escalate

— Раскрой рот шире! — Когда указание так и не было выполнено, Янь Чжэнмин раздраженно прицыкнул, — Черта с два ты ждешь, если сам просил? Вэнь Кэсин смерил его сканирующим прищуром и затем, что-то для себя рассудив, все же воздел голову вверх, выставляя беззащитное горло, шире раскрывая рот. Движение сопроводил вибрирующий, едва ощутимый звук. — Сразу бы так, — проворчал Янь Чжэнмин. Охватив для удобства чужую челюсть, нажимом зафиксировал положение, просунул меж зубов щетку и принялся споро начищать белоснежную эмаль. Чэн Цянь рубанул ножом по капустному кочану — две равные половинки закачались на доске, на гладком, без единой зазубрины срезе выступил сок. Не то что бы Чэн Цяню было за что ненавидеть Вэнь Кэсина. С его стороны было даже мило позволить ему отработать патронаж для старшего брата службой в Долине — все же Чэн Цянь был довольно миловиден и, будучи должником, спокойно мог оказаться в Красном квартале. Именно потому он сохранил ему жизнь после того безобразия в The Langham Shanghai Xintiandi и рассчитывал разойтись полюбовно после Mr & Mrs Bund. Вэнь Кэсин, как оказалось, расходиться не планировал. — Вэнь Кэсин, или ты держишь рот открытым, или будешь чистить себе зубы сам! — А ты жесток, Янь-ди. Хочешь посмотреть на то, как несчастный калека будет давиться зубной пастой и захлебываться в проточной воде? — Вэнь Кэсин вопросил с неверием и скорбью — сострадательный монах, узнавший о тяжком проступке прихожанина. — Старший брат, давай я подменю тебя, — Чэн Цянь вызвался с самой располагающей улыбкой, какую смог изобразить. Инициатива вызвала в старшем усмешку, сдобренную скепсисом. — Сяо Цянь подойдет к задаче слишком тщательно, этот нахлебник недостоин, — выразительный взгляд указал на капусту, порезанную в тонкую соломку вместе с древком доски. Нет, не то что бы Чэн Цянь был зол или что-то вроде того. Его всего-то немного нервировало постоянное присутствие хозяина Долины Призраков рядом с его старшим братом. Неделю назад Вэнь Кэсин умудрился сломать ногу и сразу обе руки — уже семь дней Янь Чжэнмин оказывал тому услуги сиделки, такси и развлекательного турне. Первичное возмущение пресекло деликатное напоминание об украденном чеке — в тот момент старший и младший братья были как никогда единодушны в сожалении, что хозяин Долины был так скоро выпущен из тюрьмы. И все бы ничего, но старший брат чистил ему зубы, мыл, а после чесал гребешком и увлажнял маслами белобрысые лохмы, массажировал затекшие от гипса плечи и стопы, вчера возил его в кино и ресторан, а сегодня они идут в библиотеку. В старую, с лепниной времен Мао. С проигрывателем, по которому эти двое будут смотреть и прямо в процессе спорить о неведомых Чэн Цяню фильмах начала двадцатого века. Не то что бы Чэн Цянь был зол. Он всего лишь сожалеет, что в той заварушке не перерезал Вэнь Кэсину глотку. — …Не понимаю, чем уникальна эта сцена, кроме того, что ее пришлось переснять триста сорок два раза, — недовольный Янь Чжэнмин отпил из белой чашечки с крахмальными краями. — Тем, что Чаплин за полторы минуты заткнул все «говоряшки» Голливуда, — Вэнь Кэсин сопроводил ответ снисходительной усмешкой краем губы. — Во-первых: он раскрыл характер главного героя; во-вторых: продемонстрировал завязку сюжета; в-третьих: это просто классный комедийный номер! — Да, а еще у него производство встало на полтора года. Устрой мне кто такой бюджетный аврал — засудил бы. — Скряга, — Вэнь Кэсин одарил собеседника сладкой ухмылкой и выразительно кивнул на свой чай. Шипя ругательства, Янь Чжэнмин поднес исходящую паром чашку к чужим губам — Вэнь Кэсин с аристократичной грацией склонился навстречу, чтобы, прикрыв глаза веером белоснежных ресниц, пригубить накрахмаленный край. Чэн Цянь листнул принтерную распечатку «Токсичные вещества: чем обработать лезвия и метательные снаряды в квартале 20/30, рекомендации для рядовых членов консорциума ДПТЧ». Обложкой распечатке служила корка от учебника юриспруденции — Янь Чжэнмин протащил Чэн Цяня сразу в выпускной класс и теперь тому следовало готовиться к поступлению в институт. Old habits die hard, конечно, не Aba Daba Honeymoon, старший брат, должно быть, не слышал. Для своей транспортировки Вэнь Кэсин любезно предоставил Янь Чжэнмину желтый Кадилак с открытым верхом — во время поездки он вальяжно разваливался на заднем сидении и, щурясь от солнца, выглядывал за бортик. Интерференция ветра и лучей играла белыми прядями — воздушный ореол создавал странное сходство то ли с ангелом, то ли с древней, навечно юной феей, заточенной в клетушке сломанного тела. Лужайка пестрела зеленью, воздух искрился летом, Вэнь Кэсин, смеясь, сдувал с глаз всколыхнутую прядь, а Янь Чжэнмин, захлопнувший дверь Кадилака ногой, нес его вверх, в библиотеку, по широким ступеням дорического ордера. Персей возносит Андромеду во дворец. — …Это сложность метода немого кино — через простой видеоряд показать сложный сюжетный ход. Так как речитатива нет, само собой получается, что оно следует принципу «показывай, а не рассказывай». Это, кстати, делает его убедительнее «говоряшек». — Мотивация Квинта в «Челюстях» выглядит неубедительно? Кстати, «Челюсти» тоже задержались, но не на полтора года. — Янь-ди, ты мухлюешь — сравнивать сценарные методы «от сюжета» и «от персонажа» некорректно. Еще, — Вэнь Кэсин кивает на тирамису. Цыкнув, Янь Чжэнмин кормит того с десертной ложки. — Старший брат, у «Челюстей», кажется, только премьера задержалась? — Чэн Цянь невинно спрашивает, перетягивая внимание на себя. — Премьера? — Сбитый с толку, Янь Чжэнмин переводит взгляд на младшего. — Нет, производство затянулось из-за сложности с механическими рыбами. Ложка прошла чуть левее рта Вэнь Кэсина, оставляя на щеке кремовый след. — Разве пираний не на зеленом экране нарисовали? — Каких еще пираний? В «Челюстях» были