Ходящий тропами вдоль ветвей древа Сущего

      В лесу было непривычно тихо. Не шуршали потревоженные ветром листья, не пели птицы, не скрипел опад под лапами и копытами животных — купол выставленной ловушки сомкнулся над этим местом, заставив все живое убраться прочь от ее границ, а воздух — замереть.       Когда до восхода луны осталось меньше часа, на поляне начали собираться люди. Кто-то аппарировал, кто-то приходил пешком, кто-то, как Огюст со своей стаей, выбрал порт-ключ. — Ну здравствуй, Тони! Давно не виделись! Как поживаешь? — хлопнул тот по плечу Антонина, останавливаясь рядом. — И тебе привет. Ну что, последний рывок?       Он оглянулся на оборотней, рассредоточившихся по небольшой прогалине, выбранной в качестве одной из точек сбора. — Хочется верить, — Огюст покачал головой. — Не будь Сивого, уже давно со всеми расправились бы. Но эта хитрая тварь, как дерьмо, вечно всплывает. — В этот раз, авось, справимся! — хохотнул Антонин, не отрывая взгляд от толпившихся на прогалине бойцов. — Сколько вас? — Здесь двести. На двух других точках по сто. Еще столько же придет на подмогу, если потребуется.       Огюст достал из-за ворота рубахи и показал ему толстую цепь с несколькими бляшками-маяками.       Антонин одобрительно кивнул, глянув на артефакты, и снова перевел взгляд на все увеличивающуюся толпу, мысленно отмечая новоприбывших: — А почему не все? — Эти лучшие! Самые сильные и как люди, и как звери. Остальные попроще. Да и деревню без защиты оставлять не стоит. Мало ли. — Это верно.       Взгляд его вдруг выцепил в толпе знакомое лицо: — Как он здесь оказался? — Чужак?       Огюст, уловив эмоции, тут же напрягся и проследил за направлением взгляда Антонина. — Ты мне скажи, — ответил он, рассматривая возмужавшего парня, которого не видел несколько лет. — Как среди твоих волков затесался Римус Люпин? — Так он тоже оборотень, еще с детства. Его Сивый же и обратил. Назло папаше, как я понял. — Вот как, — пробормотал Антонин.       «То-то мне всегда казалось, что мальчишка подозрительно силен для своих лет». — А почему не осталось шрамов от обращения? Всегда ведь остаются. Или от когтей, или от зубов, — спросил он, все еще что-то подозревая. — А это ты спроси у Белби, который Антиликантропное изобрел. Или у того парня смешного, носатого, который улучшенную версию зелья сделал, — ухмыльнулся Огюст. — Он мне все клыки щупал и без конца в книжечке своей писал. Забавный малый. — Этот «малый» через пару месяцев станет самым молодым за много лет мастером зельеварения, — хмыкнул Антонин, вспоминая Снейпа, который в их последнюю встречу — не то от нервов, не то от самодовольства — едва по потолку не бегал, рассказывая о предстоящей защите. — Хорошо. Значит, не зря писал, — пожал тот плечами. — Его версия лекарства и правда лучше первой. Обращение проходит почти без боли, да и по утру тело так не ломит. Скоро увидишь. Недолго осталось.       Они оба подняли взгляды. Луна уже очертила свой бледный контур на небе, но еще не вошла в полную силу.       По груди разлилось тепло, и Тони сунул руку в нагрудный карман рубахи, доставая оттуда небольшую медную пластинку. Прочитав текст, проявившийся на пластинке, он приложил пальцы к шее и, магически усилив голос, на всю прогалину произнес: — Готовность десять минут! — Удачи, Тони! — обронил Огюст и вместе с дугими оборотнями шагнул к самому барьеру, спокойно начиная раздеваться. — Удачи, — эхом отозвался Антонин.       Маги за их спинами рассредоточились, чтобы не мешать друг другу, и вынули палочки. Сегодня их всех ждала большая и — «Хотелось бы верить», — последняя драка с бешеными тварями под предводительством Фенрира Грейбека по кличке Сивый.       «Белла, когда узнает, локти себе от зависти искусает», — мысленно усмехнулся он.       В лунном свете посреди леса превращение человека в зверя выглядело даже красиво, несмотря на треск костей и странное хлюпанье, издаваемое не то рвущимися, не то перестраивающимися мышцами. Антонин, глядя на это, думал, что — если ему сегодня немного не повезет — его тоже будет ждать подобное до самого конца его дней. Мыслей о смерти не было вовсе: его ждут, поэтому он выживет.       Встряхиваясь, волки поднимались на лапы, разминались, перетявкиваясь между собой. Пластинка в руке снова нагрелась:       «Одна минута».       Магическая завеса замерцала, становясь проходимой. Люди в звериных шкурах рванули вперед, моментально скрывшись в зарослях. Раздался многоголосый, пробирающий до костей вой. — Вперед! — крикнул Антонин и сделал шаг.

