Ходящий тропами вдоль ветвей древа Сущего

      Вечерний свет текуче расползался по комнате, переплетался с отблесками каминного пламени, сглаживал потертости и сколы некогда роскошной обстановки кабинета. Стройное белое тело, распластанное на поверхности массивного рабочего стола, в розовых закатных лучах казалось неземным, поистине волшебным. Не будучи в силах справиться с собой, Рабастан опустился на колени и в иступленном восторге прижался лбом к изящной стопе. Невзирая на то, сколько времени длилась их связь, словно насильно вырванная у судьбы, каждый раз, когда случалась близость, он как мальчишка терялся всего лишь от вида этих узких щиколоток и запястий, от алебастровой белизны кожи. — Ты прекрасен.       От его хриплого шепота Люциус вздрогнул. Пальцы стоп поджались, однако на большее тот, накрепко прикованный, не был способен, а потому невольно позволил любоваться собой и дальше. Тишина, разбавляемая лишь треском горящих в камине поленьев да глухим звяканьем цепей, только подчеркивала неотвратимость происходящего.       Наконец, чуть осмелев, Рабастан провел языком по белоснежной щиколотке, запуская по чужому телу волну мурашек, приподнявших полупрозрачные волоски. Дойдя поцелуями до колена, замер от вида так беззащитно раскрытых узких бедер, перевитых шелковыми шнурами. Раскрытых для него.       Люциус всегда был совершенством. Настолько далеким, что даже просто быть рядом он считал счастьем. Настолько изысканным, что хотелось поклоняться. Настолько идеальным, что у Рабастана внутренности горели от желания сломать, испортить, запятнать. Чтобы потом с полным правом присвоить.       «Вырезать на нем метки принадлежности, чтобы никто больше не захотел коснуться, чтобы он не посмел убежать. Ведь чтобы кого-то получить, мало просто ценить или даже преклоняться».       Дрожащими пальцами он скользнул по чужому впалому животу, по ходящей ходуном от судорожных вздохов груди: — Позволь мне… — И он сжал пальцы на длинной шее, подспудно жалея, что пришлось скрыть за повязкой прекрасные серебристые глаза.       Чужой заполошный пульс был так созвучен с собственным, что Рабастан принял это за согласие: «Разве Люц отказал бы мне в такой малости, после того, как разрешил себя практически распять?»       Нож, будто обладая своей волей, скользнул в ладонь, пустив яркий блик по чужой коже. И он, переполненный священным, почти сакральным, трепетом, с трудом преодолевая потребность вновь рухнуть на колени, прижался лбом к столь притягательно белоснежной коже, поднося лезвие для первого движения.       Кровь заструилась легко. Выступившие алые капли плавно расползались, оставляя за собой тонкие дорожки, наметки будущего узора. Гибкое тело под ним упоительно выгнулось, и Рабастан, не утерпев, проследил пленительный изгиб языком от пупка до самых ключиц. Металлический привкус крови только усилил сладость чужой кожи.       Еще один порез изящно лег вдоль ребра чуть ниже соска. Следующий симметрично предыдущему. И еще один. И еще. Он хорошо помнил науку своего патрона — игнорировать лишнее и проникаться важным. Наслаждение плавно затапливало его тело.       Любимое лицо запрокинулось. Тонкие, обычно светло-розовые, губы были теперь искусанными, почти пунцовыми.       «Припухшими, ожидающими поцелуя». — Он едва сдержался.       Белоснежные пряди прилипли к плечам и шее. Эта чарующая деталь на миг заставила Рабастана замереть, погрузиться в воспоминание, когда юный Басти Лестрейндж впервые осознал всю красоту Люциуса Малфоя. Когда пожелал обладать этим магом абсолютно. Еще по-детски невинно, но уже безвозвратно.       К счастью для них обоих, Рабастан больше не был ребенком и мог подарить своему избраннику нечто большее, чем беспомощно-преданные взгляды и нелепые объятия. Нанеся еще несколько порезов, он собрал кровь, благо текла та из ран обильно, и провел ладонью, щедро увлажняя, между чужих дрожащих бедер, приласкал член. Перетянутый шелковым шнуром, тот, как и покрасневшие яички, был горячим и, наверняка болезненно, напряженным.       Его рука скользнула ниже, коротко подготавливая возлюбленного к соитию: — Сейчас-сейчас, не рвись так сильно. Я уже вхожу.       