escalate

Чэн Цянь стоял на пороге, неспособный двинуться. Янь Чжэнмин выгнул бровь, взирая на него со смесью нетерпения, надменности и презрения — словно младший отвлек его от важной работы и имел наглость не осознать этого. А Чэн Цянь не мог оторвать взгляд. Белая кожа ложилась по безупречному торсу облегающим слоем, кадык охватывала узкая полоска чокера. Вышло достаточно неловко, но Чэн Цянь не думал об этом — был слишком занят вырезанием греховно прекрасной картинки у себя на подкорке. Возвращаясь домой за полночь, Чэн Цянь осознавал, что скорее всего получит нагоняй — никакие дополнительные занятия не могли длиться до первого часа ночи, а иные причины — такие, как, например, возраст или несуществующие друзья — не регламентировались старшим братом. Обычно, Чэн Цянь шифровался лучше, но осеннее обострение давало о себе знать — жажда близости с человеком, которому эта близость не нужна, заставляла делать глупости. Чэн Цяня, в принципе, всегда тянуло к брату, но конкретно глубину своих желаний он осознал после того, как, заснув на одном матраце со старшим, трогал себя примерно всю ночь, на грани того, чтобы сдержать возгласы и при этом оторваться по полной — ибо припекло. Сабрина с Мии-чан танцевали очень неплохо. Чэн Цянь не был святым — если на намеки, что понял бы и младенец, Янь Чжэнмин отвечает презрительным, леденящим прищуром и указанием «садиться за уроки», то что ж. Стрип-пластикой он заинтересовался, когда понял, что обычное порно его не удовлетворит (а чтобы вымыть сигарный смрад, приходилось торчать в школьном душе по пол часа — неведомая, хмарная сила заставляла Чэн Цяня выкуривать по пачке в день). Ничего хорошего не выходило, когда он пытался подклеивать лицо брата на девчонок, творящих на экране несуразные пошлости, зато, когда в дело вошел изящный танец — уверенная, подавляющая стать, сладкие изгибы, элегантные намеки на одежду, что постепенно оголяют тренированное, гибкое тело — дело пошло на лад. Янь Чжэнмин тоже танцует — только с веерами. Так на телефоне Чэн Цяня появилась довольно обширная тайная подборка, а сам он наловчился проходить клубный фейсконтроль, будучи школьником. Чэн Цянь шифровался, как гребаный Штирлиц, потому что во-первых:Янь Чжэнмин убьет его нахуй, если дело всплывет. Каким-то поразительным образом, чем более холодным и ядовитым был с ним старший, тем сильнее он пекся об оценках и поведении младшего, сумеет ли тот поступить в Стокгольм или Тодай. Во-вторых: Чэн Цянь, как брат, должен заботиться о физическом и ментальном здоровье своего благодетеля. Предать сей зарок значило выписать самому себе приговор на линчи посредством самосъедения. Дверь в комнату открылась со скрипом несмазанных петель. Белая кожа — утянутый множеством ремней корсет, обнажающий спину и грудь — светился под фосфорицирующе ярким светом лампы, как звезда в ночи — не отведешь глаз, даже если захочешь. Что-то похожее Чэн Цянь видел в «Пятом элементе» — тонкие полоски одеяния, которое и одеждой толком не назовешь, скрывают интимные части тела, чтобы соблюсти минимальный регламент приличия. Абсолютная демонстрация объектности, беззащитной и смертоносной сексуальности. Смертоносной — потому, что, глядя на изящество прикрытых белой кожей милых, подтянутых, гибких мышц, легко забыть о том, что они способны крушить сталь. Одеяние не ограничивалось корсетом — ноги облегала тонкая, эластичная сетка чулок в тон. Чэн Цяня под дых ударило то, как плотная резинка впилась в объемные мышцы ляжек — на выступающем рельефе просматривалась розовая полоска, но… Но. Кроме этого, шею брата — прикрытую шелковой, темной волной до ягодиц (на которые Чэн Цянь не будет смотреть, потому, что не хочет словить сердечный приступ), опоясывал чокер. Белый. Кожаный. С пряжкой у кадыка. Изящный штришок, призванный подчеркнуть