Ходящий тропами вдоль ветвей древа Сущего

      Пылал, казалось, даже воздух. От каждого вздоха легкие пекло и скручивало в мучительном спазме, переходившем в надсадный кашель. Гòлоса давно не было, истерзанное горло исторгало лишь задушенные хрипы. Бежать было некуда. Золотисто-алые всполохи танцевали все ближе, целовали доски пола у самых ног, тянулись к рукавам и подолу мантии, пока наконец не вцепились в волосы, будто нетерпеливый любовник. Острая боль неожиданно скользнула по руке — пламя вгрызлось в кожу, впилось в мышцы, жадно лизнуло кость. Он не мог вырваться, не мог пошевелиться, даже когда огонь охватил ноги и грудь, обжигая, скручивая, пожирая тело. Все вокруг побелело, он беззвучно закричал…       Когда Северус — как был взлохмаченный, в пижаме — вбежал в комнату, грохнув о стену дверью, сигнальные чары уже завывали вовсю. Люциус бился на кровати, уставившись расфокусированным полубезумным взглядом единственного глаза в расшитый золотом балдахин. — Минки, держи его.       Испуганная эльфийка, чуть не плача, в очередной раз схватила хозяина за щеки, не давая тому двигать головой, пока сам он вливал в чужой рот успокоительное.       Стоило приступу немного отступить, как та отдернула лапки от лица хозяина и, соскочив на пол, неловко смяла в пальчиках край своей наволочки, с надеждой глядя на него: — Мастер Северус, у господина Люциуса опять жар. — Сам вижу, — огрызнулся Северус, рассматривая результаты диагностики, а после устало выдохнул: — Нужно продержаться еще немного. Уже завтра сюда прибудет мэтр Бовари, он один из лучших целителей Европы, он поможет.       Эти слова, будто мантру, он повторял уже второй день, цепляясь как за последнюю соломинку. Северус давно признал, что один не справится. — Господин Люциус не велел снимать защиту поместья так рано, — тряхнула ушами встревоженная Минки. — «Господин Люциус» уже третьи сутки валяется в лихорадке, которую я не могу сбить! — рявкнул он. — Еще немного, и его душа просто будет отторгнута телом! Какая, нахрен, защита поместья?! — Простите! Простите! — Минки зарыдала и, рухнув на колени, от души приложилась головой об пол. — Прекрати! Лучше иди проверь, как там Добби. Я сам присмотрю за твоим хозяином. Сменишь меня на рассвете.       Минки, так и не поднявшаяся с колен, с хлопком исчезла — удивительно, но домовики Малфоев слушались Северуса беспрекословно, — а он практически упал в придвинутое к постели друга кресло, занимая уже ставший привычным за последние дни пост. Паники давно не было. Та переродилась в тревожное ожидание еще к концу первых суток люцевой магической лихорадки, когда стало ясно, что ни одно зелье не помогает ни привести того в себя, ни полноценно сбить накатывающий время от времени жар. Все, что Северусу оставалось, — это продолжать лечение искалеченной руки, гасить приступы чужих кошмаров и ждать приезда мэтра Бовари. Благо тот почти сразу согласился прибыть, несмотря на расстояние, и пошел навстречу требованию сохранить осмотр и лечение в секрете.       Вернув на место сигнальные чары, Северус призвал из соседней комнаты плед и укутался, планируя тут и вздремнуть. Обычно после припадков Люциус затихал на пару часов, позволяя своим сиделкам немного расслабиться. Он закрыл глаза, привычно проделал очищающие сознание упражнения, насильно избавляя собственный разум от страха потери, бессильной ярости и почти детской обиды, и наконец погрузился в тревожный сон.

*

      За окном немилосердно лило. Воздух даже на вид казался тяжелым, оседая на коже мелкой влажной взвесью, а в легких — ощущением сырости. Но он не роптал, наоборот, к прохладе и легкой зябкости тянуло по неизвестной причине со страшной силой. Не став отказывать себе в подобной малости, он подхватил бутылку вполне приличного, а главное — кем-то предусмотрительно открытого Шато Лафит, подходящий бокал и вышел на крытую террасу, где и устроился на широком шезлонге. Помнится, в свое время именно наличие террасы с видом на лес решило дело в пользу покупки этого дома. И сейчас Люциус, с умиротворением глядя на зеленое море деревьев, окутанное сероватой дымкой дождя, в очередной раз убедился в том, что они не прогадали.       Мысли текли неспешно, будто нехотя, но он не торопил себя, наслаждаясь редким ощущением покоя. Вино ласкало небо, ягодным послевкусием оседая на языке. Где-то неподалеку негромко перекликались в кустах птицы, разбавляя своим копошением и голосами равномерный перестук капель. В какой-то миг он словно впал в транс, стал частью Древа Сущего — чернильным росчерком в пустоте вне пространства и времени. Стал частью Древа Сущего. — Отдыхаешь?       Большие теплые ладони легли на плечи, вырывая его из созерцания. Чужие губы ласково прижались к виску, и Люциус повернулся и поймал те в еще один, более чувственный, поцелуй. — Да, тут хорошо, — он потерся щекой о крепкое предплечье. — Ты рано. Неужели в Аврорате закончились отчеты? — Это невозможно. Скорее уж волшебники перестанут нарушать закон, чем Министерство откажется от производства макулатуры, — раздалось в ответ. — Просто соскучился. — Я тоже, — он запрокинул голову, глядя в любимые глаза. — Ты даже не представляешь насколько, душа моя. — Двигайся.       Люциус покорно потеснился, позволяя лечь с собой рядом. Его тут же сгребли в охапку, удобно устроив под теплым боком. Бокал перекочевал из его руки в чужую.       