акулы, — Янь Чжэнмин тыкал наугад, недовольное «аканье» Вэнь Кэсина, что пытался ртом поймать ложку, скользило фоном. — Погоди, — стиснутая до белых костяшек ложка внезапно замерла, — ты же не про «Пираний 3D» говорил? — А, — Чэн Цянь «рассеянно» почесал затылок, — перепутал названия. Янь Чжэнмин взорвался: — Эта порно-вакханалия вышла, когда тебе было девять! Какой урод пустил ребенка смотреть это?! Воспользовавшийся короткой заминкой Вэнь Кэсин как раз добрался до ложки, когда Янь Чжэнмин в экспрессивном порыве совершил особенно сильный тычок — момент, когда ложка протаранила чужое горло, сопроводил придушенный хрип. Чэн Цянь сдержал удовлетворенную ухмылку. Пока Янь Чжэнмин продолжал распекать младшего, Вэнь Кэсин кое-как оправился и, выпростав руку из перевязи, деликатно потыкал того пальцем, привлекая внимание. Старший оглянулся — как раз чтобы увидеть, как на его руке с хряпом смыкаются челюсти. Вопли и ругань Янь Чжэнмина разошлись по тихонькому, накрахмаленному кафе. Чэн Цянь мыслил категориями реального — ему были чужды романтизм, эфемерное очарование «ушедших эпох» и искусства в общем. Его насыщенная жизнь петляла от коробки под мостом до человеческого рынка, от спартанских тренировок до патронажа разбалованного великовозрастного ребенка, от попыток выследить и убить до попыток выжить впоследствии. На то, чтобы культивировать в себе светлую грусть по прекрасному не доставало ни времени, ни сил — главным приоритетом являлось выживание. Старые, сентиментальные, бесполезные на практике фильмы и музыка не находили в душе Чэн Цяня никакого отклика — он их не любил и не понимал. И когда ненавистный Вэнь Кэсин вступал со старшим в жаркую дискуссию — летают волосы, летают искры, летают опустошенные стопки — Чэн Цяню казалось, что он — иностранец, у которого на глазах на каком-то своем, непонятном языке бранится давняя супружеская пара. В такие моменты ему хотелось прибить их обоих. Потому вечером, когда Янь Чжэнмин чистит Вэнь Кэсину зубы и прямо в процессе они съезжают на болтовню, Чэн Цянь заходит в ванную — взять с зеркала зубную нитку — и, как ни в чем ни бывало, плавно вклинившись меж ними двумя, встает на носки, целует старшего. Не коротко, в край губы — а глубоко, жарко, так, как делает, когда желает распалить. В воздухе висит сметенная пауза, прерывающаяся звуком единения губ. На миг отвлекаясь от брата, Чэн Цянь простреливает Вэнь Кэсина сощуренным взглядом сверху вниз — «ты — беспомощный калека в доме профессионального убийцы». После чего, преспокойно соскальзывает с оторопевшего Янь Чжэнмина — в дверях мелькает край размотавшейся зубной нити. — Зачем ты так, — ночью старший не обнимает младшего как обычно, со спины — спешит подвезти Вэнь Кэсина, который с нечитаемой улыбкой сообщил, что в его доме не чувствует себя в безопасности. Укоряющий тон становится последней каплей. Это безобразие не будет висеть между ним и братом.

***

— Это развалины Помпеи? — Янь Чжэнмин захлопнул дверцу БМВ (наконец-то нормальная машина!) и с недоверием покосился на укрытую сетью трещин двухэтажку. Полуразвалившийся остов стоял посреди заросшего пустыря на окраине Синьши. Дорога пролегала через Мидун — неухоженная природа, гул железных дорог, прокуренные крики постовых, низенькие, дощатые фавелы и босоногие, грязные дети, настороженно зыркающие на дорогое авто. Синьши в сравнении казался более облагороженным — на проеденную временем кладку наклеили слой прессованной, желтой облицовки, однако и тут встречались неприкаянные, полуразвалившиеся пупы. Данный конкретный выделялся посеревшей штукатуркой и попыткой походить на коттедж, что мог принадлежать семье каких-нибудь зажиточных, то ли русских, то ли европейских дворян девятнадцатого века. Облупившиеся прутья ограды изгибались в витой узор, фундамент образовывал классический постамент — греческий «мир богов». Сейчас слепые провалы окон наводили зловещее впечатление, но когда коттедж имел приглядный вид, он должен был производить премилое очарование. — Мои родители любили старину и лечить людей, — полностью восстановившийся меньше, чем за месяц Вэнь Кэсин вытащил из багажника гору сложенных одна в другую пластиковых коробок, — смотри, там красный крест на фасаде. Теперь понятно, что за облезлый увалень на колесах без шин приютился за зданием — вероятно, раньше там был автопарк «скорых», а этого не растащили ввиду крайней непригодности. — Вернусь, когда позвонишь, — Чэн Цянь лихо крутанул руль, оставляя старшего наедине с природой. — Что с этим ребенком, — Янь Чжэнмин раздраженно цыкнул, подхватывая свою долю коробок. — Ты уверен, что тут еще есть, что разбирать? –Обратился к Вэнь Кэсину. — Маленькие воришки падки на то, что представляет ценность, а не на фотоальбомы с черно-белыми картинками, — Вэнь Кэсин легко отозвался, а затем, на подходе, оглядел здание широко распахнутыми, прозрачными глазами — Янь Чжэнмин мог поклясться, что видит смену запечатленных фотографическим взглядом картинок — прошлое-настоящее, прошлое-настоящее — Святые небеса, я не был здесь с двенадцати. Крохотный, в Диюе виданный городок, а выгрызть было труднее, чем Тяньцзинь. Поднимаясь по облупившейся лестнице, Янь Чжэнмин брезгливо поморщился — Вэнь Кэсин предупреждал, что «сокровищницу» не навещали как минимум два десятка лет, но к пылевым перекати-полям по углам он все равно оказался не готов. Первый этаж представлял собой уровень хорор-игры на стадии «чертовщина уже произошла, но монстры еще не вылезли» — покосившаяся дверь висела на единственной петле, щерящиеся битыми стеклами окна подсвечивали скелетообразные силуэты капельниц, под сдвинутым куда-то в угол кабинета столом валялись листы бумаги — пожелтевшая поверхность с размытыми следами чернил топорщилась волнами. По коридорам сиротливо подвывал сквозняк. Вэнь Кэсин пересекает коридор с