статный разворот плеч, крылья обнаженных ключиц и литые мышцы груди. Янь Чжэнмин походил на демона, что вырядился в ангела и, даже понимая, что греховная сущность лезет наружу, вышел на охоту так. Потому что знал — искушение пересилит разум. Чуть протрезвев, Чэн Цянь приметил, что брат выгибается в развязном па — одна рука перегнута через спину, пальцы скользят по пояснице, выгибая фигуру под немыслимым углом, заставляя запрокинуть голову так, чтобы чокер врезался в выступающий кадык, пока вторая рука держит телефон. Камера щелкнула в момент, когда Чэн Цянь зашел на порог. Как-то мимоходом Чэн Цянь осознал, что Янь Чжэнмин воззрился на него в ответ. Без испуга, возмущения или чего-то вроде того. Подобным взглядом старший брат мог бы прострелить младшего, отвлеки тот его от написания важного доклада приглашением вместе поесть пиццы за тупым боевиком. Взвесь ледяного презрения пополам с пренебрежением — «уйди, псина, я занят важным делом». Чэн Цянь захлопнул дверь. А потом рванул в туалет. Выкрутив звук на минимум, он, закусив ворот спортивной кофты, давил всхлипы, рыки, и прочее дерьмо, что непроизвольно вырывалось из него, пока он двигал рукой по члену. Теперь, зная, как бы на месте пластичных девочек с экрана могла выглядеть императрица Янь, подставить ее на их место было пугающе просто. И только потом, во время салфеток, воды и мыла до Чэн Цяня дошло — старший брат обрядился, как стриптизерша и сфотографировал себя в позе, что бери — и трахай. И явно не для Чэн Цяня. Завтракали в тишине. Пока Чэн Цянь не поднимал взгляда от тарелки, Янь Чжэнмин как ни в чем ни бывало резал стейк. Он выглядел чересчур обычно — безукоризненное плетение в волосах (Чэн Цянь перетренировался на всех девчонках в школе, в результате чего получил гору украшенных сердечками конвертов, но старший брат все равно воротил нос от предложения помочь с прической), рукава белой рубашки подвернуты (изящные, белые запястья тянули взгляд магнитом), воротник расстегнут на три пуговицы (без комментариев). — Сяо Цянь, как твои оценки? — Чэн Цянь не вздрогнул — пятьдесят на пятьдесят он ждал атаки, а этого хватило, чтобы удержать себя в руках. Правда, захода он ожидал вообще не с того угла. Или это такая попытка предложить «давай сделаем вид, что ничего не произошло?». Нет — обычно в случае собственных провалов императрица Янь просто делала вид, что их не было. — Как обычно, — то есть идеально. — Да? — Янь Чжэнмин изобразил удивление. — А мне казалось, будто у детей, что базарят время, наблюдая за жизнью взрослых, должны быть проблемы. Твою мать, они все-таки поднимут эту тему. — Сяо Цянь, — Янь Чжэнмин сделал паузу, вынудив младшего взглянуть в ответ, — таким маленьким, несмышленым детям лучше придерживаться рамок и не позволять себе лишнего. Ты понял? Чэн Цяню не оставалось ничего, кроме как кивнуть. Тон брата не предполагал отрицательного ответа. На том беседа окончилась — Янь Чжэнмин преспокойно резал стейк — оперируя вилкой и ножом, что профи-хирург скальпелем, и обращал на младшего не больше внимания и любви, чем на содержимое мусорки под гарнитуром. Чэн Цянь держался от того, чтобы погнуть вилку. Нет, он не будет узнавать имя того, кому старший брат отправил фото, он не хотел сесть за умышленное доведение человека до самоубийства, не окончив школку (Чэн Цянь знал свой уровень жестокости). Нет, он не будет сбегать из дома и делать прочее подростковое дерьмо из-за того, что его демонстративно отвергли в пользу какого-то урода. Нет, он не будет считать этого человека уродом — если старший брат чувствует себя хорошо с ним, значит он хороший, а Чэн Цянь, если действительно дорожит чувствами старшего, должен сделать вид, что ничего не произошло и не мешаться. Понимать и уважать. Понимать и уважать. Вилку он все-таки погнул. В школе Чэн Цянь