Первый же толчок отозвался внутри Рабастана ликованием, — «Жар и почти невинная узость!» — а Люциус забился под ним, неаккуратно раздирая запястья о тяжелые кандалы. Рот того приоткрылся в крике, но заклятие немоты не позволило вырваться ни единому звуку, оставляя этот миг любования чистым и упоительным.       Он продолжил двигаться, крепко стискивая узкие бедра, почти моментально украсившиеся ссадинами. Наслаждение накрывало волнами, туманило мысли, обесценивая весь остальной мир. Люциус больше не вырывался, только изредка вздрагивал, тоже утонув в удовольствии. Неровные пятна румянца разлились по бледным ранее плечам и шее, запылали на щеках, даже кончик узкого носа чуть покраснел. Из-под неплотно прилегающей полоски черной ткани по скуле скользнула слеза. От такого Люца — покорного, нежного, влюбленного не меньше, чем он сам, — Рабастан терял голову. Его испачканные в крови возлюбленного пальцы прошлись по гладко выбритой щеке того, погладили нижнюю губу.       «Невозможно мягкая. Наверняка невыносимо сладкая, — зачарованно подумал он, ухватился за чужой подбородок и потянул запрокинутое лицо вниз, одновременно сдирая повязку, желая наконец увидеть… — Я ведь заслужил. Я… я ведь всегда любил Люциуса. Всегда был готов пойти на что угодно, ради своего патрона. Отдать все. Даже жизнь. Я ведь заслужил?..»       Но вместо принятия и нежности в серебристых глазах светились ужас, боль и ненависть.       Иллюзия рухнула. Сердце Рабастана наполнилось горечью такой мучительной, что теперь уже по его щекам потекли слезы.       «Ложь. Кругом ложь. Кругом только грязь. И предательство, — упоение от близости рассыпалось, сменяясь яростью: — Даже скованный по рукам и ногам, даже изгвазданный метками принадлежности Люц меня не принял!.. Ах да. Это ведь не Люциус».       Он размахнулся и ударил кулаком по любимому лицу, одновременно начиная безжалостно вламываться в тело под собой. Зазвенели цепи кандалов. Заскрипел массивный стол, на котором лежал пленник. Тот, беззвучно хлюпая сломанным носом и разбитыми губами, вновь начал вырываться. Мерзкий шум и возня только распалили ярость Рабастана, поднявшуюся, казалось, с самого дна его естества. — А ну сожмись, дрянь! — рявкнул он, не думая больше ни о чем светлом, лишь о физической разрядке. Желая только, чтобы все наконец закончилось.       От второго удара жертва потеряла сознание. Слепое бешенство затопило его разум от подобного вероломства. Палочка мгновенно скользнула из чехла на предплечье в ладонь, жалящее заклинание впилось в пах пленника, невообразимо раздувая перетянутые гениталии. Истошный вопль вспорол относительную тишину — это заклятие немоты рухнуло, не выдержав силы чужого голоса. Ранее мелодичный, перезвон металлических звеньев цепей превратился в грохот. Тишина — в визг. Занятие любовью, почти священнодействие, больше ничем не отличалось от расправы. От тех пыток, которыми Рабастан в очередной раз насытился по горло еще пару часов назад, когда покинул камеру в подземельях особняка. Даже кожу вновь раздражающе стягивало коркой чужой подсохшей крови. Наконец — «Видимо, устав от воплей», — пленник, странно булькнув, вновь потерял сознание. Наступила благословенная тишина, но ему было уже все равно. Член его уже получил достаточную стимуляцию от сжавшегося от боли чужого тела, и он смог кончить, чтобы тут же брезгливо отодвинуться и, закрыв ладонями лицо, упасть в стоявшее позади скрипучее кресло.       Рабастан горько всхлипнул, стирая так и бегущие по щекам слезы и глядя исключительно в пол. Ни на что негодная подделка больше не могла его обмануть, а смотреть на дешевое подобие своего совершенного возлюбленного не было никакого желания. — Эльф! — рявкнул он.       Появившийся с хлопком домовик рухнул на колени прямо в натекшую со стола лужу крови. — Это освободить, одеть, а после — сжечь вместе с остальными трупами, — команда сорвалась с губ настолько привычно, что его затошнило от собственного ничтожества. — Мо-молод-дой хоз… — начал лепетать слуга. — Ах да, — дослушивать не было необходимости. — Так и знал, что что-то упустил. Авада Кедавра.       Тело на столе, уже начавшее обратную трансформацию, так как окончилось действие Оборотного зелья, обмякло. Замерло навсегда где-то посередине между двумя обликами.       Эльф, в два щелчка вернув покойнику «стандартный» вид и избавившись от щедро пролившейся крови и прочих жидкостей, исчез вместе со своей ужасной ношей.