привычной смесью беззаботности и уверенного стремления к цели — на губах — улыбка энтузиаста, в глазах — огонек любопытства. — Мои родители жили прямо здесь, в здании. На втором этаже, там, где круглый фасад с рядом окон, их комната. — Ты жил в больнице? — Ага, — Вэнь Кэсин кивнул. — Ты не представляешь, насколько интересными рассказчиками могут оказаться старушки с Альцгеймером, если попытаться вникнуть в их речи. Подсознательное не берется из ниоткуда. Цзянши всю кровь выпили — читай, внуки отобрали наследство. Янь Чжэнмин прислушался — снаружи понемногу накрапывало. — Мама с папой увлекались старинными фотографиями — они специально купили на аукционе фотоаппарат конца девятнадцатого — такой громоздкий, на треноге, тому, кто фотографировал, приходилось накрываться черным покрывалом. На втором этаже висит целая фотосессия — летний выпуск семьдесят второго, зимний семьдесят третьего и так далее. В восьмидесятых есть я, там по цепочке — кулек, не завязанные шнурки, халат главврача и так до матроски. Янь Чжэнмин был не особо подвержен сантиментам, но тут невольно втянулся — в словах Вэнь Кэсина, машины смерти, что чаще всего лишь изображала человеческие эмоции, слышались настоящие чувства — милые восторги по яркой вспышке счастливого детства, в глазах пляшут эфемерные светлячки-искорки. Из рассказа выходило, что чету Вэнь являла пара романтичных, милых раздолбаев: — Мама знала английский и французский, в шкафах, вперемешку со справочниками, лежал весь романтизм начала двадцатого. К слову, мое взросление началось с «Анжелики» — дочитал до «Неукротимой», а потом по телевизору началась «Рабыня Изаура». Историзм хромал, но хэй, мне было семь — смотреть на движущиеся картинки интереснее, чем на буквы с пиньинем. А, и еще! У нас есть граммофон от Pathe и куча пластинок — по вечерам мама с папой включали какую-нибудь и начинали танцевать. — А мы унесем все эти сокровища? — радостное возбуждение Вэнь Кэсина перекинулось на Янь Чжэнмина — с недавних пор он имел честь ознакомиться с каждым раритетом поименно и теперь предвкушал «личную встречу». Хотел увидеть, как странный, замкнутый куда более, чем пытается показать друг станет больше похож на человека. Однако, тучи сгущались — первые капли дождя затарабанили по потолку. Нахмурившись, Янь Чжэнмин поднял глаза — по вспухшей штукатурке змеилась ржаво-желтая сейсмическая карта. Мрачное предположение Янь Чжэнмина оправдалось, стоило двоим подняться по лестнице. Крыша обвалилась прямо во второй этаж — под открытым небом стены, что по конструкции не должны были видеть солнца, стояли каменными статуями с острова Пасхи. В обломках бетона цвел дикий плющ. На миг сердце кольнуло облегчение — под засохшей коркой грязи виднелся край целой рамки. Однако… — Хэх, — Янь Чжэнмин не весело усмехнулся, глядя на размытое, грязно-серое пятно на вспученной фотобумаге. — Лучше бы твои родители использовали Поляроид. — Дальше висели еще снимки, что-то должно было уцелеть, — Вэнь Кэсин ответил как будто отвлеченно, но ощутимо ускорил шаг, — Фасад цел, с комнатой все должно быть в порядке. Единственным более-менее сохранившимся оказалось фото, где мужчина и женщина во врачебных халатах держали пухлого ребенка от трех до шести — половину изображения размыло, от груди и далее — грязная, плохим ластиком вытертая белизна вместо лиц. Вэнь Кэсин вынул фото из рамки, с ювелирной аккуратностью поместил в файл, а затем — в коробку «под бумаги». До полукруглого помещения добрались, когда дождь залил основательно — проклиная свою плохую удачу, Янь Чжэнмин стянул с плеч промокший пиджак. Комната родителей Вэнь Кэсина представляла собой небольшой уголок, что некогда можно было назвать уютным: проеденный молью компактный диванчик, попытка в лепнину под потолком, множество окон в вуали посеревших занавесок — можно было вообразить, насколько поэтично смотрелась пара Вэнь, рассекающая помещение в непринужденном па. Ни фотоаппарата, ни телевизора в комнате не обнаружилось. Опрокинутые книжные шкафы валялись на полу в виде обломков, целые стояли, зияя провалами пустых полок. Янь Чжэнмин углядел несколько книг — но то оказались куцые медицинские справочники. Вэнь Кэсин скользнул по ним быстрым взглядом — а затем, издав восторженный возглас, устремился к полке, где стоял нетронутый граммофон. Проржавевший насквозь, тот все равно выглядел, как произведение искусства — сияющий лаком под пылью, торжественно воздевающий навстречу слушателю трубу, похожую на огромный, экзотический цветок. — Поищи пластинки, — приказал Вэнь Кэсин, с сияющими глазами исследующий граммофон. — Они лежали стопкой в секретере. Янь Чжэнмин огляделся — взгляд случайно упал в рваную прореху, ведущую на первый этаж. Показав пальцем, он невыразительно поинтересовался: — В этом секретере? Вэнь Кэсин отвлекся от находки, присмотрелся внимательнее — эмоции на лице увяли примерно до той отметки, с какой он разглядывал размытое пятно, в кое превратилось фото. — Да. В этом. Беседа не продолжилась — молча Вэнь Кэсин вернулся к граммофону. Движения пальцев резкие — что-то шло очень не по плану. Из лакированного корпуса, перебирая лапками, выползло несколько древоточцев. Плюнув, Янь Чжэнмин спустился на первый этаж, закатал рукава рубахи. Некоторое время спустя оттуда раздался победный возглас: — Нашел! — перепачканный, но страшно довольный Янь Чжэнмин взбежал в полукруглую комнату, в руке — отлично сохранившийся картонный конверт. — Одна уцелела! Но, при попытке достать находку, обнаружилось, что черный край пластинки рассекает неровная трещина — прежде чем Вэнь Кэсин успел издать предупреждающий оклик, воздух пронзил звучный «крак». Оба застыли, потерянно взирая на две полукруглые половинки в руках Янь Чжэнмина. — …Ало, господин Цзин? Да, все хорошо, с Фуяо никаких проблем. Не могли бы вы перенаправить вызов