флексил где-то между уроком и картинкой в голове, ощущая себя героем нетораре. Время тянулось самым жвачным образом — казалось, душный класс затянуло в лимбо и теперь ученики внутри проходят испытание вечностью, где каждый обречен на провал. Бурю из похоти, безнадеги и желания смертоубийства внутри вроде бы удалось успешно заморозить, но в какой-то момент Чэн Цянь обнаружил, что в его руке переламывается второй карандаш. Невольно нахмурился — плохо. Выдержка и хладнокровие — то, что он должен блюсти, если хочет остаться рядом с Янь Чжэнмином по крайней мере на правах брата. Внезапный треньк мессенджера отвлек от мрачных размышлений. Безразлично разблокировав телефон — под партой, чтобы не засек учитель — Чэн Цянь скучающе воззрился на экран. И спал с лица. Выгнутый в виденном намедни па гибкий торс облегала эластичная кожа, корсет кончался, не доходя до груди — и ракурс, и свет, и чертов греховный изгиб, все в кадре было подчинено одной задаче — продемонстрировать идеальную, ахуенную грудь с торчащими бусинками сосков. Если поднять глаза выше, можно было увидеть губы — скульптурные, чуть влажные, приоткрыты в томном безразличии — профессиональная модель на съемках дорогого эротического журнала, что разойдется намного лучше Форбса, но ей плевать. Где-то между тем и другим штришок, отправляющий в нокаут с пол пинка — беленький, балетный чокер плотно охватывает атлетичную, мужскую шею. При этом, Янь Чжэнмин как будто даже не пытался выдать что-то особо сексуальное, танцевальное движение выполнено скупо и холодно. Знал, что ему не нужно делать больше, чтобы Чэн Цяню снесло мозги нахуй. Чэн Цянь заторможено соображает, что похоже, это то самое фото. Снизу экрана мигает троеточие — прямо сейчас Янь Чжэнмин набирает сообщение. Треньк — под фото появляется зеленое облачко с текстом. Сообщение короткое и емкое — настолько, что даже Чэн Цяню в его состоянии не приходится перечитывать дважды. «Еще раз узнаю, что ты глазел на тех девок, и это сможешь увидеть только в своих мечтах» — гласило оно. Секунду спустя фото исчезло из ленты — отправитель удалил сообщение. Объяснения учителя прервал грохот и лязг — подорвавшись из-за парты, едва не перевернув стул, Чэн Цянь схватил сумку, и, не озаботившись ни криками в спину, ни оставленными вещами, широким шагом устремился прочь — диспропорциональной ко внешнему виду, убийственной неотвратимостью небольшая фигурка старшеклассника напоминала разрезающий арктический лед линкор. Грохнув дверью, Чэн Цянь ворвался в квартиру, дикий, ошалелый взгляд рыскает по пространству и замирает, находя Янь Чжэнмина. Развалившись в кресле, тот буднично листает что-то на телефоне — на громкое возвращение младшего и ухом не повел. — Ты копался в моем телефоне? — Чэн Цянь выпалил, первым нарушая паузу. Янь Чжэнмин будто нехотя оторвался от телефона, одаривая младшего скупым взглядом сверху вниз. — Ты изменял мне. Чэн Цянь застыл ледяной статуей, пытаясь осмыслить, как можно изменить тому, с кем ты никогда не встречался и как можно чувствовать за это вину — та нежно, почти невесомо обняла за горло тонкой, холодной рукой. Чэн Цянь механически открыл рот — здравая часть требовала задать вопросы, но Янь Чжэнмин пресек это одной брошенной фразой: — На колени. От поворота головы ворот рубашки чуть сдвинулся, открывая вид на уголок охватывающей горло белой полоски. Пару секунд Чэн Цянь по инерции изображал каменное изваяние — но потом мозг наконец переварил происходящее, предоставляя затерявшемуся в дымке сознанию полную картину. Вернув лицу будничный вид, Чэн Цянь как был — в ботинках, в прихожей на коврике, последовал приказу. Оторвать взгляда от белой полоски так и не получилось, но даже если это заметят, Чэн Цянь, черт возьми, не станет юлить и просто подтвердит — да. Он — чертов извращенец, запавший