Сделав глоток, тот с видимым удовольствием посмаковал напиток: — Неплохое вино. — Старше тебя на десять лет, — улыбнулся Люциус, чуть изгибаясь под ласковыми поглаживаниями мозолистой ладони. — Ты выглядишь усталым. — Новое дело. К тому же — весьма странное. Ничего толкового даже в голову пока не приходит. Не хочу об этом. Лучше расскажи, как ты? — Все тлен, — призвав бутылку, он долил вина в их общий теперь бокал. — Красноречиво.       Они замолчали, оба наслаждаясь покоем. Дождь разошелся, превратившись в полноценный ливень, разбивая тишину неумолчным шорохом капель.       Из-за пелены воды на балюстраду неожиданно спикировал крупный ворон и встряхнулся, распушив перья. — Похож на тебя после неудачного рейда, такой же недовольный и всклокоченный, — окончательно разомлев под ласковыми руками, выдал Люциус. — Я уже давно не хожу в рейды. — И каким образом это связано с моей способностью запоминать? — Абсолютно никак, — чужая горячая ладонь замерла у него на пояснице. — А что еще ты помнишь? — Напрашиваешься на комплименты? — Люциус ухмыльнулся. — Например, твои руки. Жадные, ласковые, мучительно медленно доводящие меня до исступления или, в несколько коротких движений, — до пика. А еще глаза… — Тогда почему ты сбежал от меня в несуществующее прошлое аж на полвека назад? — спросил тот совершенно неожиданно, переворачивая все происходящее с ног на голову.       Люциус замер, наконец осознав, что находится во сне. — Ты, милорд, так легко отказался от меня, а теперь ластишься, будто брошенный низл, — чужие пальцы сжались сильнее, почти до боли. — Я должен был спасти род, я не мог оставить все как было, — прошептал он и, готовый заплатить за свое вероломство, покорно обмяк, позволяя творить с собой все, что тому вздумалось бы.       Но объятия вновь стали бережными, а любимый устало вздохнул: — Только вот ты опять заигрался и едва не умер.       Он знал этот тон. Тон смертельно вымотанного человека, смиренно взывающего к чужой совести. Но совесть у Люциуса отсутствовала, как и вина или сожаления о содеянном. Все, что он мог предложить любимому в качестве воздаяния для себя, — это отомстить, но к мести тот уже сам был равнодушен. Так что он просто молчал, наслаждаясь такой желанной близостью. Осознание того, что он сейчас прижимается к порожденной собственным разумом химере, собранной из сотен воспоминаний о проведенных вот так, с вином и объятиями, вечерах, нисколько не умаляло ценности происходящего. Он скучал по своему аврору. Скучал больше десяти лет. Естественно, годы притупили тоску, но совсем это чувство не исчезло. Окассия, прекрасно понимая, насколько мучительным станет разрыв для Люциуса, предлагала ему утянуть того за собой, но он отказался и до сих пор считал такое решение верным.       «И все же как сладко было прикоснуться к оставленному позади счастью».       Стоило поговорить и все-таки попытаться понять, что же старается донести до него собственный разум столь завуалированным способом. С тяжелым вздохом он поднял голову с чужого широкого плеча и утонул в травянистой зелени любимых глаз.       «Возможно, уже наступила предсмертная агония, и эти образы последний подарок моего угасающего тела его владельцу?»       Словно в подтверждение его мыслей, ворон на балюстраде неожиданно громко каркнул, и терраса стала оплывать, как нестойкая иллюзия, забирая с собой и воспоминание о любимом человеке. Последним исчез яркий оттенок радужки глаз напротив, выцвел до скудного болотного и странного ощущения постороннего присутствия. Осознав попытку насильственной легилименции, Люциус в ярости вышвырнул незваного гостя с периферии собственного разума и распахнул глаза. Чужие пальцы тут же убрались от его век. — Добрый день, лорд Малфой. С возвращением в мир живых.

*

      Проморгавшись и ощутив собственное тело, он огляделся. Ни Северуса, ни кого-нибудь из домовиков в спальне не было. Только смутно знакомый маг, который и вынудил его вернуться в сознание, расположился в кресле у постели. Очевидно, желая чего-то добиться.       Тот, заметив пристальный взгляд Люциуса, улыбнулся и, церемонно склонив голову, представился: — Асклепий Бовари. Целитель, мастер чар и зелий, а также приглашенный преподаватель магической Сорбонны и член комиссии, ежегодно собираемой для желающих получить звание мастера. Например, по зельеварению. Как Ваш… друг, месье Снейп.       Очень хотелось пить, полноценно прийти в себя, поговорить наконец с Северусом о том, что произошло, пока он лежал в беспамятстве. Но хорошо знакомый с таким типом людей, к которому явно принадлежал его гость, Люциус видел, что тот уже запланировал сначала воспеть оду собственному личному величию и только потом позаботиться о нуждах больного. Демонстрировать сверх необходимого собственную беспомощность постороннему, а также передавать инициативу в беседе он не планировал, а потому, следуя нормам приличий, пусть и с трудом, но приподнял голову, кивнул и, едва шевеля слипшимися от сухости губами, заговорил: — Рад знакомству, мэтр Бовари. Что привело Вас в мой дом?       