главе Тянь Чуан? Дело срочное и… Да, спасибо, — приглушенный шепот сменяется паузой и раздраженным шипением. — Ты не можешь приехать потому, что сейчас накрываешь картель и если высунешься, тебя размажет очередь?.. Ну так отвлекись от своей работы на пару часов, он ведь, по твоему же разумению, тоже твоя работа! Его нужно увезти отсюда!.. Дождь снаружи льет стеной, ублюдок из Тянь Чуан «занят работой», а Чэн Цянь словно в воду канул. Со злости Янь Чжэнмин едва не припечатал телефон о стену и выругался так, как не смог бы иной сапожник. Да что с ними со всеми? Янь Чжэнмин встал не с той ноги, и на него ополчились небеса? Запоздало поняв, что его могли слышать, с деланной непринужденностью вернулся в полукруглую комнату. Вэнь Кэсин как будто ничего не заметил — сгорбленный, сидящий в окружении не пригодившихся коробок, он рассматривал полустертую фотографию. Насыщенность красок вокруг него словно выкрутили до монохрома. Не видящий, присыпанный пеплом взгляд механически скользил с одного стертого лица на другое. — Если бы я пришел сюда раньше, то сохранилось бы больше вещей. Мама с папой неслабо вложились в них. Столько трудов и надежд, и все — на свалку времени. Будто всего этого никогда и не существовало. Янь Чжэнмин невольно вздрогнул — голос Вэнь Кэсина звучал неосознанно, хрипло — шелест страниц, сметенных сквозняком. До странного хорошо он понимал, что прямо сейчас испытывает тот. И, будучи на несколько лет моложе, Янь Чжэнмин попенял бы: «Да. Ты прятал голову в песок черт знает, сколько лет. Теперь пожинай последствия». Однако. — Вещи в моем доме разбирал Чэн Цянь. — Ха? — не понял Вэнь Кэсин. — В доме, где жили мы и родители. Чэн Цянь забрал оттуда документы и все необходимое. Дом стоит опечатанный, я еще ни разу туда не возвращался. Признание далось тяжело, но почему-то и близко не настолько, как представлялось Янь Чжэнмину. Наверное, потому, что выслушивал его Вэнь Кэсин. Не осудит, не рассыпется приторными утешениями в духе «ничего такого, конечно ты боишься после такого-то!», не станет ломиться в приоткрытую щель. Просто примет к сведению, почувствует, что «по крайней мере не он один такой лузер» и промолчит. Чудная, до странного комфортная личность, как для безжалостной машины смерти. Внезапно, Янь Чжэнмина охватило животрепещущее любопытство. — Как ты стал хозяином Долины Призраков? Вопрос сродни «в каком банке ты хранишь компромат на своих конкурентов?». Янь Чжэнмин и не ждал хоть сколько-то детальной формулировки — хотелось, чтобы ему дали хотя бы прикоснуться к теме. Вэнь Кэсина вопрос удивил. — Ну, — помедлив, задумчиво потер подбородок, — все началось с того, что в девяносто втором мои родители сели не на тот автобус, а потом я стал пить, курить и убивать людей. Как-то так. Ребенок на полустертой фотографии сидел смирно и, как будто, стеснялся камеры — выставил перед собой, как щит, нелепую, пушистую игрушку. В уме Янь Чжэнмин никак не мог уложить вместе два образа — застенчивого, пухлого мальчишки и человека с глазами-рентгенами, что не так давно устроил в ресторане резню. Захотелось отвесить себе отрезвляющую пощечину — что бы он ни думал, этот человек — опасный преступник, то, что заставило его стать тем, кто он есть, не играет роли, важно, что он позволил себе стать таким. Но вопреки доводам разума, наваждение не уходило. Странное, несуразное несовпадение образов отложилось в сознании задачей с не сошедшимся ответом. Чтобы как-то отвлечься, Янь Чжэнмин переводит внимание на пластинку. — «Ты никогда не была восхитительнее»? Твои родители жили в Америке начала двадцатого? — Они оба любили «Восхитительную» и чаще всего танцевали под I’m old fashioned. Они ностальгировали по времени, в котором никогда не жили, — Вэнь Кэсин бесцветно отозвался, не подняв взгляда от фотографии. — Даже не по нему самому, а по романтизированному образу. Верили в него, как ребенок в сказку о другой, счастливой жизни, в которой он просто не побывал. Раньше я тоже не понимал этого, — Вэнь Кэсин обвел пальцем по фото какой-то одному ему известный контур, — а теперь мне самому кажется, что никакого романтично-сказочного детства у меня не существовало и я все выдумал. Голос Вэнь Кэсина угас, как свеча на морозе. С внезапной силой Янь Чжэнмина стукнуло осознание — он обязан сделать что-то, как-то разорвать серую хмарь, как-то вытянуть Вэнь Кэсина из толщи воды, пока тот не погрузился на дно. Телефон ожег кожу сквозь карман. — Шампунь от перхоти H-Shoulders гарантирует оздоровление кожи головы менее, чем за… — А, черт, — Янь Чжэнмин забил по кнопке пропуска рекламы. Колыхнув уныло свесившимися прядями, Вэнь Кэсин озадаченно уставился на его манипуляции. А потом комнату наполнила музыка. Старая запись, скрипки и мелодичный напев мешаются со звучанием дождя за разбитыми окнами. Давя неловкость, Янь Чжэнмин решительно протягивает руку: — Станцуем? Вэнь Кэсин глядит оторопело — а потом на лице маленьким, хрупким пионом расцветает горьковатая, искристая улыбка. — Мы двое действительно старомодны. Вэнь Кэсин не Мария, Янь Чжэнмин — не Боб, полуразрушенная комнатка — не прекрасный сад, но получившееся сочетание все равно рождает невиданную гармонию. На краю Диюя, в колыхании занавесок, под каскадом дождевых капель двое мужчин кружатся в то плавном, то взрывном вальсе. Ладони соприкасаются и расходятся, как крылья танцующих журавлей, ноги отбивают перекрестный поворот в унисон, чужая талия идеально лежит в руках — оба смотрели «Восхитительную» всего пару раз, но движения лились, словно двое впитали танец вместе с материнским молоком, словно слышали мысли друг друга и подчинялись двуединой телепатической связи. Безмятежные, счастливые, порой неловкие и нисколько тем не смущенные — в головах обоих присутствует абсолютное знание, что даже если один оступится — другой не позволит упасть.