*

      Рабастан остался наедине с собой размышлять о собственной никчемности. Как всегда бывало после вспышек ярости, накатила апатия и опустошенность.       От Люциуса у него не было вестей с той самой ночи, события которой едва не стоили тому жизни. Малфой-мэнор закрыл двери наглухо, совы туда просто не могли попасть. Его униженные просьбы о встрече, адресованные Долохову и Снейпу, также оставались без ответа. Басти попытался было пробиться к возлюбленному с якобы официальным визитом, в качестве посланника Темного Лорда, но и здесь не повезло: ушлый Руквуд сумел влезть первым.       Снедаемый чувством вины, впервые так надолго и бескомпромиссно лишенный внимания и поддержки патрона, Рабастан сходил с ума. Ничто не помогало: ни успокоительные зелья, без которых теперь он не мог прожить и дня; ни пытки, которые с остервенением и злобой обрушил на идиота-братца, — ничто. Ему постоянно снился возлюбленный: изувеченный, как в ту памятную ночь, или сгорающий заживо, стоило только Рабастану того коснуться. Давящая каменной плитой вина и мучительная пустота в груди разрастались, лишая воли жить.       Наверное, он наложил бы на себя руки, но неожиданно один из егерей подсказал ему, сам того не поняв, способ выдержать разлуку и дождаться шанса вымолить прощение. Оборотное зелье. Оставалось добыть частицу Люциуса. Так в его жизни возник Стэнли Эшфорд.       Рабастан уже и не помнил, где такое услышал, но об этом дельце из Лютного говорили как о маге, способном добыть все, хоть свежие слезы давно почившей Морганы. Были б только у заказчика деньги.       Однажды услышанное оказалось правдой. Расставшись с кругленькой суммой впридачу к нескольким фамильным артефактам, он получил прядь волос любимого. И превратил свое существование в бесконечную агонию.       Устало ссутулившись, Рабастан осмотрел себя: заляпанные кровью ладони; голые ноги; бедра и член в бурых разводах. Стало тошно. Не от самого факта насилия — этим его давно было не напугать и не смутить, — а от отсутствия контроля над собственным состоянием. Он поднялся, привычным взмахом волшебной палочки убрал с тела грязь, натянул через голову домашнюю мантию.       «Как бы то ни было, Люциус вложил в меня слишком много сил, чтобы просто так покинуть. А значит — нужно держаться. Быть идеальным палачом для Темного Лорда и дожидаться, когда меня простят. Или найти то, что позволит вернуть расположение любимого».

*

      Люциус раздраженно выдохнул и потеребил одно из тонких серебряных колец, унизывавших его пальцы. Срок, выторгованный для него Руквудом на восстановление здоровья, подошел к концу. Лорд Волдеморт с нетерпением ждал, когда же подданный воспользуется «благодарностью» своего господина, дарованной за верную службу. Как бы ни хотелось остаться во Франции с Нарциссой и Ригисом, он вынужден был вернуться в Англию. Разве что предпочел сделать это инкогнито, собственноручно изготовленным порт-ключом.       Идея углубленно обучиться пространственной магии изначально была богатой. Однако в полной мере погордиться собственным чутьем Люциус смог после близкого знакомства с Адским пламенем. Для магически истощенного практически калеки аппарация была доступна только в одном направлении, на кладбище. И потому, едва встав на ноги и окрепнув, он взялся создавать порт-ключи. Начал с максимально простых и малозатратных с точки зрения магии. Чтобы иметь возможность посещать привычные места: вроде домов своих доверенных лиц или контор управляющих бизнесом. Однако в преддверии лета — когда силы начали постепенно возвращаться; на боку остались только бледные разводы шрамов; а левая рука перестала зиять отсутствующими кусками мышц — Люциус переключился на более сложные плетения чар.       И за несколько недель работы он стал обладателем солидного количества многоразовых неотслеживаемых порт-ключей, каждый из которых вместо стандартного «Портус» активировался кодовым словом. Обозрев его пальцы, больше обычного унизанные кольцами, Долохов хмыкнул, но дальше пары шуток про ограбленную ювелирную лавку не пошёл. Десяток лет их общения наконец привил и тому понимание, что лорд Малфой ничего не делает без причины.       Люциус надел перчатки и, оглядывая себя в зеркале, проверил застежки глухой черной мантии. Маска Пожирателя Смерти лежала ненужной на столике — сегодня скрывать лицо ему было запрещено, — трость тоже осталась там, но уже обдуманно. Отсутствие привычной всем трости — мелочь, которая тем не менее в будущем может сыграть в его пользу при попытке осудить. Конечно, у него имелось подписанное министром магии и главным аврором распоряжение об освобождении лорда Малфоя от ответственности за любые противоправные действия. Но маги смертны, а власть переменчива. Люциус предпочитал не играть ва-банк, а оставлять пространство для маневра в любой ситуации. Вид сиятельного лорда Малфоя без трости, в неказистой одежде и без украшений даже его самого навел бы на мысль о двойнике под Оборотным зельем, что уж говорить об остальных. Возможно, так даже не придётся подкупать судий Визенгамота.       Мелодично зазвенели сигнальные чары, оповещая, что пора переместиться в указанное место. Люциус, выпив напоследок флакон укрепляющего зелья, откинул полу мантии, позволяя уже ставшему невидимым Добби привычно вцепиться ему в ногу. И активировал порт-ключ.