Тот снова улыбнулся и устроился поудобнее: — Несколько дней назад месье Снейп написал мне с просьбой о консультации. Я конечно же не отказал. Однако уже на следующий день я получил от него письмо, где он настойчиво просил меня приехать. У Вас началась сильная магическая лихорадка, с которой месье Снейп никак не мог совладать, — чем-то явно довольный Бовари огладил свою щегольскую бородку. — Впрочем, неудивительно. Если бы я сам не интересовался весьма… специфическими видами магии, то в жизни не догадался бы, что Ваш недуг, лорд Малфой, имеет дополнительные причины. Помимо обычных.       Неизвестно, какой реакции ждал от Люциуса его собеседник, но он только демонстративно устало вздохнул. Хотя тот факт, что некоторые из его секретов, вполне возможно, таковыми больше не являлись, отметил. Подыгрывать же гостю в очевидных попытках вывести себя на эмоции он не собирался. Левую руку и бок начинало тянуть от боли, так что хотелось поторопить мэтра, явно наслаждавшегося звуками собственного голоса, хотя бы таким примитивным способом, как равнодушие. — Было неожиданно встретить волшебника, настолько обширно практикующего кровную магию и столь безрассудно применяющего подобные знания.       Болотный взгляд Бовари уцепился за его зрачки в ожидании реакции, но во второй раз на легилименцию тот не решился. Не тогда, когда хозяин магического особняка, где они находились сейчас, пребывал в сознании и мог дать сдачи. — Даже удивительно, как Вы до сих пор живы, лорд Малфой. — Так что же со мной было, мэтр? — все же утомился от попыток нагнетания драмы Люциус. — Перенапряжение магической системы на фоне критического истощения, — покивал его гость сам себе. — Тело волшебника способно пропускать пусть и большой, но все же не бесконечный объем магии. Избыточное количество той способно оставить бедолагу сквибом или даже убить. Вы, лорд Малфой, едва не пошли по второму пути: имея некий внешний накопитель, Вы не учли, что в критической для жизни ситуации можете, не осознавая того, использовать весь запас, чтобы защититься. Я не знаю, каким образом Вы тратили запасенные силы ранее и как сумели с подобными перегрузками дожить до настоящего момента, но Адское Пламя Вас переиграло.       Осознав весь смысл чужих слов, Люциус похолодел. Вспомнилось, как осыпался красноватым песком в его руке блокирующий магию амулет, очевидно не выдержав той самой нагрузки. Стоило порадоваться собственному бессилию, иначе удержать эмоции ему вряд ли удалось бы.       «Труд нескольких лет; кропотливые расчеты матери; бесконечные договоренности и траты, чтобы сотворить уникальный инструмент влияния на чужие судьбы, чтобы получить шанс на новый путь для рода Малфой, — все пошло прахом!»       Ему захотелось кричать. Он почувствовал опустошение и ярость настолько сильные, что жаждал разнести все вокруг, уничтожить. Но магии не было даже на контролируемый выброс, чтобы выпустить пар. Он был слаб и беспомощен. Все, что оставалось ему, — это терпеть, ждать и планировать месть. Медленно выдохнув, он закрыл глаз и сосредоточился на чужих словоизлияниях. — В итоге сложилась весьма неприятная ситуация: Вы заработали истощение, истратив сначала собственные силы, а затем опустошив и внешний источник, взаимодействие с которым в свою очередь вызвало перенапряжение. Я поражен тем, что Вы продержались почти сутки, прежде чем впасть в лихорадочное состояние. Хотя зная талант месье Снейпа к зельям…       Свой вопрос Люциус цедил сквозь зубы, выталкивая из себя слова с такой натугой, что звуки, казалось, вот-вот раскрошат ему зубы. Но магии в нем не было, и зубы оставались целыми: — Отчего же тогда я провел столько времени без сознания, мэтр? — Из-за Вашего личного эльфа, лорд Малфой. Если бы не наличие раненого кровно привязанного эльфа, — Добби, кажется? — Вы, возможно, пришли бы в себя самостоятельно, на одних только зельях Вашего… сердечного друга. Но Ваш юный слуга в силу объективных причин тянул из Вас магию для ускорения собственного исцеления. Такова уж его природа. И это едва не привело к трагедии.       Вот этого он действительно не учел, особым образом связывая с собой домовика.       Бовари, поёрзав в кресле, продолжил посвящать своего пациента в тонкости его исцеления: — Но нам удалось Вас спасти. Тут конечно помогло и Ваше поместье. Магический дом и без непосредственного обращения к алтарю всегда поддерживает жильцов, а тем более — своего хозяина. Я провёл два не самых, признаюсь, простых целительских ритуала, а месье Снейп употребил свой непревзойдённый талант на изготовление для Вас большого количества зелий. Ну и ещё мы с месье Снейпом грамотно рассчитали нагрузку, чтобы Ваш домовик не тянул слишком много сил, пока заново отращивает конечности, — Бовари хмыкнул каким-то своим мыслям. — Сегодняшним сеансом легилименции я просто подтолкнул Вас, лорд Малфой, прийти в сознание немного быстрее, чтобы мы могли побеседовать. — Вы отрезали моему эльфу конечности, мэтр? — спросил Люциус, приподняв остатки бровей. — Совершенно верно! — Бовари оставался абсолютно беззаботен. — Позавчера отрезали руку, вчера — правую ногу, сегодня — левую. Домовые эльфы — не маги. В том смысле, что эти существа вполне способны, пусть и с некоторым трудом, без последствий восстановить ущерб, причиненный темной магией. Ампутация конечностей в данном случае лишь упростила процесс восстановления. — Что ж, полагаю, мне чрезвычайно повезло, что в час нужды рядом оказались столь талантливые и грамотные волшебники, как Вы, мэтр Бовари, и мистер Снейп, — превозмогая усиливающуюся боль в руке и боку, Люциус приподнял уголки губ в понимающей улыбке. — Чем же я могу отблагодарить Вас за помощь и молчание, мэтр?       