***

— Классный косплей, бро, — похвалил некто. Чэн Цянь отвлекся от распечатки, растягивая губы в искусственной улыбке. Он не надевал свою униформу со дня, когда старший брат увел его из Долины Призраков, но тогда то был «закрытый вариант», то есть с черной кофтой-оверсайзом. Его Чэн Цянь надевал, если задание не предполагало контактов с жертвой — без затей перерезать одного-двух-десяток и ускользнуть в городскую тьму. «Контактный вариант» напоминал костюм Саске, если бы тот был героем Genshin Impact — черная материя облегает мышцы, как вторая кожа, на шее — фигурный поясок, от груди — разрез, уходящий в пах, на всех местах, что реально защитить — скрытые пластины. Функция образа — ослабить бдительность. Перед жертвой предстает нечто юное, самоуверенное и явно не очень умелое, типичный бедный мальчик, попавший в бандитский переплет — реакции разделяются либо на «выразить снисходительную жалость и убить», либо на «трахнуть и убить». Чэн Цянь не рисковал предполагать, как бы отреагировал Янь Чжэнмин, увидь он младшего в униформе и узнай ее предназначение. Небо над Чэнду наливалось свинцом, понемногу моросило — значит, в Урумчи льет так, что для старшего брата с хозяином Долины старая больница должна из «свалки» превратиться в «бункер». Телефон завибрировал в очередной раз — увидев контакт брата, Чэн Цянь сбросил вызов. На часах стукнуло восемь — зажужжали раздвижные двери, работники понемногу заспешили из департамента. Не спуская глаз с человеческого потока, Чэн Цянь между делом проверил лезвия — прекрасно обработанные, те поблескивали острыми зубцами — и, отточенным движением перехватив по одному в руку, поспешил навстречу клиенту. — У вас ко мне какое-то дело? — Чжоу Цзышу осведомился, склонив голову — ни толики узнавания, чуть озадаченное выражение — обычная реакция человека, путь которому перегородил незнакомый подросток-косплеер. Чэн Цянь отдал должное мастерству маскировки — перед ним стоял невыразительный, словно из детской книжки с бумажными куклами вырезанный салариман — на лице круглые очки-ботаники, в руках дипломат и цветные офисные папки, эффектное телосложение скрывает серый костюм двойка и рубашка-на-все-пуговицы. Едва ли в данном субъекте можно было заподозрить главу Тянь Чуан. — Если мы начнем драться тут, нас заснимут люди, — Чэн Цянь сообщает буднично — человеческий поток огибает их, как вода — камень. — На мою форму есть ориентировки, дело привлечет внимание. Тебя узнают тоже и, если захочешь дальше работать в Тянь Чуан, придется делать пластику. Свет падает на стекла очков, отражение прячет глаза и делает лицо размышляющего Чжоу Цзышу еще более непроницаемым, чем обычно. — Крытая площадка для баскетбола, — дождь усиливается, Чжоу Цзышу кивает, распахивая дешевый, прозрачный зонт, приглашая Чэн Цяня. — В паре кварталов отсюда. — …Глава Долины Призраков слишком часто ошивается вокруг главы Фуяо. Сделай с этим что-нибудь, — Чэн Цянь обратился без обиняков, лезвия наготове. Чжоу Цзышу стоит по другую сторону баскетбольной сетки, смеряет его невыразительным, изучающим взглядом. — Молодой господин Чэн, Вэнь Кэсин — не моя собственность. Я не обязан координировать его связи. — Мне без разницы. Этот паразит вешается на брата по любой неприятности. Заставь его убраться или, хотя бы, трахай чаще, чтобы не зарился на чужое. — Стоило спросить об этом сначала, но я упустил момент. Какими полномочиями обладает молодой господин Чэн, чтобы что-то от меня требовать? — Едва поддавшись вперед, Чжоу Цзышу пружинит мышцы — чем-то напоминает ягуара на изготовке к прыжку. Взгляд за стеклами очков с интересом скользит по зубчатым лезвиям. — Да никакими, — ответ и мгновенный рывок из одной стороны поля в другое — зубчатые лезвия расходятся ощеренной зубами звериной пастью, — просто побью тебя и заставлю сделать, как сказал. Воздух в помещении содрогается, когда атака сталкивается с целью — и оказывается прервана гудком телефона. Пока ошеломленный Чэн Цянь пытается понять, как меньше, чем за мгновение до удара Чжоу Цзышу успел выставить в дипломат на манер щита — лезвия застряли в дубленой коже — тот, как ни в чем ни бывало, достает трубку из кармана. — …Да, господин Цзин. Проблемы у главы Фуяо? — поворачивается к Чэн Цяню. — Это тебя. Выдернутое из «щита» лезвие едва не перерубает телефон в руках Чжоу Цзышу. — Хм. Прошу прощения, я с ним не встречался. Да, мне жаль, — не изменив безличного выражения, кладет трубку. — Твоему брату с хозяином Долины сейчас не помешала бы помощь. Почему не заедешь за ними? — Затем, что легко быть счастливыми и довольными друг другом, когда все в жизни идет гладко. ПТСР, между прочим, не только у меня, — одарив Чжоу Цзышу неприязненным взглядом, Чэн Цянь кривит губы в острой ухмылке. — Хочу посмотреть, перенесет ли старший брат хотя бы десятую часть настоящего Вэнь Кэсина. — Разумно, — Чжоу Цзышу оглядывает порезанный дипломат — буднично откладывает в сторону, снимает пиджак. — Но что если это только укрепит их отношения? Чэн Цянь ощеряется лезвиями, принимает атакующую стойку. По выражению понятно — с подобным раскладом он не смирится. — Тогда ты арестуешь его на десяток лет, а не на одну чертову неделю. — Это помешает работе Тянь Чуан, — довольно изящная формулировка для фразы «глупый ребенок, это невозможно». — Кстати, ты видел мой уровень. Все еще уверен, что сможешь меня победить? — Не с первого раза, так со второго? — Чэн Цянь с мнимым, высокомерным безразличием пожал плечами. — Ты бы не пошел со мной, если не был заинтересован. — Что ж, — против вооруженного Чэн Цяня Чжоу Цзышу встал с голыми руками, по тону можно подумать, что он ведет беседу с коллегой за кофебрейком, — если мы говорим о спаррингах, то остановимся на