*

      Стоянку стаи Сивого парни Огюста обнаружили давно. Радовало, что останавливаться в жилых домах тот больше не решался, боясь, видимо, новых поджогов, и выбрал лес. Но нападать они все равно не спешили — слишком уж многих собрал под своим началом этот безумец. Не иначе, как со всей Британии.       После пары разведок, трезво оценив силы своей стаи, Огюст вынужден был признать, что сами они могут не справиться. Только и оставалось, что послать своему лорду письмо с просьбой о помощи не столько людьми, сколько артефактами. Им необходимо было что-то, что смогло бы удержать всю кодлу внутри их лагеря. А самое важное — не дать сбежать от него самому Сивому. Люциус помог. Несмотря на то, что сам лежал при смерти, несмотря на сложность запрошенного. И теперь Огюст просто не мог того подвести:       «Только не его».       Он кинулся за завесу одним из первых, уже предвкушая, как отгрызет Сивому голову.

*

      Их ждали. Не только оборотни, но и Пожиратели смерти. Сивый не был дураком и отлично понял: те, кто охотился за ним годами, вряд ли отступят. А потому внезапное затишье воспринял как еще большую угрозу и, видимо, выпросил у своего хозяина поддержку. Пожиратели преимущественно парили на метлах, реже прятались в кронах деревьев — опасались нападения со стороны своих же. В стае Фенрира Грейбека Антиликантропное зелье было табу.       Огюст метнулся в сторону, уходя от красного луча заклинания, и кинулся на ближайшего волка, метя в шею. Челюсти сжались, раздался хруст, и в пасть хлынула чужая горячая кровь. Он мотнул головой, отбрасывая труп, и прыгнул, чтобы вцепиться следующей жертве в открытый бок.       Темноту вспарывали лучи проклятий, отовсюду раздавались крики, рычание, визг. Откуда-то сбоку пахнуло запахом горящего дерева и показался дым. Стефан из его стаи, сражавшийся рядом, упал как подкошенный, коротко тявкнув. Из шеи у того торчала рукоять ножа. Огюст зарычал и метнулся в ту сторону, где находился меткий ублюдок, но не успел. Один из прикрывавших их волшебников послал туда же зеленый луч, и под лапы ему свалился уже труп. Он бросился дальше, тут же ныряя в свалку звериных тел, стремясь убить или хотя бы покалечить как можно больше врагов.       Где-то рядом зло выкрикнул что-то на чужом языке Долохов.       Добив очередного оборотня, Огюст повернул голову на голос, успев заметить, как тот — до этого прицельно и четко уничтожавший противников — неловко оступился о чье-то распростертое на земле тело, уходя с траектории броска незнакомого волка. Он бросился на помощь, в глубине души понимая, что от следующего удара русский уже не успеет уйти. Огюст почти успел. Он вцепился напавшему на Долохова волку в хвост и дернул на себя, но тот все же упал, и обезумевший волк непременно дотянулся бы…       Если бы не Люпин. Крупное рыжее тело буквально вынырнуло, кидаясь наперерез. Долохов вскочил на ноги, готовясь бросить заклятие, но Люпин все сделал сам, перекусив чужому волку позвоночник. И не задерживаясь ввязался в следующую свару.       Он тоже не стал задерживаться, а рванул дальше, в самую глубь сражения, где наверняка был Сивый. Существо, которое Огюст люто ненавидел и мечтал разорвать уже много лет. Настоящее чудовище, сделавшее свой недуг оправданием для любых зверств. Фенрира Грейбека и подобных тому ненавидели. Их боялись, но платили за это страх такие, как Огюст. Сгнивая в бойцовских ямах, умирая под топорами палачей Министерства магии, под заклятиями авроров или просто от голода и нищеты, неспособные подстроиться под изменившиеся условия. Пока обычные укушенные едва сводили концы с концами, крутились, чтобы иметь возможность вести хотя бы подобие нормальной жизни, Фенрир Грейбек взращивал в обывателях ужас и ненависть к оборотням, лишая тем самым нормальных людей, зараженных ликантропией, даже малейшего шанса на будущее. За это Огюст ненавидел Сивого даже больше своих прежних надсмотрщиков. За это он готов был мстить.