*

      Перемещение привело его в крохотную комнатушку без окон, затхлую тьму которой разогнал одинокий факел, вспыхнувший сразу после его появления. Люциус сделал единственный шаг к массивной окованной железом двери и замер в терпеливом ожидании, рассматривая старую, местами выщербленную кладку стен, покрытую черно-белыми разводами плесени. В то, что его так и оставят запертым, а потом начнут пытать, он не верил. Волдеморту пока еще нужны были его деньги и ясный разум. Скорее всего, эта мерзкая «прихожая» просто была частью защиты от вторжения.       «Ну и способом развлечься для местных надсмотрщиков».       И верно. Спустя пару минут тяжелая дверь со скипом открылась, и в проеме, подобострастно кланяясь, появился рябой заросший мужик. — Доброго дня, господин! — удостоившись в ответ короткого кивка, тот оскалился, демонстрируя кривые подгнившие зубы: — Господин желает вначале поразвлечься, или сразу к делу? — И что же может мне предложить ваше заведение? — бросив пренебрежительный взгляд на сопровождающего, Люциус шагнул в освещенный факелами длинный коридор. Кроме валяющихся кое-где куч соломы и плесени на потолке, взгляду решительно не за что было зацепиться. — Я покажу. — Режущее слух хихиканье рябого отозвалось эхом и унеслось вглубь подземелья.

*

      Они двинулись неторопливо и с шумом. Добби, пользуясь чужим невниманием, ускользнул осматриваться и выполнять поручение хозяина. А малоприятный слуга Волдеморта старательно хвастался выделенной под ответственность того вотчиной. — Тута у нас клетушки. Штоб, значится, поиграть без других, — повел рукой рябой в сторону ряда одинаковых, крепких на вид деревянных дверей. — Хорошеньких у нас не сильно много, но есть.       Люциус только брезгливо скривился, идя вперед. — Тута совсем никудышные, сквибня и слабосилки, — явно считая себя сильным волшебником, указал тот на другие двери и вдруг подмигнул: — Но орут хорошо.       Он приблизился к зарешеченному окошку и заглянул внутрь. Почти полная темнота скрадывала очертания тел узников, и бегло посчитать тех удалось лишь приблизительно, но в целом слова Руквуда выглядели правдиво. — Они точно живые? — Люциус перевел лишенный эмоций взгляд на собеседника. — Не извольте переживать. Мы проверяем, — заверил его рябой. Похоже было, тот ожидал, что, если угодит высокопоставленному гостю, сможет разжиться парой монет.       Следующие камеры пустовали. Если судить по видневшейся в смотровые окошки мебели, те использовались как жилые комнаты. Люциус, старательно демонстрируя к неказистой обстановке равнодушие и брезгливость, вокруг не озирался. Было незачем, за него это прекрасно сделает личный слуга.