понедельниках, с восьми до десяти. — …Поправь меня, если я ошибся: ты хочешь ограничить общение хозяина Долины со своим братом, потому что опасаешься измены? В ответ на возмутительную провокацию Чэн Цянь делает ложный выпад ногой — а потом, когда противник уворачивается — в глазах запоздалое понимание маневра, но поздно, ты уже на линии огня! — раскручивается, подобно смертоносному торнадо, измельчающему все на своем пути. Порезанный на лоскуты галстук Чжоу Цзышу разлетается хаосом чернильных росчерков. Когда позади того оказывается стена, Чэн Цянь вбивает в нее остия — шея Чжоу Цзышу оказывается заключена меж скрещенными крест-на-крест лезвиями. — Он связался с братом, из-за того, что ты его трахнул и смылся, — Чэн Цяня потряхивало от злости. — А сейчас он донимает его ресторанами, библиотеками и фильмами черт знает какого года. Единственное, чего я опасаюсь — того, что эта змея принесет неприятности, а ты — виновник этого дерьма — умоешь руки, будто ты тут не при чем. За своей злостью Чэн Цянь упускает момент, когда Чжоу Цзышу делает верткое движение — смазанный миг — крутанув спиной к себе, противник тянет его затылок на себя, аккурат в угол, образованный скрещенными лезвиями. Чтобы избежать встречи с щерящимися зубьями, Чэн Цяню приходится подняться на носки и изогнуться в немыслимый, вертикальный «мостик». — Ты злишься потому, что твой брат до сих пор тебя не тронул? — Застигнутый врасплох Чэн Цянь слышит вопрос у кромки собственного уха. На секунду цепенеет в замешательстве — а потом толчок в спину отбрасывает его ввысь, почти на другой конец поля. Едва выдернув лезвия из стены, Чэн Цянь запоздало координируется в воздухе — расправив их, словно птица-крылья, приземляется на колени, ошарашенно оглядывает противника. Тот, спокойно отходит от стены, разминает руки. Не то чтобы это было такой большой проблемой, но они с Янь Чжэнмином действительно до сих пор не прошли этот этап. Объятия, поцелуи, сон в обнимку, ласки сквозь ткань и без нее, практически все, что могло между ними быть — было. Старший брат порой даже вскидывался — откуда ты, малолетний негодник, знаешь столько развратных практик (Чэн Цянь не скажет, он не уверен, что после гнев обойдет его персону)? Но, так или иначе, в традиционном понимании этого Чэн Цянь оставался девственником. Он много раз пытался это исправить — притирался близко-близко в момент полусна, приникал ртом, но не до конца, шуршал одеждой, после обжиманий и слепой, жаркой возни в одеялах терся затылком о чужой подбородок, под горловое мурчание вел ладонью по выступающим косточкам бедра, ниже, направляя пульсирующую, багровую головку вплотную, в заранее скользкую щель, в подрагивающую, припухшую сердцевину и — и на том моменте старший с грохотом скатывался с кровати, рыча, уносился в ванную. На вопрос «почему?», получал въевшийся, ненавидимый ответ — «тебе еще рано». Что за хуйня. Он не помнит, сколько глоток перерезал за жизнь. Если действительно любишь, то почему не пойдешь до конца? — Ты переживаешь из-за глупостей, — Чжоу Цзышу смотрит на него, как на разбившего коленку ребенка. — Янь Чжэнмин просто очень порядочный человек. То, что он жертвует своими желаниями, чтобы не навредить тебе, дорогого стоит. Чэн Цянь хлопает глазами, осмысляя услышанное — а потом бросается на противника ястребом — атака непродуманная, но к черту, он в ярости! Для ублюдка из Тянь Чуан бедовый хозяин Долины — фрилансер, на которого можно скинуть часть работы и не париться, когда надо — выкинуть. Плевать, что там будет с людьми, которых заденет взрывом. Плевать, что о нем думает человек, который его любит — в конце концов, вряд ли тот ему хоть однажды отказывал. И он, глава Тянь Чуан, говорит, что Чэн Цянь переживает из-за глупостей. Чжоу Цзышу как-то совершенно по-стариковски вздыхает и, извернувшись, ловит Чэн Цяня в захват — в подмышку, как мешок картошки — тройной поворот на месте гасит импакт от атаки. — Ты пробовал растягивать себя больше, чем на три пальца? — А? — вопрос настолько выбивает из колеи, что Чэн Цянь зависает. — У тебя небольшое тело, так что потребуется шесть или семь. Через год-полтора у тебя должен завершиться скачок роста и тогда процедура пройдет легче, — в завершение речи, Чжоу Цзышу разжал захват — запнувшийся Чэн Цянь едва успел сгруппироваться, спасаясь от падения. — Что касается фильмов и библиотек — я правильно понял, что они нравятся господину Янь, но не тебе? Спустя паузу, Чэн Цянь кивнул — он не понимал, куда клонит собеседник. — Тогда я не понимаю, чем ты недоволен. Не будь Вэнь Кэсина, тратить досуг на увлечения господина Янь пришлось бы тебе. Чэн Цянь посмурнел, закусил щеку. На самом деле он и раньше думал об этом, но из здравой мысли выходил гадючий, болезненный вывод — Чэн Цянь не подходит Янь Чжэнмину. Точнее, не может заставить себя разделить его интересы. Чэн Цянь даже пытался — вклинивался в уголок между братом и Вэнь Кэсином, увлеченно спорящим о какой-то культурно-киношной чертовщине (дуга персонажа? Влияние авангардистов? Чего?), но минут пять спустя понимал — он тратит время. Абстракции, которые не составят никакого подспорья в реальной жизни, не держались в мозгу даже усилиями внимания, взращенного профессией. Но разве любовь — это не про то, чтобы разделять увлечения друг друга? Даже если старший брат не станет ему изменять — разве не выходит логически, что с человеком, который лучше понимает его, ему должно быть интереснее и комфортнее, чем с младшим братом? — Поэтому ты перевесил на брата заботу о Вэнь Кэсине? — решив соскользнуть со сложной темы, Чэн Цянь скрестил лезвия, изготовился для новой атаки. — Чтобы тот был покладистым и не скучал? В ответ Чжоу Цзышу просто пожимает плечами: — Это случилось само