*

      Тот ждал его у палаток. Окруженный телами, выгрызал требуху из живота какого-то Пожирателя.       Огюст зарычал, оскалившись, и, низко припав к земле, прыгнул, не дожидаясь реакции врага.       Сивый отступил, скаля зубы. Тявкнул, блестя насмешливым желтым взглядом, давая понять, что разум того не погребен под звериными инстинктами.       «Мразь!»       Они закружили на небольшом пятачке между палаток. Остальной бой словно отошел на задний план. Огюст рванулся вперед, метя в бок. Вцепился, замотал головой, стремясь оторвать кусок мяса. И без того раненую спину полоснуло болью, дернуло, вынуждая отступить.       Сивый кинулся следом, вгрызаясь ему в уже прокушенную кем-то ранее заднюю лапу.       Из пасти против воли вырвался визг. Огюст закрутился, схватил врага за спину, пытаясь добраться до позвоночника, но тот тоже смог вырваться и отскочил. Одуряюще пахнуло свежей кровью, затапливая разум желанием убивать.       «Старые привычки неискоренимы, да?» — пронеслось в голове.       Огюст шагнул в сторону, подволакивая ногу, и припал к земле, нарочно открывая бок, позволяя напасть. И тут же сам вцепился в чужую ляжку, что было сил смыкая зубы, разрывая мышцы, стремясь раздробить кость.       Сивый завертелся, вереща от боли и кусая куда придется.       Чужие клыки полоснули по морде, но Огюст только рванул сильнее, торопясь добраться до мягкого живота. Заныла прокушенная холка; в который раз полоснуло болью спину; но он лишь остервенело вгрызался Сивому в кровящую ляжку. Едва разжимая челюсти, чтобы только перехватить поближе к чужому, пахнущему мускусом животу. Пока зубы не впились в мягкое, прокусывая, разрывая.       Сивый ошибся, когда принял зелье. Тот был зверем, и только звериные инстинкты могли бы спасти того в этой драке. Инстинкты, которые Сивый променял на толком не приспособившийся к новому облику человеческий разум. Огюста же ямы сделали кем-то средним: он знал себя, принимал. И каждый месяц выпивая Аконитовое зелье, учился оставаться самим собой в любом облике. Он умел быть волком, оставаясь человеком.       Тело под ним больше не дергалось, и больше не было волчьим. Ярость схлынула, и он неловко сел на задницу, разом ощутив все свои повреждения. Ныла явно сломанная лапа; жгло спину, наверняка изодранную до мяса, как и морду; в боку что-то тянуло, будто кишки просились на свободу. Но он победил, осознание собственной победы распирало грудь. Сильный раскатистый вой зародился где-то в глотке, и Огюст задрал голову к небу, делясь этим чувством со всеми. А потом тяжело привалился к ближайшей палатке и затих. На большее его сил уже не хватило.

*

— Он здесь! — заорал кто-то и оглушительно свистнул.       Огюст принюхался и узнал Долохова. Ощутив под головой чужие руки, он приоткрыл глаз и заворчал. Возможно, он даже куснул бы громкого русского, но тело было больным и ватным. — Не скрипи, сейчас подлатаем тебя и побежишь командовать, — бодро заявил тот.       Рядом какой-то немолодой и помятый колдун, уже приковылявший на вопль, доставал из поясной сумки склянки, выдавая Долохову короткие инструкции. Тот покивал, а потом приподнял Огюсту морду и начал с неожиданной ловкостью вливать ему в пасть зелья одно за другим, приговаривая: — Давай-давай, глотай. Не пыхти мне тут, и не таких поил. У меня в стойлах чего только не водилось.       Тяжесть в теле постепенно начала отступать. Раны, судя по ощущениям, медленно, но затягивались.       Долохов сидел на корточках рядом и совершенно бестрепетно чесал ему за ухом.       Огюст осторожно вытянул переднюю лапу и тронул чужой сапог, пристально глядя русскому в глаза. — Все закончилось, — понимающе кивая, ответил тот. — Мы победили. Наши маги сейчас добивают оставшихся чужих оборотней и Пожирателей. Твои ребята опознают тела и уносят своих покойников. Остальных мы стаскиваем в угол лагеря.       Огюст почуял запах чужой горечи и разочарования и толкнулся заживающей мордой Долохову в ногу.       Тот невесело хмыкнул: — Чего им не жилось-то нормально? Столько народу полегло, — и мотнул головой, видимо отгоняя невеселые мысли. — Мы нашли в одной из палаток щенков, восемнадцать душ. С ними остался Свен, кажется. Такой крупный черный волк. Еще в вашем полку прибыло, некоторых наших хорошо подрали. Ну да они знали, на что шли.       Огюст повернул морду к небу, до рассвета оставалось уже немного. Он тяжело поднялся на лапы и встряхнулся. Нужно было пересчитать потери, проверить живых, увидеть детей. Он потрусил на запах своих волков, Долохов тоже поднялся, но пошел в другую сторону.