Было заметно, что настолько быстрый и добровольный переход к оплате услуг воодушевил Бовари. Тот с видимым удовольствием огладил свою бородку и прищурил глаза в предвкушении. Ему даже стало интересно, что же попросит этот ушлый целитель. — О, мое молчание не требует Вашего отдельного внимания, лорд Малфой. Я дал соответствующую клятву месье Снейпу. А в качестве благодарности я рассчитывал получить обстоятельную беседу. Но сначала… — манерным жестом Бовари выхватил будто из воздуха небольшой фиал, — …Вам стоит принять лекарство. Ожоги скоро начнут болеть, незачем отвлекаться на физический дискомфорт.       Люциус только мысленно хмыкнул на столь топорную попытку манипуляции:       «Бросить крупу кость, попытаться показать свою власть над чужим состоянием и задобрить. Даже смешно».       Было очевидным, что знаменитый мастер, как и многие до него, поверил сплетням. Впрочем — как и всегда — на пользу.       С трудом приподнявшись на трясущейся от слабости руке, он принял предложенное зелье. Когда боль наконец отступила, Люциус устроился полусидя на подушках и приготовился к новому потоку чужого красноречия: — Я внимательно Вас слушаю, мэтр. — Я бы хотел обсудить судьбу Вашего… подопечного. Месье Снейп — очень талантливый молодой маг. Крайне важно, чтобы он получил достойное образование. Не просто базовые знания по колдомедицине и разрушению проклятий, а нечто более комплексное и углубленное, под руководством сильного и опытного наставника.       «Статус и деньги. Как банально».       С первых же слов собеседника придя к очевидным для себя выводам, он расслабился и почти не слушал дальнейший длинный монолог Бовари о репутации и колоссальном опыте того. Обратил внимание лишь на описание планируемой экспедиции в Южную Америку, длиною в год, поскольку идея отправить Северуса учиться за океан показалась соблазнительной. В свете последних событий друг наверняка уже решил положить все силы на его защиту, а это значило, что тот вскоре непременно совершил бы какую-нибудь сакраментальную самоотверженную глупость, из так свойственных юности. Учитывая, что будет происходить в Магической Британии начиная с весны семьдесят девятого года, любой непредвиденный шаг Северуса сможет порушить и без того хрупкий план самого Люциуса. — …однако он слишком к Вам привязан. Я понимаю, устоять перед подобной красотой и обаянием чрезвычайно сложно…       Храня на лице вежливо-заинтересованное выражение, он еще раз мысленно скривился. И потому, что прекрасно помнил собственное отражение в одном из зеркал Лестрейндж-мэнора в ту памятную ночь, когда едва не умер. И потому, что было понятно — принимая во внимание непринужденность, с которой Бовари выдавал сейчас свою осведомленность в сплетнях годичной давности, — его собеседник явно готовился к этому разговору. Искал информацию. Выискивал варианты, как заполучить и деньги, и ученика с перспективами. — …и, как я понял, собирается оставить занятия в университете до тех пор, пока не исцелит Вашу руку. А это лишнее! Лорд Малфой, поверьте мне, Вы встанете на ноги через несколько дней. Дальше останется только следовать плану лечения. Я подкорректировал тот, все же знаний месье Снейпу пока еще не хватает. Так вот, прошу Вас! Отошлите юношу учится. Вы не умираете, Вам даже калекой остаться не грозит. — Я Вас услышал, мэтр Бовари. Я тоже не планирую потворствовать нахождению Северуса в стране, — наконец обронил он, смещая акценты в разговоре.       Выбранная Люциусом формулировка заставила того прищуриться. — Талантливые дети — лакомый кусочек для разных проходимцев, неправда ли, лорд Малфой? — осторожно бросил Бовари, наконец выплывая в реальность из омута своих словесных кружев. — Увы и ах, но да. Особенно легко те ловят неокрепшие умы на личные привязанности. Допускать подобное я не намерен.       Спустя минуту размышлений его собеседник наконец продемонстрировал цепкость ума, позволившую тому стать одним из самых успешных специалистов континента. Холеное лицо сменило так надоевшую Люциусу гримасу самодовольства на хладнокровно-внимательное выражение. Длинная витиеватая речь, рассчитанная на бестолкового мецената, прервалась. Теперь Бовари смотрел оценивающе: — Хорошо, что находятся люди, готовые защищать и обучать одаренную молодежь. Вдали от дома. — Действительно «хорошо». И финансово выгодно. Главное — заинтересовать юный талант в учебе, — кивнул он. — О, pas de problème, — с полной облегчения усмешкой выдал Бовари на родном французском.       Попытку того сразу же обговорить детали Люциус все же оборвал, оставив этот разговор на более поздний срок, когда будут представлены хотя бы примерные сметы. И прежде чем выставить словоохотливого мэтра из своих покоев, уточнил последний, чрезвычайно важный факт: — Мэтр Бовари, в каком состоянии тот неизвестный мне резерв, о котором Вы упоминали? — Пуст. — Бовари, уже шагнувший к двери, остановился и пристально посмотрел на пациента: — И до полного восстановления здоровья заново создан быть не должен. Иначе тот, кто заинтересован в подобном, будет долго и мучительно умирать на алтаре своего рода.       Оставшись в спальне один, Люциус в бессильной ярости стиснул кулак.

