их история странных отношений не имела продолжения, не имела смысла, но стоила того, чтобы о ней говорили. Он прикрывает глаза, вспоминая их последние моменты: кровать, в которой они вместе лежали, кухню, на которой всегда сидели и обсуждали имя будущей принцессы, времена, когда он был человеком… В мыслях возникла картинка:       «Джером вернулся после службы, он не спешил рассказывать о том ужасе, через который пришлось пройти, не хотел травмировать беременную жену ещё больше, она и так настрадалась, пока ждала его в их маленькой квартире, наверное, плакала каждую ночь от того, что Валазки не мог увидеть на УЗИ их дочку. Джером не мог получить так быстро рецепт на нужные транквилизаторы, очередь к психотерапевту бешенная, но внутри горела надежда: приступ не начнется сейчас и его Трис будет в безопасности, но у Богов были совершенно другие планы.       — Льюис! — вскрикивает Лорен. Валазки не отпускает жену, держит на руках, прижимает к себе, вдыхает аромат запеченных яблок в карамели, смеясь от каждого недовольного её взгляда, брошенного на него. — Ты с ума сошел?       Длинные прямые золотистые волосы растрепались с хвостика, карие глаза блестели от счастья, тонкие розоватые губы всё же расплылись в не сильно довольной улыбке, он всматривается в каждую деталь внешности, словно боится забыть. Валазки никогда не сможет себя простить, если с Лорен что-то случиться, для каждого Дьявола положен своей Ангел.       Но ангелы печали всегда наготове …       — Возможно, однажды, я сойду с ума, обрушусь на мир ураганом безумия, но сейчас предпочту держать тебя на руках, мечтать о счастливом совместном будущем. — и каждый раз, когда отпевали их историю, ангелы плакали, ведь знали: у них нет этого будущего, нет ни малейшей возможности быть вместе. У них остались считаные часы…»       Лунатик открывает глаза, ухмыляясь, насколько тогда они были глупыми, наивными влюбленными. Насколько поздно он осознал истину: любовь убивает. Он хмыкает, прекрасно зная, что за спиной стоит Тео, готовясь подойти к нему, сказать несколько банальных фраз, которые нихуя не помогут. Валазки давно не испытывал тех чувств к Лорен Трис, жена больше не значила в его жизни ничего, воспоминания о ней вызывали только жгучую глотку ненависть, злобу за то, что она умерла, ушла и не оставила после себя ничего. Раненное сердце превратилось в камень, руководящееся одержимостью, но не любовью. Он назвал свою снайперскую винтовку в честь покойной «Трис» и с каждым выстрелом в цель, психопат ощущал присутствие той ненависти, что обрушилось на мир ураганом безумия. Тео подходит к Лунатику держа в руках букет лилий, в честь дня рождения покойной королевы.       — Привет, Лорен, — неловко начал Нотт, поджимая губы. — Я тебя не знал, но я знаю твоего мужа, самого лучшего мужика в этом блядском мире. Лорен, с днем рождения! — он бросил на середину реки букет. — Счастья! Здоровья погибшим! — Псих пытался не шутить, но одна невинная шутка вырвалась. Джером опустил голову, смеясь. Лунатик мог бы врезать другу, но что толку? От этого Лорен не воскреснет, и этих слов не услышит. Мертвым не нужны наши сожаления или слёзы, им ничего не нужно. — Я надеюсь, у тебя были веские причины меня затащить в эту дырку, которую ты зовешь домом?       — Слышал о новом серийном убийце? — он говорит это чересчур вызывающе, вопрос так и кричит об конкуренции, но Тео лишь закатывает глаза, ему не интересны дилетанты, у которых нет ничего, кроме жажды убивать, которая рано или поздно пробудит их сверхчеловека, тем самым выдав властям. Эти идиоты не умеют скрываться, а главное: у них нет иммунитета от ФБР. — Я сделал несколько звонков, поговорил с Леоном.       — И что говорит Кеннеди? — вяло интересуется Псих, смотря на водную гладь, в которой плавают два венка. Такая себе композиция.       — Слышал о Гладиаторе?       — Нет, — он поворачивается к Лунатику. — Кто это?       — Покровитель нового серийного идиота. Мои люди узнают о нем больше, нам нужно найти урода первыми. — Джером хочет поиграть в какую-то свою игру, скорее всего очередная «дикая охота», которая обернётся смертью многих.       — Ладно, найдем. — нехотя соглашается Тео, точно зная: ему не избежать участия.

Monster.