*

      Большая часть стаи выжила, все же поддержка магов сыграла свою роль. Его парни расположились на большой поляне у самой магической завесы, уже почти неподранные, но уставшие. В центре валялось несколько почти обглоданных коровьих туш. Неподалеку сидела, пересчитывая пустые склянки, четверка магов — целители. Лорд Малфой, как всегда, продумал все и даже больше. Не только поддержка, но и еда, лечение.       Луна окончательно ушла. Огюст и остальные оборотни смогли наконец перекинуться. Одевшись, некоторые потянулись в лес, забирать тела, чтобы переправить в деревню, другие увязались за ним, тоже идя в сторону палатки с детьми. — Вот ведь ублюдки, — «поздоровался» Свен, сплюнув себе под ноги, и указал рукой на занавешенный тканью вход: — Там малышня. Лет по пять-семь, не больше. — Что по состоянию? — устало спросил Огюст.       Лицо Свена перекосилось от злости: — Худые, голодные. Некоторые даже не говорят толком, только рычат и тявкают. — Ясно. Значит, искать родню пока нет смысла.       Он откинул полог и шагнул внутрь палатки.

*

      На потертом ковре в центре единственной, магически расширенной комнаты скучковались дети. Невыносимо воняло страхом, застарелым потом и мочой. — Меня зовут Огюст, — он указал на себя рукой. — Я убил Фенрира, и вы теперь мои. Это ясно?       Кто-то расплакался; кто-то заскулил; кто-то начал тихо говорить. Довольно рослый мальчик поднялся: — Что вы будете с нами делать? — Для начала мыть и кормить. Все могут идти сами? — Нет, — настороженно ответил мальчик. — Ясно. Собирайтесь. Через двадцать минут мы уходим домой.       Последнее слово заставило всех малышей замолчать в растерянности, и Огюст покинул палатку в оглушительной тишине. — Некоторых придется нести, — выйдя на свежий воздух, озвучил он. — К тому же они слишком мелкие для портала. — Я дам карету. — Долохов появился из-за спин оборотней. — Карета зачарована. Вас не увидят. Только нужен будет провожатый, чтобы кучер нашел дорогу. — Принято. И спасибо.       Все моментально пришли в движение. Свен пошел провожатым, еще несколько мужчин сунулись в палатку помогать в сборах, русский исчез среди тканевых стен, вновь возвращаясь к собственным делам.       Огюст отправился в лес откапывать держащий завесу артефакт и проверить, всех ли своих покойников они нашли и забрали.

*

      К обеду все было кончено. Палаточный лагерь разобрали: ценности разошлись по рукам, хлам уничтожили. Осталась вытоптанная, залитая своей и чужой кровью площадка. Все стащенные в кучу тела Пожирателей и оборотней из стаи Сивого, во главе с вожаком, подожгли. В высь поднялись клубы черного дыма.       Долохов нашелся у одного из костров. Тот стоял, задрав голову к небу, и что-то напевно говорил на чужом языке. — Молишься за упокой их душ? — усмехнулся Огюст, когда тот закончил. — Скорее не хочу, чтобы завелась какая-нибудь пакость вроде боггарта или смеркута, — отмахнулся тот. — А откуда такая осведомленность о религиозных традициях простецов?       Огюсту вспомнился дом: толкотня и смех домочадцев, неуверенная улыбка Ламии, детские игры: — У нас разные люди живут. Не все оборотни раньше были магами, есть и маглы, и сквибы. Семьи у них тоже разные. У нас всем место находится.       Брови Долохова изумленно взлетели вверх, и он рассмеялся: — А ты что думал, что мы там все бобылями ходим, без жен и детей? Или что все наши женщины тоже сплошь укушенные? — Я, если честно, вообще о таком не думал. Как-то не до того было, — тот отошел подальше от костров, распространявших вонь паленого мяса и еще какой-то мерзости и спросил: — И как уживаетесь? — Пока нас немного, всего где-то полторы тысячи, так что нормально. Странно удивляться, что кто-то умеет колдовать, когда твой близкий человек каждый месяц становится зверем. Есть конечно зависть, но тут ничего не поделаешь. Жизнь — это вообще не про справедливость, — Огюст почти невзначай показал по-звериному крупные клыки. — К тому же Он заранее все продумал: есть аптека, лавки, почта. А чтобы не болтали кому не попадя — чары над деревней. Отец Римуса недавно к нам заглядывал, так обещал похлопотать, чтобы дали статус смешанного поселения.       Долохов искоса глянул на Римуса, стоявшего в тени деревьев и безотрывно смотревшего на магический огонь, в котором уже догорали тела, и произнёс, будто ни к кому не обращаясь: — И как только Люпин сына отпустил на эту бойню? — Так парнишка никому, кроме Него, и не сказал. Сам захотел посмотреть. Таскался за мной как привязанный. Отплатить Ему за доброту решил, — негромко пояснил Огюст. — Хотели — кушайте. Только не обляпайтесь. — Что? — не понял Огюст. — Жалко, говорю, его. — Не жалей, крепче будет, — он тоже взглянул на Римуса. — Это всегда так: только первый раз страшно, а потом привыкаешь. Ты же привык, и я привык. И он привыкнет. А нет, так забудет. Тут у кого на что характера хватает.       Долохов отвел взгляд и задумался о чем-то своем.       Огюст тоже не стал продолжать разговор. У него впереди было много дел. Будут похороны. Он тоже предпочитал предавать мертвых огню, считал, что незачем занимать землю под тело, в котором уже нет души. Хотя возможно, кто-то захочет закопать своих покойников. Тут уж не ему решать, а близким.       Радовало то, что все закончилось.