*

      Как и обещал Бовари, он смог подняться на ноги уже через пару дней. Мучительно медленно сполз с постели, затем — опираясь на фамильную трость и собственную гордость, едва переставляя дрожащие ноги — дошел до зеркала, чтобы оглядеть то, с чем предстояло работать ближайшие месяцы. Зачарованное стекло предусмотрительно молчало, видимо опасаясь получить серебряной змеиной головой по раме за какой-нибудь неуместный комментарий. Настолько убого Люциус еще никогда не выглядел. Ни в Азкабане, когда нахождение в каменном, без малейшего намека на удобства, мешке и регулярная кормежка собой дементоров превратили его в изможденное заросшее существо, вздрагивавшее от любого шороха. Ни во времена возрождения Темного Лорда, когда — находясь в опале — он будто выцвел от пыток и страха за семью, обзаведясь несходившими рубцами от магического кнута и видом, более подходившим пропойце. Сейчас из зеркала на него смотрел почти лысый калека без одного глаза, зато с серым пергаментом вместо человеческой кожи. Настолько худой, что ранее не особенно просторная шелковая пижама болталась бесформенной хламидой. Он был изломан, слаб и беспомощен.       «Неудивительно, что Волдеморт мне поверил. Такое не выглядит способным солгать».       Если бы Люциус не страдал до сих пор от магического истощения, то заморозил и разнес бы здесь все к Мордреду.       «Одиннадцать лет безупречной игры. Почти завершенный план по уничтожению Риддла, по спасению рода Малфой. И все это едва не полетело низлу под хвост за один вечер по вине истеричного одержимого мальчишки, возомнившего себя великим стратегом».       Он до боли в пальцах стиснул навершие трости, силясь успокоить дыхание.       Самой ощутимой потерей стало лишение запаса собранной в прошлой жизни магии, которым Люциус платил за изменения в чужих судьбах, который берег на случай, если все выйдет из-под контроля. Они с Окассией потратили на подготовку не один год, поставили на кон все, что имели сами и смогли взять у других. Теперь же он стоял в своих покоях, внешне напоминая свежий труп, почти неспособный колдовать. Перед ним высилась куча нерешенных задач, а он был скован по рукам и ногам страхом, что любой следующий шаг, могущий повлечь изменение чужих судеб, стал бы для него последним. А вместе с ним и весь их с матерью кропотливый труд стал бы не более чем пеплом, вероятностью, так и не воплотившейся в реальность.       Люциус сжал зубы. Ему нужен был новый план.

*

      Напряженный Долохов появился на пороге его спальни на следующий день, как раз в тот момент, когда Северус в очередной раз обрабатывал его искалеченную руку, выращивая в районе плеча недостающий кусочек плоти. Бовари, отбывший накануне, действительно был мэтром, мастером своего дела. Тот превратил полезные, но хаотичные действия своего студента в четкий план восстановления, по которому теперь уверенный в своих силах Северус и двигался. Увы, боли это не уменьшало.       Застыв в дверном проеме, Антонин разглядывал его с неверием: — Хвала Маре, ты живой. Баюн, какого хрена? — И тебе доброго дня, — Люциус усмехнулся. — Восстанавливаюсь под четким руководством Севера, как видишь.       Тот, услышав свое имя, недовольно фыркнул: — С каких пор стало уместным говорить в присутствии человека о нем в третьем лице и на незнакомом языке? — Ох, не ершись, карасик. Никто тебя не обсуждает, — Антонин, легко хлопнув Северуса по плечу, уселся в единственное в комнате кресло.       Люциуса всегда веселило взаимодействие этих двоих. Особенно то, с какой непревзойденной легкостью Долохов обламывал характер Снейпа. В умении Антонина говорить «по-простому» чувствовалось нечто с магловских рабочих окраин или из полулегальных магических кварталов, типа Лютного. Северус откликался на это «нечто» на подсознательном уровне, сильно теряя в язвительности и дромарожьем упрямстве. — Ты расскажи-ка лучше, сколько еще сиятельному лорду Малфою сидеть лысым и одноглазым? — Одноглазым ему сидеть дней пять — семь, пока магия окончательно не стабилизируется. А вот с волосами… Придется повременить, — Северус пожал плечами. — Где-то с месяц. На восстановление волосяных луковиц сил больше требуется, особенно после Адского Пламени. — А с рукой что? Слез хватает? — продолжил Антонин утолять любопытство.       Люциус же в это время размышлял, какие из направлений деятельности сможет перекинуть на того, наконец готового отвлечься от семейных дел:       «Как минимум сеть в Лютном и трущобах снова вернется под его руку». — Сварожичье пламя дюже подлая штука. Как ты вообще умудрился выжить, а, Баюш? — Дорогой ценой, — обрубил он дальнейшие распросы. — Я смогу рассчитывать на тебя? — Да. Вот только потянешь ли дела сам в таком состоянии? — Мне приятна твоя забота, Тони.       Тот тяжело вздохнул и покачал головой, поняв, что более развернутого ответа или каких-то пояснений не добьется.       Северус опустил голову, утыкаясь в свои записи и склянки, чтобы скрыть довольный взгляд. Люциуса не то смешил, не то удивлял мальчишеский восторг друга, что тот испытывал каждый раз, когда понимал, что ему доверяли больше, чем всем остальным.       Тони же, будто круп, почуяв, у кого можно разжиться сведениями, перевел на Северуса пристальный взгляд. — Я в лабораторию, — поспешил заявить тот. — Не затягивайте с разговорами, Люцу нужен сон. — И вышел.       Оставшись вдвоем, они принялись за обсуждение уже произошедших событий и построение планов на грядущие.