*

      В конце коридора, у последней двери, их ждали второй надсмотрщик — такой же заросший и замызганный, как первый, — и распахнутая настежь дверь в темноту. Люциусу снова поклонились, еще более подобострастно, без слов предлагая выбрать жертву.       Он шагнул внутрь и тут же скривился в отвращении: запахи немытых тел, прелой соломы и нечистот были настолько интенсивны, что почти лишили его обоняния. — Это место было создано, дабы Повелитель мог награждать самых верных своих сторонников, не так ли?       Его ледяной тон явственно напугал не только узников. Один из сопровождающих засуетился, пробираясь внутрь. Другой махнул волшебной палочкой, заставляя вспыхнуть еще пару факелов недалеко от входа в камеру. — Есесвенно, господин, — снова поклонился рябой. — Тогда отчего здесь вонь как в хлеву?! — Яростный оскал тонкогубого рта превратил Люциуса из высокомерного, но миловидного мужчины в опасного убийцу.       Рябой шарахнулся. Ожидаемо испуганный недовольством важного гостя, в помещение просочился и второй провожатый. Людская масса в полутьме заволновалась, заворочалась со стонами, всхлипами, шорохами. Кто-то вскрикнул. — Даже скот уже рыдает от грязи, — глаза Люциуса почти светились от ненаигранного бешенства. — Вряд ли Темный Лорд будет милостив к тем, кто смешал его дары с нечистотами. Милорд узнает об этом, уж я позабочусь. — Не нужно, господин! Не нужно. Мы все исправим. Вот прям счас и исправим, — поспешил заверить его кто-то из пары надсмотрщиков, мерзостью и подобострастием практически неотличимых друг от друга.       Торопливо зазвучали бытовые заклинания. Исчезла старая солома, вереницей поплыла из коридора свежая, теряя по дороге мелкое крошево стеблей. Пленники вздрагивали, со стонами расползаясь по углам. — Разве к вам не приставлены эльфы для подобного? — недоуменное удивление и точно отмеренная доля снисходительности в тоне Люциуса были призваны натолкнуть местную шваль на нужную мысль. — Не, — рябой, тут же почуяв, что суровый визитер чуть смягчился, активно замотал головой и пустился в подробности: — Тута все перекрыто, кроме входа, откудава Вы пришли. Но даже тама ушастых пускать не велено. — Вы поймите, народу много, а нас всего двое. Не всегда поспеваем с уборкой, еще кормежка эта клятая, — второй надсмотрщик, менее косноязычный, заискивающе заглянул ему в глаза.       Лицо Люциуса чуть растеряло нарочитый гнев, став показательно задумчивым. — Я мог бы выделить вам помощника, — словно бы размышляя вслух, произнес он. — Но ить запрещено ж… — неуверенно брякнул рябой, но почти сразу умолк, получив тычок под ребра от напарника.       Люциус мысленно усмехнулся. Он знал: подобные субъекты, ленивые и ушлые, никогда не откажутся от дармовщины. В данном случае — от не нуждающейся в оплате рабочей силы.