*

      Белая как полотно Камелия бросила на Люциуса последний долгий взгляд и под руку с хозяином дома скрылась в подвале особняка Ноттов, сопровождаемая рыдающей домовухой Краучей, Винки.       Накануне у них состоялся обстоятельный разговор, по итогом которого он стал практически душеприказчиком миссис Крауч, заодно пообещав приглядеть за Барти-младшим, чтобы та могла уйти спокойно. Теперь оставалось только ждать, и Люциус, наблюдая за танцующей в воздухе пылью, позволил себе уйти глубоко в собственные мысли. — Вы удивительный человек, лорд Малфой, — неожиданно донесся сбоку мягкий женский голос.       Тассия, та самая гречанка, вскружившая голову Освальду, возникла будто ниоткуда и присела рядом с ним на диван. — Вы так считаете? — обаятельно улыбнулся Люциус, мысленно удивляясь встрече.       Пусть до возвращения прежнего лощеного облика было еще далеко, немного чар гламура и природная харизма позволяли ему как и раньше очаровывать собеседников. Вот и невеста Освальда смутилась и немного расслабилась, заводя приятный светский разговор. — Освальд не хотел, чтобы я виделась и говорила с Вами без него. — И для чего же Вы нарушили его запрет, мисс?.. — он вопросительно приподнял брови. — Зовите меня просто Тассия, я не особо родовита. К тому же, как только проклятье падет, стану леди Нотт.       Ее непосредственность могла бы показаться чересчур простой или даже грубоватой, если бы не мягкая, чуть кокетливая интонация и безупречные манеры. Люциус начинал понимать измученного потерями, одинокого Освальда, без памяти влюбившегося в эту юную особу. — Так зачем же Вы решили составить мне компанию, мисс Тассия? — он чуть повернулся, чтобы было удобнее наблюдать за ней. — Поблагодарить Вас, лорд Малфой. — Ну так благодарите, — лукавая улыбка скользнула по бледным губам.       Будущая леди одного из двадцати восьми священных семейств засмеялась и, поддерживая игру, театрально прижала ладонь к груди: — О сиятельный лорд, благодарю Вас за избавление рода моего избранника от неминуемой гибели, — а затем вполне серьезно добавила: — Сегодня Вы подарили счастье не только мне и Освальду, но и той женщине. — «Счастье»? Не покой? — Покой ей подарит смерть, а Вы позволили ей уйти в полной уверенности, что она совершает нечто чрезвычайно ценное, — Тассия оглянулась на проход, где скрылись хозяин дома и добровольная жертва. — Я видела это в ее глазах, в жестах и походке. Уверенность и гордость. А еще — облегчение. — Но что если я обманул ее? — наивные рассуждения Тассии неожиданно пробудили в нем интерес. — А какая разница, если она не узнает? В выборе между простым, правильным и нужным всегда лучше выбирать последнее, — она смотрела на него с искренней уверенностью, так свойственной юности. — Что же… Пусть так.       В конечном итоге Люциус был с ней согласен, разве что их понятия нужного сильно различалось. Тассия — «В свои, наверняка, не больше чем двадцать пять», — мерила «нужное» некими общественными или философскими ценностями. Он же под грузом опыта и прожитых лет предпочитал считать «нужным» исключительно свое.       «Но если девочка видит в моих поступках некий высший смысл, то кто я такой, чтобы ее разубеждать?» — А хотите, в знак признательности я расскажу Вам вдохновляющую историю? — Тассия игриво ему улыбнулась. — Так мы скоротаем время, и ожидание будет намного приятнее.       Кивнув, он тоже не сдержал улыбку, все сильнее чувствуя себя дедом, которого веселит пришедшая в гости внучка. Тассия, довольная реакцией, расправила несуществующие складки на юбке и, собираясь с мыслями, посмотрела в окно: — Я родилась и выросла в небольшой магической деревне на побережье Греции. Ничего особенного: тихая жизнь, когда знаешь каждого соседа едва ли не с пеленок, — она будто обратилась вглубь себя, отдаваясь воспоминаниям. — Из достопримечательностей у нас была только пифия. К ней часто наведывались как местные, так и волшебники из других краев. Она хорошо гадала, да и предвидеть по случаю тоже могла. Раз в год она обязательно возжигала травы и обращалась к Мойрам, чтобы поведать родителям новорожденных малышей судьбы, ожидающие их детей. Я не стала исключением.       Люциус усмехнулся. Дар Ходящего отбивал веру в нити, холсты и ножницы почти мгновенно. Его мать, Окассия, особенно любила шутить на эту тему за рукоделием, вспарывая непонравившиеся части узора, чтобы вышить те заново. — Не думайте, никаких особых подвигов мне не предсказали, — Тассия даже помотала головой, видя его скепсис. — Обычная жизнь, пара значимых событий, несколько предостережений. В целом и моя семья, и я, когда узнала, были довольны. Так просто вести мирный быт, купаться в море, иметь небольшое хозяйство, торговать амулетами или ингредиентами по случаю. Вы ведь понимаете, волшебникам не нужно особо напрягаться, чтобы чувствовать себя комфортно.       В ее словах было столько ностальгии, что Люциусу в какой-то момент захотелось спросить, не жалеет ли она о своем выборе. После обласканной солнцем Греции хмурый Туманный Альбион с его промозглым климатом и особыми правилами поведения на каждый случай наверняка напоминал свободолюбивой девочке тюрьму. Но он предпочел ее не прерывать. — Я, наверное, была бы там абсолютно счастлива, если бы не одно «но», — она перевела на него лукавый взгляд и очень выразительно произнесла: — мне было скучно.       