на своего старшего брата. Можете казнить его с помощью линчи, оно того стоило. Янь Чжэнмин надвигался на младшего поступью ягуара — казалось, за спиной у того раздвигаются тропические заросли. Повелительно протянул руку: — Давай сюда. Чэн Цянь безропотно отдал телефон. Проследив направление взгляда широко распахнутых глаз, Янь Чжэнмин фыркнул. Походя разблокировав братов телефон, он потыкал по кнопкам и прошелся взглядом по недавно обновленной подборке. Оценивающий взгляд холоден и зол. — Хех. Губа не дура. Чэн Цяню совестно и одновременно немного досадно, когда телефон издает короткий писк — память отчищена начисто. Янь Чжэнмин замечает это — кажется, он поражен чужой наглостью даже больше, чем зол. Чэн Цянь сглатывает — хватка коршуна сгребает волосы на затылке — несколько волосков навсегда отделяются от кожи. — А-Цянь, — Янь Чжэнмин декларирует размеренно и спокойно, но по ощущениям каждое слово весит под тонну, — сейчас ты поклянешься мне в верности, после докажешь слово делом, а потом я покажу тебе то, на что ты так любишь смотреть и мы начнем встречаться. Тебе все ясно? Чэн Цянь облизал губы — во рту стояла пустыня. — Я несовершеннолетний. Как доказать-то? — Чэн Цяню, в принципе, было все равно, он только за, но обсуждая, что делать с особым складом его психики, они с братом сами приняли решение мыслить категориями уголовного кодекса. — А у тебя разве рот зашит? — старший поинтересовался, расстегивая ширинку на штанах. Одна штанина, другая — Чэн Цянь видит, как в объемные, словно у бегуна, мышцы бедер впивается резинка знакомых чулок. Да нет, не зашит — решает Чэн Цянь и тянется к завязкам корсета на паху. Горло сжимается в сладком, предвкушающем спазме. Сверху слышится тяжелый вздох — а потом захват в волосах усиливается, оттягивая голову назад, вызывая непроизвольное шипение. Чэн Цянь выхватывает наморщенные брови, взгляд сверху вниз, как на странное, нелетающее насекомое, что вместо того, чтобы ползать, тщетно машет лапками на манер крыльев. — Ты чего творишь? — Я клянусь, — из-за положения с запрокинутой головой вышло немного невнятно, пришлось сглотнуть, — дай уже «доказать делом». Еще один тяжкий вздох. — Идиот. Губы, что всегда казались выточенными из мрамора, оказываются неожиданно мягкими и теплыми. Янь Чжэнмин целует нежно, склоняясь над младшим, не отпуская волос, заставляя запрокидывать голову — контраст бьет по мозгам, выбивая Чэн Цяня куда-то за грань. Янь Чжэнмин исследует чужой рот недолго, не делает чего-то экстраординарного — обращается, словно с молодой, еще не принявшей венчания невестой. Не получается понять, щадит или все же мучает — наверное, и то, и другое. Когда их губы размыкаются, Чэн Цянь на автомате тянется следом — оплывшее сознание плевало на обстоятельства, в голове одна тягучая мысль — еще! Старший брат будто не обращает внимания — не дав опомниться, он вздергивает младшего так резко, что тот хрипит и за шкирку тащит безвольное тело в дом. Рывок, полет — Чэн Цяня забрасывает в кресло, где не так давно возлежал сам Янь Чжэнмин. Объемная, мягкая обивка поглощает, подобно зыбучим пескам. Взгляд выхватывает то, как старший преспокойно расстегивает пуговицы рубашки — аккуратно и деловито, словно в любой обычный день после возвращения домой. Мягкое, воздушное движение с ленцой — и ткань стекает на пол, будто то — обычный процесс после не самого трудного дня. Следующее движение более развязное — подбородок приподнят, взгляд свысока пригвождает к креслу, поза небрежная, без особой пластики. Янь Чжэнмину не надо стараться сильно. Он — императрица, он — гребаная поп-звезда, которая осеняет бессмысленные жизни своим светом и которой принадлежат время, души и все деньги ее фанатов. И, черт возьми, если ему покажут чуть больше, Чэн Цянь готов принести эти деньги в зубах.