*

      Оставив тех двоих перешептываться, он прошел вглубь комнаты в поисках жертвы для ритуала.       На его пристальный взгляд мало кто заметно реагировал. Многие узники за время, проведенное здесь, утратили ясность ума. А те, кто еще сохранял крохи рассудка, старательно маскировались под общую массу, тихо лелея надежду рано или поздно, но выбраться из застенков. Какая-то полуголая девица в разодранном платье так и продолжала всхлипывать. Здесь вообще было немного полностью одетых женщин — как и юношей, — что в целом не было удивительным. И теперь, благодаря очищающим чарам, Люциус даже мог отличить первых от вторых. Взгляд зацепился за шапку бывших когда-то светлыми, а теперь грязных и сбившихся в колтуны кудрей, и он приблизился, всматриваясь в смутно знакомые черты.       «Марлин МакКиннон», — наконец узнал он.       Люциус полагал, что глупую девчонку давно прирезали в подворотне меченые или ребята из Лютного. Хотя родители той и Северус со школьными приятелями не переставали верить в лучшее и время от времени повторяли магический поиск. Судя по внешнему виду, МакКиннон была здесь популярна во всех отношениях.       Он взмахнул палочкой, выволакивая безвольное женское тело в центр помещения, чем, кажется, вывел ту наконец из состояния отупения. — На колени, — приказал он, игнорируя чужие сиплые стоны.       В неярком свете факелов МакКиннон производила еще более удручающее впечатление. В прорехах изодранной одежды виднелись вспухшие рубцы и воспаленные порезы. Из некоторых, от резкого движения, из-под запекшихся корок снова показалась кровь. Характерные синяки на бедрах, как и разбитые губы, не оставляли сомнений в регулярном насилии. — На колени, — повторил Люциус, а когда исполнения не последовало, легонько стегнул МакКиннон болевым заклятием, добиваясь подчинения. У него не было лишних сил, чтобы растягивать представление, а выбранная жертва уже была почти готова. Потому, стоило той зашевелиться, он стянул со здоровой руки перчатку.       Ритуал desiccatio spiritus был сложен, в отличие от многих других темных ритуалов, не проведением, но выбором и подготовкой жертвы. Человек всегда стремится к жизни. Это заложено в самой сути. Чтобы иссушить, забрав жизненные силы и магию, требуется либо склонить к самопожертвованию, либо сломить дух. Способ для второго прост — пытки. Марлин МакКиннон регулярно истязали уже год, наверняка лишив не только невинности во всех смыслах, но и малейшего желания продлевать свое существование. Пустой омертвелый взгляд говорил об этом громче любого крика. И как доломать ту, чтобы заполучить максимум, Люциус отлично понимал.       Девочка, желавшая защитить родителей от злых колдунов. Маленькая идеалистка, с головой ухнувшая в борьбу «против тьмы», стоило только Альбусу Дамблдору пару раз одобряюще погладить ту по голове. Будь у Марлин в запасе годы, очаровательная и по-детски наивная вера той в добро и свет могла бы стать слепой и нерушимой. Но это в мирное время. Реальность же расставила все по местам, каленым железом выжигая иллюзии. Теперь та идеально подходила на роль жертвы, на долю Люциуса осталось всего лишь убить в девчонке последнюю надежду.       Но видимо, рождение первенца сделало его слишком сентиментальным, поскольку выбрал он МакКиннон вовсе не из-за этого. А потому, что подарить той быструю смерть сейчас было бы более милосердным, нежели продлить мучения до момента, когда все в этом месте умрут. И он почти не чувствовал довольства от предстоящих действий. Почти.       «Ну что ж, приступим».       Естественно за ними наблюдали, а потому Люциус незаметно наложил чары отвода глаз. Совсем легкие, лишь чтобы у окружающих пропало желание подслушивать. И оставив брезгливость, склонился к самому уху МакКиннон: — Друзья ведь говорили тебе, Марлин, не ввязываться в эту грязь.       Девчонка перед ним дернулась то ли в испуге, то ли просто не ожидая, что с ней заговорят.       Люциус крепко ухватил ту за подбородок: — Они ведь предлагали: защиту, поддержку, бегство.       МакКиннон снова дернулась, но он только сильнее стиснул пальцы на чужом подбородке, продолжив: — Но нет! Быть дочерью сапожника, мирно отсидеться в тылу под защитой — это же так скучно. А ты ведь хотела побыть героиней. И как? Понравилось?       МакКиннон ощутимо затрясло. Люциус чуть отстранился и взглянул той в лицо. В глубине чужих мутных глаз наконец мелькнуло осознание; мышцы шеи напряглись; дыхание сбилось, превращаясь во всхлип.       Его тихий голос зазвучал зло и требовательно, с четко отмеренной долей упрека: — Понравилось заставлять своих близких проливать слезы и мучиться неизвестностью?       