И Люциус рассмеялся. Маленькая артистка так ловко нагнетала драму, что почти провела даже его. — Мисс Тассия, Вы очаровательны, — веселился он, — а еще чрезвычайно умны. Я бы сказал — не по возрасту.       Она благодарно улыбнулась и пожала плечами: — Возможно, это как раз и было причиной моей скуки. И причиной того, что я выбрала себе в мужья мужчину, который годится мне в отцы. — В таком случае Вы поздний ребенок, — не удержался он от подтрунивания над воистину немаленькой разницей в возрасте между Ноттом и избранницей того. — Вы сейчас подарили мне еще один повод порадоваться, что мы с Освальдом не родня, — Тассию подобная пикировка, казалось, нисколько не возмущала. — Поздних детей опекают, не давая вздохнуть. — Доверюсь мнению знатока, — следуя внутреннему ощущению времени, Люциус предположил, что до окончания ритуала осталось не так уж долго, а потому предпочел вернуть разговор в прежнее русло: — Так чем же закончилась Ваша вдохновляющая история? — Уже скоро, да? — она все поняла и только вздохнула: — С Вами удивительно комфортно, лорд Малфой. Так, словно мы знакомы уже много лет. — Это взаимно, мисс Тассия, — он одарил ее долгим, немного очарованным взглядом.       Будущая леди Нотт действительно была неплоха для своего возраста и в перспективе могла вырасти в полезного союзника. — Итак, — польщенная таким вниманием, она все же вернулась к истории. — Жизнь в отчем доме была для меня счастливой, хоть и довольно скучной. Но менять я ту не стремилась. До одного случая несколько лет назад. Мы с пифией столкнулись на утесе. Увидев меня, она вместо приветствия вдруг шагнула ближе, схватила за руку и, впав в оцепенение, заговорила несвоим голосом, — Тассия закрыла глаза, тщательно проговаривая чужие слова. — «Не гляди в глаза тому, кто придет увенчанный горем. Не иди за ним в край туманов, иначе забудешь дорогу домой, забудешь сон и покой. И если не склонит он главы пред видящим мир как древо, то умрешь».       В воцарившейся тишине даже собственное дыхание показалось вдруг Люциусу излишне громким. Произнесенное пророчество дало ему немало пищи для размышлений и, как ни странно, то самое обещанное вдохновение. — И часто ваша провидица меняла свое видение чужой судьбы? — осторожно поинтересовался он. — Никогда, насколько мне известно. Судьбы не меняются. Те могут быть скрыты от глаз Видящих, если будущее неясно. Но не более.       Было ясно, что это юное, но отнюдь не глупое создание решило заручиться поддержкой того, кого посчитало тем самым «видящим мир как древо». Она предлагала ему свою искренность и готовность помочь. Ей не хотелось умирать, не хотелось терять новую интересную жизнь. — Я никому не рассказала о пророчестве. А через полгода встретила Освальда и влюбилась в него с первого взгляда, — Тассия спокойно смотрела на него. — Пифия была права: я пропала, лишь увидев его глаза. Утонула, как неудачливые рыбаки тонут в море. Потеряла сон и покой, пока добивалась права остаться подле него, несмотря на проклятье. Приехала в Англию, согласилась не покидать поместье и все ждала того видящего древо, готовая на все, чтобы только Освальд ему поклонился, — она очень легко и светло ему улыбнулась. — Мой любимый справился сам, и теперь я уверена, что все будет хорошо.       Она поднялась с дивана, на котором они все это время сидели, и поклонилась: — Моя жизнь должна была быть простой и скучной, но потом что-то произошло, и я получила шанс на новую. И ни о чем не жалею. Я еще раз благодарю Вас, лорд Малфой, и ни о чем не буду спрашивать. Надеюсь, моя история развлекла Вас и принесла пользу. — Вы правы, мисс Тассия. Я получил большое удовольствие от нашей беседы. Надеюсь, не последней.       Люциус тяжело поднялся, опираясь на трость, и склонился над тонкой девичьей кистью, обозначая поцелуй: — Как ни прискорбно, но нам пора прощаться. — Да, я уже слышу шаги Освальда, — она кивнула. — До следующей встречи, лорд Малфой. Я прекрасно провела время. — Взаимно, мисс Тассия. До свидания.       Она едва успела упорхнуть, как в каминный зал вошел Нотт, левитируя перед собой окровавленное тело Камелии. Домовуха, видимо вконец охрипнув от рыданий, шла позади молча, только дышала надсадно, со всхлипами.       Люциус тоже двинулся вслед за скорбной процессией к камину. — Чары, наложенные на тело твоей хозяйки, развеются через полчаса, — произнес Нотт, опуская труп в объятия уже шагнувшей в каминный зев домовухи. Камелия была настолько худой и маленькой, что лапки той смогли обхватить плечи женщины. — Ты ведь помнишь последний приказ своей госпожи? — Люциус подошел ближе, пристально глядя в огромные нечеловеческие глаза. — Дополнительных указаний не требуется? — Нет, м-мистер. Винки все с-сделает, — лопоухая голова судорожно мотнулась, выдавая вновь зарождающуюся истерику. — Молодец. Она бы тобой гордилась, — похвалил он.       Нотт бросил летучий порох в камин, эльфийка произнесла адрес и, горестно подвывая, исчезла вместе с покойницей во всполохах зеленого пламени. — Вы исполнили свою часть уговора, Люциус, — хозяин дома склонил голову в знак уважения. — Надеюсь, Вы тоже не станете затягивать со своей, — он ограничился коротким кивком, разглядывая чужое бледное, но чрезвычайно удовлетворенное лицо. — Ни в коем случае! — тот улыбнулся даже несколько предвкушающе. — Проклятие пало. И я отплачу Вам за этот дар.