*

      В общей сложности Люциус выпал из жизни почти на месяц, и дело было не только в физической и магической слабости. Его постоянно мучала боль. Раны все время горели так, будто Адское Пламя впиталось в задетую тем плоть, въелось в кости и теперь жгло каждую минуту. Спасало только особое обезболивающее, которое варил Северус на его крови. С этим снадобьем мука притуплялась настолько, что он мог думать и говорить, но все равно окончательно не уходила: дышала спертым воздухом в затылок, зудела под кожей. Ни о какой реализации планов по убийству Волдеморта не могло быть и речи в подобном состоянии.       И все же он расхаживался. Доводил до истерики домовиков и своего лекаря, сцеживая на тех недовольство от собственного вынужденного бездействия и постоянной боли. Гонял верного секретаря, Антонина и Эшфорда, в попытках удержать контроль над стремительно меняющейся ситуацией.       Министр Магии Миллисента Багнолд на пару со своим помощником Леви Джагсоном забрасывала Люциуса письмами с сообщениями о новых жертвах Пожирателей и, как следствие, усилении позиций Бартемиуса Крауча-старшего. На фоне нападений и чисток, в среде чиновников поднималась паника.       Мирное население тоже роптало. Никакие успокаивающие сказки, щедро лившиеся на магов со страниц газет и из уст дикторов колдорадио, уже не действовали. Главные редакторы подвластных ему СМИ и незабвенная Рита Скитер — его карманная акула пера, тонко чувствующая настроение толпы, — хором твердили, что необходимо писать правду, иначе их просто перестанут читать. Правда, в личной корреспонденции Рита утверждала, что еще одним неплохим выходом из сложившегося положения был бы громкий скандал, который позволил бы отвлечь массы от ситуации в стране.       Стопки отчетов по бизнесам день ото дня росли. В трущобах шептались о новых наборах в меченые. Рабастан слал доносы о готовящихся нападениях вперемешку со слезливыми извинениями и заверениями в верности. Огюст все же согласился на помощь обычных магов, чтобы наверняка уничтожить оборотней Фенрира, и готовил еще одно, куда более крупное, нападение. Северус ругался, отказываясь возвращаться в Сорбонну и тем более уезжать на «другой конец света». Нарцисса, узнавшая о состоянии здоровья Люциуса, грозилась не то примчаться в Британию со дня на день, не то со дня на день родить — раньше срока — и уже после примчаться. Освальд Нотт напоминал, что ритуал жертвоприношения запланирован на первое марта, и уточнял, все ли в силе. Камелия Крауч готовилась умирать и посылала ему грустные философские письма непонятно о чем. Браконьеры плыли с контрабандой из Перу…       Люциус не справлялся.       В конце концов, в последней декаде февраля он сорвался. Впервые наорал на Северуса так, что дрожали стекла. В понятных тому с детства выражениях высказал, в каком месте он видел чужие бестолковые душевные порывы. Напомнил о брошенной без присмотра Нарциссе, о карьере, о будущем… Едва не забил тростью надоевшего ему стенаниями о собственной никчемности Добби и почти слег снова, не удержав в узде едва-едва стабилизировавшуюся магию и потеряв сознание, стоило только высказать все накопившееся.       На следующий день Северус, впервые получивший такую отповедь, был молчалив до крайности и лечил его без привычных едких замечаний. Только в конце не утерпел: — На кой хер ты надо мной так трясешься, если от меня одни проблемы? Или это потому, что я почти мастер зельеварения и сторож-любовник для твоей жены?       Люциус хмыкнул и, схватив своего оскорбленного в лучших чувствах подопечного здоровой рукой за локоть, дернул на себя, прижимая к груди в неловком объятии. Дергаться Северус не стал, побоявшись навредить и так едва живому пациенту, чем он откровенно и воспользовался: — Цисса сама в состоянии выбрать себе человека по сердцу, а сторожат ее сейчас оборотни Огюста. Причем весьма успешно, если судить по ее ругани в письмах. Я уже много раз говорил, но, так уж и быть, повторю: ты — моя семья, и я люблю тебя.       Северус, никогда не умевший принимать откровенные признания, задеревенел, наверняка желая сбежать подальше от подобного душевного эксгибиционизма. — Я знаю, что ты тоже меня любишь и хочешь позаботиться, — Люциус погладил черноволосую макушку. — Но я боюсь тебя потерять. Одной ошибки, одной крохотной неучтенной детали будет достаточно, чтобы это произошло. Я не хочу подобного. — Ты сам едва не сдох недавно! — глухо проворчал тот ему в плечо. — Да. Я варюсь в этом одиннадцать лет и чуть не умер, настолько высок сейчас уровень угрозы. Я не готов втравливать в это еще и вас с Нарси. — Но Тони… — начал было Северус. — Не сравнивай себя ни с кем, — зашипел Люциус, опять закипая, рука и бок пылали, подтачивая и так невеликий самоконтроль. — Пусть все умрут, но вы останетесь. Ты понял меня? — Я… — Ты меня понял? — Да, — Северуса тряхнуло в его руках, — но я тоже хочу тебя защитить. — Я ведь позвал тебя, когда понадобилась помощь. Буду звать и впредь, — он прижался впалой щекой к чужой макушке и продолжил не терпящим возражений тоном: — Но в Британии ты не останешься. Хочешь поддержать — стань опытнее, чтобы я был уверен в твоих силах и знаниях. — Я делаю тебя в дуэлях три, а то и четыре раза из пяти, — обиженно взбрыкнул тот, еще раз напомнив Люциусу, какой до сих пор в сущности еще ребенок. — В реальном бою я убью тебя меньше чем за пять минут, и ты это знаешь.       Северус вывернулся и отсел, гневно сопя, но, посмотрев на него с минуту, все же сдулся. Видимо, доводы разума победили. — Характер у тебя — дерьмо, — тем не менее заявил тот. — Сказал мне сдержанный и рассудительный молодой маг, вовсе не потомок дромарогов, — хмыкнул он и принял протянутый пузырек с обезболивающим. — Павлин, — не остался в долгу Северус. — Разве что ощипанный.       От подобной самоиронии тот рассмеялся, а Люциус поздравил себя с решением части проблем на ближайший год. Пусть Северус в этой ветви, в отличие от предыдущей, получал намного больше тепла и заботы, Коукворт и местные обитатели все равно навсегда оставили в душе того свой след. Как любой недолюбленный ребенок, при правильном подходе тот был абсолютно беззащитен перед любовью, этим чудовищным чувством. И только благодаря этому он пока еще мог управлять своим строптивым другом.