Тема родных должна была всколыхнуть в девчонке жажду жить. Так и произошло: дрожащее тело чуть выпрямилось, будто надежда наполнила мышцы давно растраченной энергией. — Ма-ма? Она… я… — лепет МакКиннон звучал именно так, как ему было нужно: ломкий, пропитанный любовью, наполненный ожиданием.       Люциус колдовал сегодня больше обычного, и у него уже начинала ощутимо ныть не исцеленная до конца рука. Ложь легко легла ему на язык: — Нет, теперь тебя некому спасать, Марлин. Тебя признали мертвой, и твоя мать умерла от горя полгода назад. Отец ушел следом.       Он не боялся магического выброса, для этого нужны были силы, которых у вчерашней школьницы уже давно не осталось. Также не было ни малейших опасений, что та распознает обман. Промытые идеологией умы членов Ордена Феникса и в лучшие времена не были склонны к сомнениям. А сейчас — тем более. Добавить спутанность сознания и начинающуюся истерику — и готова гремучая смесь. — М-мама… — Горячие слезы потекли по впалым щекам девчонки и по его бледным пальцам.       Люциус дал той минуту на осознание, а затем заговорил снова: — Ты практически собственными руками убила своих родителей. В наказание тебя следовало бы оставить гнить в этой камере. Чтобы тебя и дальше терзали. Чтобы брали как вещь. — Нннет… Пожалуйста, н-нет.       Люди — хрупкие существа и при должной сноровке чрезвычайно легко ломаются. Здравомыслие и воля человека к жизни всегда держатся на трех столпах: физический комфорт; цель; моральные принципы. Именно поэтому различные маргинальные типы, живущие как придется, без идеалов и смысла, быстрее прочих превращаются в удобных марионеток. За восемьдесят лет Люциус видел и делал подобное не раз, как, впрочем, и испытал на себе. А фанатики, всем существом преданные какой-либо идее или лидеру, наоборот бьются до последнего. Сам он был в своем роде фанатиком: въевшаяся, кажется, в самые кости потребность защищать род и семью, помогала выгрызть право на жизнь даже в самые тяжелые времена. Да, Люциус Малфой был таким. Но не Марлин МакКиннон. Та просто не успела стать слепой поборницей идей Альбуса Дамблдора. Слишком юная, та не хранила в сердце ничего, кроме детской любви к родителям и смутных мечтаний о далеком, но обязательно счастливом будущем, свойственных каждому в таком возрасте. И уж точно не была готова оказаться игрушкой в руках насильников и садистов.       Боль уже не концентрировалась в руке, та тянущими импульсами отдавалась в торс и шею. Это значило — приступ тошнотворной слабости был не за горами. Но и девчонка уже разваливалась на куски под тяжестью вины за мнимую смерть близких. — Ты убила их. Все, что я могу дать тебе за это, — смерть. Быстро и без боли.       Он распрямился, так и не выпустив чужой подбородок из пальцев, и теперь наблюдал, как слезы катятся по запрокинутому лицу, исчезая в свалявшихся до колтунов кудрях. Люциус видел, как осознание потери медленно расцветало в разуме девчонки. Наблюдал, как то разрушало надежду, обретшую было силу с его появлением. Следил, как мертвеют голубые глаза, окончательно лишаясь последнего намека на желание жить. — По-пожалуйста…       И он удовлетворенно кивнул.       Девчонка, стоило только отпустить, кучей неопрятного тряпья осела у его ног и не издала больше ни звука. Стоявшие у дверей камеры надсмотрщики тоже замерли и не вмешивались, уже зная, что произойдет дальше. Даже пленники, казалось, затаились, не то боясь стать внеочередными жертвами, не то от зависти к обретающей свободу сокамернице.       Люциус стянул перчатку с поврежденной кисти и вытянул ту над телом МакКиннон. Слова длинного, давно и крепко заученного наизусть заклинания немедля всплыли в сознании. Палочка скользнула из наруча в ладонь, на кончике засветился неяркий огонек и, следуя витиеватому пассу, вытянулся в белую нить, соединившую шею жертвы и его руку. Длинный певучий речитатив заставил нить натянуться и запульсировать в такт чужому сердцу. Тепло коснулось подушечек пальцев, легкими толчками потекло вверх, поднимаясь по ладони к запястью. Ноющая боль, что к этому моменту уже стала едва терпимой, выворачивая мышцы, плавно стихала, будто напитываясь чужой жизнью и магией.       Люциус позволил себе на миг удовлетворенно прикрыть глаза. При его силе этот ритуал был бесполезен как средство увеличения личного резерва, но тот хотя бы насыщал его истощенное тело, уменьшая слабость и дрожь. Все же добровольное согласие жертвы делало происходящее на порядок комфортнее и результативнее.       Пульсация нити стала замедляться, когда тепло поднялось почти до локтя. Девчонка у его ног к тому моменту уже не шевелилась. Лежала, неловко обняв себя за плечи, будто мерзла, и Люциус не стал тянуть. Произнесенное шепотом короткое заклинание оборвало магическую нить. Вместе с жизнью Марлин МакКиннон.