*

      Круги на воде. Этим выражением Антиох Александрийский в своем труде о магии времени и предсказаниях описал влияние путешественников во времени на ход уже свершившихся событий. Позднее к этой формулировке с удовольствием обращались многие исследователи данной темы, чтобы подчеркнуть неизменность прошлого и важность максимально малого на то влияния. Но любой Ходящий или носитель иного таланта, позволяющего подняться над реальностью — если таковые были, — вкладывал в это выражение совершенно иной смысл. Сущее настолько велико, что даже самые разнузданные и чудовищные поступки одного существа в масштабах реальности — за очень-очень редким исключением — никогда не смогли бы стать чем-то бòльшим, чем рябь на воде. А те, что смогли бы, без соответствующей платы просто не произойдут.       Один из его должников, полукровка, проведший большую часть жизни среди простецов, любил повторять фразу: «Система стремится к постоянству». И был прав. Любое изменение — это усилие, которое требует топлива. Именно поэтому они с Окассией выбирали максимально близкую к уже свершившейся реальности вероятность. Никаких экспедиций за драконами не хватило бы, как и никаких бесхозных пациентов Мунго, или даже всех членов рода Малфой, чтобы собрать столько крови и магии, сколько понадобилось бы для оплаты перехода Люциуса в ветвь, лишенную присутствия Волдеморта. Слишком большая череда выборов множества людей отделяла ту от существовавшей реальности.       Разумные очень любят истории о героях, исключительности и простых путях. Будь он или его мать персонажем подобной сказки, то он или она непременно нашли бы какой-нибудь великий артефакт или, претерпев страдания, обнаружили бы в себе огромную силу, которая изменила бы мир практически по щелчку их пальцев. Но они не в сказке. Поэтому Окассия мертва, отдав даже свое право на перерождение в качестве энергии для перехода.       А Люциус — не герой. Он бизнесмен, если угодно — делец. И все, что он хорошо умеет, — это находить выгоду, превращать сикли в галлеоны, а мелкие услуги — в большие долги. Чем он все эти годы и занимался, по большей части успешно, лелея надежду на нужный исход. Это и был выбранный ими путь действий. Превратить вероятность в реальность тысячей крохотных выборов окружавших его людей и существ. Укрепить эту ветвь, максимально отдалив от той, что хранилась в памяти Люциуса. Чтобы, если бы он даже погиб, «система» выбрала точкой равновесия тот ход событий, что уже был создан его руками.       Отчасти поэтому он выбрал амплуа добряка, пусть временами и ненавидел эту роль до тошноты. И все же этот выбор работал как нужно. Волдеморт больше никогда не наберет прежнего влияния. Ни Тони, ни Белла даже под страхом смерти не вступят в ряды Пожирателей, точно не после угроз их семьям и рождения Альтаира. Как и Леви Джагсон, счастливо живущий ныне со своей чрезвычайно умной женой и дочерью в свежеотремонтированном доме. Не умрут от руки Долохова братья Прюэтт. Не угаснут Блэки. Не встанет под знамена Темного Лорда большинство оборотней, только не после появления Аконитового зелья и упразднения части притеснявших их ранее законов. Тедд Тонкс, Фрэнк и Алиса Лонгботтом прониклись идеями чистокровных и больше не примкнут к Ордену Феникса.       Всего этого уже никогда не будет, как и тысячи других событий, потому что однажды Люциус Малфой прочел лекцию о традициях чистокровных или просто с кем-то поговорил. Помог, поддержал, дал денег. Или, наоборот, прошел мимо, позволив затравить. Или попросту заплатил за изменение судьбы нужного человека чужими кровью и магией.       В свое время перечитав больше сотни книг, статей и свитков о времени и пространстве, они с Окассией пытались выяснить: как понять, что все идет по намеченному плану, что все усилия не пропали втуне. Итогом их изысканий стали всего четыре способа, таких же шатких, как и весь их план.       