*

      Неожиданно наряду с Северусом просветление случилось и у Добби, в очередной раз убеждая Люциуса в мудрости старой истины: «Чтобы существо ценило пряник, необходимо время от времени доставать кнут».       «Или трость».       Вернувший себе рабочий настрой домовик оперативно перенял у покинувшего Британию Северуса пост дежурного колдомедика, заодно вернувшись к обязанностям негласного секретаря. Медленно и натужно, но его жизнь возвращалась в прежнюю, продуктивную, колею.       В последний день февраля, по предварительной договоренности его навестил Август Руквуд. — Неплохо выглядишь, Люциус! Особенно с полным комплектом глаз. Руку решил оставить как память или?.. — Пусть висит, — хмыкнул он, приглашая чрезмерно любопытного гостя присесть.       Не рискуя вести Руквуда вглубь дома, он предпочел принимать того на первом этаже, в главной гостиной смежной с холлом. — Что привело тебя ко мне, Август? — Люциус устроился в кресле напротив, ожидая новостей, желательно не только закономерно неприятных. — Отведенный тебе Повелителем на восстановление месяц скоро подойдет к концу. Он интересуется твоим здоровьем и верностью ему, — отозвался тот, цепко глядя на хозяина дома. — Ожидаемо. Чашку чая? — Не откажусь. Мои вкусы ты знаешь, — Руквуд ухмыльнулся, намекая на имеющийся у Люциуса доступ к памяти Стенли Эшфорда. — Как давно Повелитель понял, что на мне нет метки? — с деланным безразличием поинтересовался он у гостя. — Далеко не сразу, — без лишних экивоков подхватил тот тему. — Это подтверждает мою гипотезу о том, что у меток нет… обратной, так сказать, связи. Надо думать, это его весьма поразило и даже ввело в некий ступор. Поэтому я и здесь. Еще вызывался Рабастан Лестрейндж, но Лорд не любит отпускать его от себя. — Почему? — искренне удивился он, не замечавший до этого момента собой «привязанности» Волдеморта к Басти. — Я думаю, тот у Лорда теперь что-то навроде питомца. Кто-то, знаешь, низлов разводит, кто-то крупов, а Повелитель приблизил Рабастана. — задумчиво выдал Руквуд. — Мальчишка предан, хорош в пытках, ненавидит своих родственников и большинство других Пожирателей — самое то для безумного колдуна, склонного к террору.       Подали чай и закуски. Люциус, до сих пор старавшийся не колдовать без нужды, неожиданно вспомнил Камелию Крауч, неловко разливавшую напиток вручную, однако домовики избавили его от необходимости демонстрировать собственную беспомощность, но, к сожалению, не избавили от абсолютно бестактных заявлений Руквуда. — Все же ты едва не выжег себя тогда в попытках спастись, — проницательно и равнодушно к любым приличиям заключил тот. — Полагаю, Август, это не лучшая тема для беседы, — его пальцы непроизвольно сжались на рукояти трости. — Очень зря полагаешь, Люциус, — не отступил Руквуд. — Я должен буду отчитаться Лорду о твоем самочувствии. Мне нужны сведения, желательно — максимально разнообразные, чтобы в случае чего можно было собрать подходящие воспоминания. К тому же приезд и отъезд твоего мальчика отследили. А значит — результаты моей проверки повлияют еще и на него. Лучше не темни. — Твои развернутые ответы, Август, наталкивают меня на мысль, что мое недавнее предложение принято. Не так ли? — не сказать что он сомневался в успехе предложенной невыразимцу сделки, но посчитал необходимым уточнить формальности. — Нет, у меня просто приступы внезапной искренности начались, — съязвил Руквуд и ухмыльнулся: — Не вижу смысла озвучивать очевидное. Ты ведь и сам знаешь, что сделал слишком заманчивое предложение. К тому же до смерти Лорда осталось не так много времени. — Он не здоров телом?       Новый факт стал для Люциуса неожиданностью. — Нет, только головой, — почти опечаленно махнул рукой его собеседник. — Паранойя и различные мании уже раздирают его разум. Скоро настанет черед фобий, а там и до угасания мыслительного процесса недалеко. Но я поражаюсь силе воли этого мага, удерживающей его от полного безумия. — Ты покорен им, Август, — усмехнулся он. — удивляюсь, как еще не засел писать его биографию. — Предпочитаю сухие факты и отчеты, — фыркнул Руквуд и спокойно принялся за чай и закуски, очевидно отлично понимая, что расспросы закончатся еще не скоро. — Что ж, сколько ему осталось? — вопрос времени все чаще становился животрепещущим, тем не менее торопиться, рискуя ошибиться и окончательно все разрушить, Люциус не планировал. — Даже с учетом его звериного упорства — два года, не больше. А потом маги Британии окажутся один на один с чем-то похожим на обскура. От Лорда останется огромный сгусток магиии и ненависти, действующий на голых инстинктах. — Неприятно, — мысленно прикидывая доступные сроки и сравнивая даты между вероятностями, безэмоционально отозвался он. — Согласен, «неприятно». Особенно если учесть его власть над последователями, — хмыкнул Руквуд, отставляя опустевшую чашку из-под чая. — Ну так что там с остатками твоей руки?       Люциус неторопливо стянул тонкую черную перчатку, открывая тугие целебные повязки на поврежденной кисти. Следом, сняв запонку, максимально высоко закатал просторный рукав рубашки, демонстрируя изуродованную конечность: — Полагаю, этого достаточно, и разглядывать мой обнаженный торс тебе ни к чему. — Как скажешь, — неожиданно покладисто согласился тот.       