*

      Еще несколько мгновений он позволил себе наслаждаться, не обращая внимание ни на окружавшее со всех сторон убожество, ни на чужую кудлатую голову, уткнувшуюся в носок его идеально начищенной туфли. Наконец последний импульс согрел руку до самого плеча и растворился, оставив после себя приятное ощущение.       Люциус шагнул от тела жертвы, неторопливо прошел между расступившимися, явно впечатленными надсмотрщиками и ступил в коридор. Пальцев левой руки коснулся кто-то невидимый. Добби покончил со своим заданием и таким незатейливым способом показал, что вернулся. — Господин, — рябой, с еще более подобострастной улыбкой на губах, кинулся следом, — позвольте проводить.       Люциус хмыкнул и, вынув из кармана небольшой мешочек с деньгами, кинул тот в чужие руки: — За труды.       Последние крохи удовольствия от поглощенной в момент ритуала магии растворились в крови, и теперь он хотел одного — остаться в одиночестве и прилечь. Но весь обратный путь был вынужден выслушивать косноязычные восхваления за столь быструю расправу и корявые намеки на то, что от предложенного ранее домовика рябой с напарником не отказались бы.

*

      Он снисходительно-благосклонно кивал на нелепые попытки привлечь его внимания, а стоило оказаться в камере для перемещений — позвал: — Ловви.       Возникший с резким хлопком домовой эльф низко поклонился: — Чего изволите, господин Люциус? — И замер в ожидании приказа.       Ловви был хитрым стариком, привыкшим к интригам Малфоев: многажды шпионил для Абраксаса; не раз защищал; в отличие от многих домовиков прекрасно играл самые разные роли. Так что тому смело можно было доверить контроль за обстановкой. — Останешься здесь и будешь помогать вот этому человеку и его напарнику, — Люциус повел рукой в сторону рябого, — в обслуживании местных узников.       Маленький слуга понятливо склонил голову, не выказав ни надменности, ни насмешки в адрес временных «хозяев», и церемонно пошлепал в сторону рябого. — Благодарим, господин! — тот снова поклонился, скалясь во все имеющиеся желто-коричневые зубы.       Люциус внутренне передернулся от омерзения, глядя на подобное самоуничижение, но ради получения силы он был готов общаться даже с чернью. Ответив коротким кивком на все благодарности и прижав к ноге мантию вместе с притаившимся там Добби, он порт-ключом вернулся в Малфой-мэнор.

*

      Последние крохи удовольствия от поглощенного давно угасли, остались лишь тремор и боль перенапряжения от избыточного волшебства. Последствия, которые не могли снять даже восстанавливающие зелья — только отдых и покой.       Благо Добби знал, как возвратить хозяину умиротворение и жизнелюбивый настрой после неприятных событий, а потому — стоило им вернуться из гостеприимных казематов — развил бурную деятельность. Результатами которой Люциус сейчас и наслаждался, восстанавливая силы и настроение. Отмокая в ванне, он лениво следил за неторопливым движением пузырей, отделявшихся от пушистой пенной шапки. Те неспешно скользили по воздуху, играя радужными бликами в солнечных лучах. Крупные и мелкие, пузыри поднимались к потолку, чтобы, повисев там несколько минут, лопнуть и осыпаться каплями вниз. Длинные узловатые пальцы Добби то гладили, то мягко надавливали на чувствительную кожу головы, расслабляя не только тело, но и нервы.       На Добби февральская почти смерть хозяина и собственная беспомощность повлияли, как ни странно, исключительно в положительном ключе. Тот превратился в существо, помешанное на защите хозяина и заботе о Люциусе и тех, кто ему близок. Не осталось ни следа от того вольнодумца из иной ветви. Жаль только, что с писклявым голосом ничего поделать было нельзя. — Мастер Северус будет грустить, когда узнает о смерти той мисс, — заметил Добби. — Вероятно, — мелочи, не превышающие допустимый уровень потерь среди мирного населения, мало тревожили Люциуса. Куда важнее было то, что он наконец смог ввести свой план в действие. — Однако, узнает он об этом чрезвычайно нескоро. Через связанные шкатулки «мастер Северус» поддерживает связь только с Циссой. А письма в ту глушь, где он сейчас находится, доходят с большим опозданием.       Он поднял правую руку из воды, и зачарованная мочалка тут же метнулась навстречу, начав мягко намыливать чувствительную кожу. — Ты передал Ловви мои указания? — Да, господин Люциус. Ловви все знает и сделает, как нужно, — в голосе Добби неожиданно прорезалась гордость: — Ловви — достойный хранитель семьи Малфой. Эти глупые маги даже не поймут, как их облапошили! — его маленький слуга временами был уморителен в своей непоколебимой вере в то, что домовые эльфы — истинные защитники магических родов.       Он весело хмыкнул: «Существо рождается не для того, чтобы влачить печальное существование в бездействии, а чтобы работать над великим и грандиозным делом», не так ли, Добби? Помнится, в нежном возрасте я и сам попался на крючок, плененный красотой этого афоризма, а после едва не угробил семью. С тех пор понял, что великая цель — отличная приманка. Особенно для юных или угнетаемых. Но лучше раздавать это лакомство другим, чем употреблять самому». С десяток лет назад, закладывая Добби в голову мысль о важности домовых эльфов, Люциус чего-то подобного и добивался. Хотя даже он не ожидал, что семена идеи разрастутся до подобных размеров, а служение приобретет настолько всеобъемлющий характер. Теперь, согласно какой-то выкрученной — видимо, чисто эльфийской — логике, в глазах своих слуг он стал едва ли не богом, а получение одежды из кошмара превратилось в великую честь.       «Впрочем, пусть будет, пока это идет на пользу. В конце концов, эти с виду безобидные и бестолковые существа при должной дрессировке могут быть весьма полезны».       Добби что-то тихо проквакал над его головой, но Люциус уже не разобрал, погружаясь в легкую дрему.