собой, но если схема работает, почему не воспользоваться ею? Им — хорошее настроение, нам — свободное время. Чэн Цянь зависает в ступоре. — Вао, — возглас вырывается сам собой, уголок губы дергается в кривоватой улыбке. — А для тебя действительно важна работа, если можешь спать с кем угодно только ради нее. Чжоу Цзышу выглядит, как иллюстрация «мечущего бисер перед свиньей» — махнув рукой, бросается во встречную атаку. — …Ты видел много жен, которые с удовольствием ездят с мужьями на рыбалку? Или мужей, что с удовольствием ходят с женами по магазинам? — Чжоу Цзышу фырчал, покуривая тухнущую от дождя сигарету — потрепанный, он сидел позади Чэн Цяня — тот, возлежа в сети трещин, пытался прийти в себя после собственной атаки. Все же, не следовало трогать потолок — думалось ему под треугольником света из прорубленной крыши. — Люди не могут идеально сходиться во всем. Если действительно любишь своего брата — лучше порадуйся, что он нашел себе хорошего друга. В словах Чжоу Цзышу присутствовала определенная логика, но даже после очевидного поражения Чэн Цяню было тяжело принять ее на веру. Что-то в душе болезненно кололось. В машине Чжоу Цзышу, в щель между прокладом и зеркальцем была вставлена миниатюрная фотография с какой-то конференции — Чжоу-старший улыбается в камеру краем губы. Чэн Цянь сделал вид, что не заметил, Чжоу Цзышу молчаливо подыграл. За окном плыл угрюмый, дождевой пейзаж — размытый, грязно-серый водопад рассекают глупые неоновые огоньки. — Тебе хоть немного нравится Вэнь Кэсин? — закутанный в серый пиджак, промокший Чэн Цянь тихо спросил с заднего сидения. — Это не имеет значения, — Чжоу Цзышу крутанул руль, остановился на светофоре. — Ситуация между нашими организациями может измениться в любой момент. Сегодня мы сотрудничаем, а завтра мне придется его убить. Лучше не сближаться слишком сильно, чтобы при плохом раскладе не было тяжело. — …Ты ходишь сюда выпивать? — Чэн Цянь соляным столпом стоит на пороге залитого красно-фиолетовым неоном зала. — Время от времени, — отозвался Чжоу Цзышу. Пробираться в заведение пришлось через лабиринт общественных мест и специальных ходов, несколько раз Чжоу Цзышу называл странные пароли. На входе — угрюмые черные под два метра, публика состоит из скользких типов в хипстерском шмотье, панкес шлюховатого вида и, что неожиданно — состоятельных, молодых и старых господ, в нескольких из которых Чэн Цянь распознал медийные лица. Практически при каждом имелся глок, берета или что помощнее. Пара девиц навесила на свои девайсы розовые брелки. В своем одеянии Чэн Цянь вполне вписывался в тусовку, не в пример «офисному планктону» Чжоу Цзышу — однако последний чувствовал себя как рыба в воде. Преспокойно пролавировав сквозь толпу — обменявшись кивками с десятком человек — он опустился за дальний столик. — Чистого неба над головой. Как обычно, три шота и синий набор? — официант — сухой, жилистый ронин в годах — уточнил, кивнув Чжоу Цзышу в почтительно-свойской манере. — От восхода и до заката. Да, и какой-нибудь морс с пол-стопкой водки, — Чжоу Цзышу кивнул на Чэн Цяня. — Почему мне морс, а тебе — нормальную выпивку? — Чэн Цянь зафырчал. — Потому, что тебе еще рано. — Я убивал людей. — Надеюсь, ты не использовал этот аргумент утром, споря с господином Янь. Чэн Цянь зафырчал сильнее. Этот мудак намеренно его провоцирует? Сильно злиться не получалось. От отгремевшего боя по телу гуляла приятная усталость. В последний месяц Чэн Цянь крутился между Фуяо и подготовкой к поступлению, сбрасывать напряжение так, как раньше — путем плодотворного махания клинками — уже не получалось. На горизонте маячил смутный страх заржаветь — казалось бы, чего бояться теперь, на законной ниве, но как бы то ни было — меньше всего Чэн Цяню хотелось однажды проснуться и понять, что у его «Гандама» вышел срок годности. Пожалуй, просто отлично, что теперь у него будут постоянные тренировки с самим главой Тянь Чуан. Если смотреть с такой точки зрения, то фильмы с библиотеками уже не казались такой катастрофой. Однако. — Романтический вид любви — не единственный, не самый важный и не самый сильный, что может быть. Это индивидуально для каждого человека. Можно это принять, а можно сражаться с ветряными мельницами. Чэн Цянь поморщился — в груди знакомо закололо. Ради старшего брата он может убить кого угодно и умереть сам. Но если для того, чтобы тот был счастлив, придется допустить, чтобы с ним рядом был кто-то еще… Когда принесли питье, Чэн Цянь почти залпом опустошил свой стакан. Меж тем, Чжоу Цзышу намешивал что-то странное — официант оставил на его подносе кучу бутылок и зажигалку. Деловито разливая и взбалтывая по стаканам смеси в разных пропорциях, он, в конце концов, слил все в одну стопку — после чего поджег чирком зажигалки. Чэн Цянь распахнул глаза, наблюдая за представлением — в темных зрачках отразился синий огонь, что так и остался гореть столпом на зеркальной алкогольной глади. Притушив огонь дуновением — как на горячий чай — Чжоу Цзышу сделал большой глоток. Бесстрастное лицо сморщилось в выражении явственной горечи и, спустя секунду, озарилось довольством. Чэн Цянь уже понял, что просьбы ничего не дадут — потому воспользовался приемом отвлечения внимания. Лезвие пролетело ровно через толпу, пригвоздив к барной стойке хиповатого вида мужчину, что тут же возмущенно заголосил. — Глава Долины сказал, что это господин Лан украл ориентировки у Тянь Чуан. — Хм. Спасибо, — Чжоу Цзышу поднялся из-за стола, спокойно прошествовал к стойке. Оказавшись вне поля зрения, Чэн Цянь тут же потянулся к оставленной стопке. — Ну, дорогу молодым, — тихонько прошептал под нос Чжоу Цзышу. Пубертатный возраст лучше поймет ошибку, если обожгется на последствиях.