Руквуд не пытался коснуться поврежденной конечности, только осмотрел внимательно и наложил чары диагностики, удовлетворенно отметив: — Внезапно все даже не настолько безнадежно, как предполагалось. У твоего мальчика талант. Но на обновление метки можешь не рассчитывать, чарам тут даже зацепиться не за что. — Искренне рад подобным новостям, но что помешает Волдеморту нанести мне метку на правую руку? — Люциус уже проделывал все манипуляции с одеждой в обратном порядке. — Токи крови и магии. Метка заточена влиять на мага на всех уровнях, что идеально сходятся именно на левой руке. Будь метка нанесена в любом другом месте, будет работать некорректно. Все эти штучки: вроде аппарации по зову, способности проводить боль, служить аналогом клятвы верности и тому подобного — будут сбоить или не будут действовать вообще. Я же не ради банальных, хоть и редких, чар вписался в этот кружок по интересам. Метка — действительно очень необычное творение талантливого волшебника. — Я думал, ты изучаешь в первую очередь самого Повелителя. Нет? — улыбнулся Люциус, наблюдая за чужой увлеченностью. — Это тоже, — кивнул Руквуд, — но и сопутствующие исследования ведутся. Я даже начал работу над тем амулетом, о котором рассказывал Стэну. — Помню, — кивнул он, воскрешая в памяти виденные им в прошлом захватывающие лекции Руквуда для Эшфорда. — То есть я теперь Пожиратель на добровольной основе? — До поры до времени, Люциус, — хмыкнул в ответ его собеседник. — И я бы на твоем месте не расслаблялся. Кое-кто уже предлагал Лорду взять тебя под Империус, мол, чеки выписывать много ума не надо. Нерешительность его — явление очень временное. Его разум разваливается. Сложные многоходовки теперь ему недоступны. Что, кстати, очень ясно показало недавнее решение об очернении репутаций его последователей, — Руквуд передернул плечами, видимо вспомнив свое «боевое крещение», и добавил: — Которая у тебя до сих пор чиста, кстати. — Ненадолго, как я понимаю, — он задумчиво постукивал пальцем по навершию трости. — Я здесь в том числе и для этого, — согласно кивнул тот. — Держи.       В его руки перекочевало два листа пергамента. — Первый — это смета для оплаты, — пояснил Руквуд. — Чтобы ты не забывал, чем ценен. Второй — адресок одного интересного места, где тебя ждет «милость» от нашего Повелителя.       Ожидавший чего-то подобного Люциус вытащил заранее подготовленную чековую книжку и принялся выписывать необходимую сумму. — Кого я должен буду прикончить? — между делом поинтересовался он. — О нет! Так просто ты не отделаешься. Тебя ждет desiccatio spiritus.       Вычурное перо замерло в тонких пальцах. — Помнишь серию исчезновений не так давно? — посерьезнел Руквуд.       Люциус кивнул, уже примерно догадываясь, о чем ему сейчас расскажут. — Вот один из этих бедолаг тебе и достанется, — пояснил тот. — Вообще Лорд подпитывает ими особо отличившихся егерей. С учетом их невеликих сил — действительно щедрый подарок. Для тебя же подобный черномагический ритуал с жертвоприношением и пытками больше пятно на репутации. — Сколько их там? — серьезно спросил он, передавая Руквуду чек. — Сейчас, наверное, с полсотни, если от слабосилков не избавились, — тот пожал плечами и в ответ на чужой вопросительный взгляд пояснил: — Совсем некудышных волшебников раньше планировали скармливать дементорам, перешедшим на сторону Пожирателей. Но на Рождество Багнолд, узнав о смуте среди этих тварей, отправила в Азкабан целую делегацию, чтобы тех приструнить. — Удалось? — равнодушно поинтересовался он, размышляя совсем не о дементорах. — Не держи меня за идиота, Люциус, — недовольно глянул на него Руквуд. — У тебя половина Министерства в кармане, включая помощника министра. Ты не можешь не знать.       Он только вежливо улыбнулся: — Просто любопытно было услышать именно твою точку зрения, Август.       Недовольно откинувшись в кресле, тот все же смиренно поделился: — После того, что мы там совместно с аврорами устроили, эти твари пасть раскрыть боятся в неположенное время, не то что удрать на вольные хлеба. И судьбой ранее подготовленной для дементоров еды я старался не интересоваться. Меньше напоминаний — больше шансов для пленников выжить. — Разумно, — задумчиво кивнул Люциус, мысленно прикидывая варианты, и уточнил: — Свидетели будут? — Если дополнительно Повелителем для тебя лично ничего не запланировано, то только надсмотрщики. Двое или трое. Может быть, еще будут домовики Лестрейнджей тайком, чтобы потом доложить об исходе хозяину.       На лице Руквуда проявилась явная заинтересованность чужими планами, но задавать вопросы тот благоразумно не стал. — Я надеюсь, мне дадут время для магического восстановления, прежде чем «облагодетельствуют»? — Сколько тебе нужно? — вполне серьезно спросил его гость, по всей видимости уверившись, что хозяин дома что-то затевает. — Три месяца. Возможно, чуть больше. Минимум — два. Или я просто умру в процессе проведения ритуала, и мой сейф с галлеонами уплывет из рук Лорда по естественным причинам, — с ноткой самоиронии усмехнулся Люциус. — Приятно иметь дело с магом, который не питает иллюзий на свой счет, — широко улыбнулся Руквуд.       Разговор стих сам собой, и вскоре его гость, пожелав удачи, попрощался и ушел камином, даже не догадываясь, что оставил хозяина дома полным надежд, увидевшим, наконец, выход из тупика. — Добби, приготовь мне черный шерстяной костюм с серебряным шитьем и теплую мантию с синим подбоем. — Что господин Люциус пожелает надеть из артефактов? — Стандартный комплект. Хотя нет. Замени проклятый перстень с хризолитом на золотое кольцо с яшмой. Гоблины любят смотреть на свои работы. — Господин Люциус отправляется в Гринготт’с? — Да.