Самым элементарным вариантом было просто дожить до той даты, когда они с Окассией провели ритуал. Тогда точно стало бы понятно, что вероятность превратилась в реальность и прошлое не вернется. Но с учетом целей Люциуса его шансы выжить были невелики, и они оба это осознавали, так что им требовалось более вещественное подтверждение.       Следующей опорой мог стать дар Ходящего, если тот сохранился бы у него после перемещения. Правила работы дара были четкими и нерушимыми для множества поколений: маг, входя в транс в реальности, мог провести в разуме своего двойника из любой запрошенной вероятности отрезок времени от своего появления там до момента отхода ко сну. Успешный транс сам по себе стал бы доказательством того, что их цель достигнута. Но переместившись и начав свой путь в теле четырнадцатилетнего подростка, Люциус так ни разу и не смог пройти дальше образа Древа Сущего, отторгаемый тем, едва только он пытался потянуться к одной из ветвей. Так что в его распоряжении оставались лишь два самых косвенных признака.       Дети. Приход в этот мир новых душ был одновременно и способом закрепить текущий ход событий, и показателем, что вероятность становится реальнее. Как нежизнеспособные ветви не дают отростков, так и невозможные в реальности союзы не приносили потомства. Этакие крохотные подсказки, какие события действительно являются Судьбой, а какие — лишь стечением обстоятельств. Именно поэтому Люциус с таким пылом подрабатывал свахой. Ему нужны были дети у определенных пар, чтобы навсегда отсечь старый путь развития событий. За все эти годы их набралось немало и хотелось верить, что все его усилия не были напрасными.       Последний признак предположила Окассия, Люциус же до недавнего времени относился к этой гипотезе весьма скептически. Изменение напророченного будущего. «Маги, наделенные даром предвидения, могут узреть либо реальность, либо максимально близкую к ней вероятность, — рассуждала Окассия. — А значит, если ты изменишь жизнь определенного человека достаточно сильно, — ранее сделанные ему предсказания изменятся». Они тогда долго спорили: о судьбе, о шарлатанах, о целесообразности вообще связываться с кем-то, кто может догадаться о способности Люциуса изменять чужие жизни, так и не придя к единому мнению. Но мать настаивала, и он уступил, не желая огорчать последнюю родную душу. А в результате Окассия оказалась права. Будущая реальность под его руками обретала плоть, и благодаря Тассии из маленькой деревни с берегов Средиземного моря он теперь знал это наверняка. Впервые за проведенные в этом теле одиннадцать лет.       Уверенность, потерянная в Адском пламени, вернулась к нему. Рассеялась апатия, копившаяся год за годом, начиная с момента: когда стало ясно, что Драко — единственный, последний сын — умирает, не оставив продолжения; когда сам Люциус согласился на рискованный самоубийственный план своей отчаявшейся матери. Теперь он был уверен: что находится почти на нужном пути, что все его усилия не канут в Лету вместе с его гибелью. Его близкие не будут втянуты в войну. Через пару месяцев у него снова родится сын, который будет взрослеть уже в мирное время. Ему осталось получить два крестража, и все закончится. Еще немного, и его самая большая, самая монументальная интрига завершится сокрушительной победой.       Люциус улыбнулся и подтянул к себе чистый лист пергамента. Стоило начать разбираться с делами. И в первую очередь следует приструнить белого короля его затянувшейся шахматной партии, раз уж с черным он почти закончил. Самопишущее перо заплясало, выводя строчки под его диктовку:

Добрый день, милая Рита.

      Я понимаю Ваши опасения, однако…