***

— Ох, — восхищенный возглас вырвался двумя голосами разом — раскинувшиеся пред ногами Янь Чжэнмина с Вэнь Кэсином заросли гортензий напоминали что-то из диснеевских мультфильмов — Нетландия, населенная скрытными милашками-феями. Неухоженные кусты наползали один на другой, высились покачивающимися на ветру стогами, но нетронутость лишь подчеркивала природную красоту кучных, нежно-сиреневых соцветий. Заброшенный, таинственный сад из сказки. — Янь-ди, принеси-ка коробки, — Вэнь Кэсин так и не оторвал взгляда от цветов, — у меня перед домом есть пустая клумба. Стылое, прохладное утро оседало на штанинах микроскопическими капельками росы, на горизонте брезжил сероватый рассвет. Тучи, бушевавшие всю ночь, дулись подуспокоившейся, но уже к обеду готовой закатить новую истерику девой. Земля под ногами Янь Чжэнмина пухла влажным черноземом, но, вопреки обыкновению, он не чувствовал ни отголоска брезгливости — кризис, что они с Вэнь Кэсином успешно преодолели намедни, примирил его с этим местом. Полные искрящего энтузиазма они вскапывали землю, заполняя коробки корневищами — спотыкаясь, неумело, пачкаясь в земле и не замечая этого. — Я забыл, что у нас был сад, — Вэнь Кэсин присел, объял тонкой ладонью соцветие — сотня нежных лепесточков ласково пушится в лицо. Скула в земле, прозрачные глаза отражают глубокий, сиреневый цвет, изучающее, непосредственное выражение — мудрый ребенок увидел новое явление и со спокойным любопытством пытается познать его суть. Что-то в груди у Янь Чжэнмина щемит. У ворот больницы слышится шум скребущей камни шинами БМВ. Глаза Янь Чжэнмина загораются, как если бы он получил укол озверина — срывается с места, на ходу сыплет проклятиями на голову «бестолкового малолетнего засранца». — Старший брат, — Чэн Цянь приветствует чуть заторможено — на скулах алый румянец, глаза под приспущенными веками маслянисто блестят, запах перегара слышен за версту. — Ты чертов мелкий… Ты что, напился?! — Янь Чжэнмин срывается на возмущенное крещендо. Вэнь Кэсин с удивлением подмечает под примятым серым пиджаком знакомое боевое облачение — издает чуть слышное «хо», прикрывая рот, но ничего не говорит. Погрузив в машину — в багажник, на крышу, под ноги и на собственные колени — коробки с гортензиями, компания во главе с шипящим гюрзой Янь Чжэнмином оставляет Урумчи позади. Если обойтись без скоростных поездов, путь домой обещает быть неблизким. — Я могу купить этот участок, — Янь Чжэнмин предлагает, спустя молчаливое раздумье. — Ха? — Вэнь Кэсин возводит на него непонимающий взгляд. — В подразделении Фуяо есть сеть аптек. Я отреставрирую здание и двор, как было. Вэнь Кэсин глядит удивленно, а потом мелко смеется в кулак. Белые прядки свешиваются на лицо. — А Янь-ди гораздо больший романтик, чем я предполагал. Но джентельмену лучше не делать дорогих подарков посторонней девушке, — тихая, полусерьезная усмешка, — иначе его жена может сделать неправильный вывод. — Дурак, — Янь Чжэнмин цыкает, оттирая присохшую землю с чужой щеки. — Здание расположено в хорошем месте, а при тебе тут еще и торговля наладится. Мне — деньги, тебе — «место силы». Не вижу здесь ничего, кроме отличной сделки. В этот момент кажется, что Янь Чжэнмин — не недавний птенец, а отец в возрасте, отсчитывающий ребенка в несерьезно-поучительной «потрепать-по-голове» манере. На переднем сидении Чэн Цянь выдыхает безнадежно, с отголоском смирения. Видимо, все же придется научиться жить с этим. — Прошу прощения за опоздание и… тот случай, когда у хозяина Долины были сломаны руки и нога, — с каменным лицом, обезличено, без конкретики — вершина раскаяния, которую тот смог выдавить из себя. — Ах, ничего страшного, — Вэнь Кэсин чуть натянуто улыбнулся, — и потом, тогда ночью, вы дали мне уйти с миром. — «Вы»? — Янь Чжэнмин поднял бровь. — Я там ни при чем — это Сяо Цянь надумал черт-те что и вел себя там, в ванной, как дурак, чтобы тебя спровадить. — А, — с лица Вэнь Кэсина слетели все эмоции — он выглядел, как христианин, что узрел воплощение дьявола, успел преисполниться крайнего ужаса — и восхищения! — а потом узнал, что то лишь переодетый актер, — так вот, что значил тот странный взгляд. Меж братьями пролегло одинаковое недоумение — никто так и не осознал сути недопонимания. — К слову, Сяо Цянь, ты всегда носишь с собой клинки? — Вэнь Кэсин переводит тему, обнаружив в сетке на спинке водительского кресла зазубренные лезвия. — Не, — Чэн Цянь все еще не ощущает себя до конца трезвым, — ходил подраться с главой Тянь Чуан. По приезде в город стало гораздо жарче, и, чтобы не взопреть, Чэн Цянь на светофоре стянул с себя пиджак: — Кстати, верни ему. Я был пьяный и забыл. Пиджак приземляется в руки хлопнувшего глазами Вэнь Кэсина. Янь Чжэнмин стеклянным взглядом взирает на униформу Genshin Impact — особого внимания удостаивается разрез от горла до паха. Воцаряется странная, натянутая тишина. — Сяо Цянь, — Вэнь Кэсин первым подает голос — получается хрипло и неестественно, — поправь, если я ошибусь — ты приехал в Чэнду, вы с А-Сюем устроили спарринг, после выпили, а потом он надел на тебя свой пиджак, потому, что был дождь? — Не, — не разглядев подвоха возразил Чэн Цянь, — Когда был дождь, мы шли под его зонтом, а пиджак он мне дал, потому что была ночь и холодно. Чэн Цянь так и не понял, что сказал не так — просто Янь Чжэнмин с Вэнь Кэсином, едва не спотыкаясь о коробки, вылетают из машины прямо на светофоре — первый рычит что-то о смертоубийстве и, не спросив разрешения, перехватывает братовы клинки. Вэнь Кэсин внезапно останавливает его: — Янь-ди! — Учительским движением поправляет непрофессиональную хватку. — Вот так правильно. Поспешим, департамент работает до восьми. После чего с маниакальной целеустремленностью несутся в избранную точку, срезая путь прямо по крышам возмущенно сигналящих машин.