95-й. С разорванным миром
— Как ты себе это представляешь? — школьница, получившая приглашение, не спешит радоваться и бежать по известному адресу, сломя голову, — Мы не общались вон сколько. Не обрадуется Софа моему приходу! — Вот пока ты там будешь сидеть, в сторонке, то и ждать ничего не надо будет, — Алик считает так: действие порождает события, — и потом, у Софы подруг других нет, долго вы будете ещё меж собой в молчанку играть? Кто-то должен быть умнее, согласись! — Мне кажется, ты далеко не глупую в жёны выбрал. — Не отрицаю, — о Софе Алик знает всё, — только характером, бывает, жестковата… — и если вы спросите, не пытался ли афганец помирить этих двоих разлученных подружань за всё минувшее с осени время, ответ будет положительным. Но то дело уже минувшего, а события лета девяносто четвёртого — тем более! Есть ли смысл тащить раздор дальше? — Короче, я тебе сказал, адрес ты знаешь, — надоело Волкову, если честно, гадать на проводе о результатах своих стараний, — дальше выбор за тобой, и я не прощаюсь! Поле, остановившей взгляд на трубке в руке, достаются лишь несколько коротких гудков.
Знала ведь изначально, чем всё это закончится, но нет, послушалась, припёрлась! И наблюдала за тем, как Софа старательно её избегала, будто и не замечала бывшую подругу, полвечера обсуждая что-то с Санькой, Гришей и своим новоявленным супругом. Алик, если и пытался как-то поддержать Полю, то легче этим не сделал. И Павленко, раздосадованная исходом дня, сбегала с банкета первой. Впрочем, навряд ли это расстроило невесту, да? Софа вдогонку ей не бросилась, молчаливо приняв этот порыв разойтись им по разным сторонам, хотя внутренне школьница ожидала другой реакции. Может, им и правда следовало поговорить, но не при всех же? А вот чего Поля действительно не ожидала, так это того, что дверь подъезда так быстро хлопнет снова, отдавая звуком лязгнувшего металла. — Поль, подожди! — Санька Рябинин не долго думал, приспустив по лестнице вниз следом за беглянкой. А теперь остановился в метре от девчонки, когда та обернулась, обратив на него взор, — Ты чего так быстро ушла-то? — А ты? — Я с тобой поговорить решил. Она в ответ только губы поджимает. Ну, навряд ли этот разговор ей чем-то поможет. — Сань, извини, но давай в другой раз, мне сейчас не до бесед. — Ты же из-за Софы такая грустная, — эти слова вызывают грустную усмешку. Санька не тупой, Санька быстро всё просёк. — Зачем спрашиваешь тогда, если знаешь ответ? — Поля встречным взглядом в него стреляет, не понимая, к чему вообще Рябинин весь этот вопрос завёл. Смотрит на неё так, будто она милостыню просит на дороге, и от этого ей хочется поскорее уйти, — Или ты пожалеть меня вздумал? Так не надо, я не сахар, не рассыплюсь. Саня даже не удивляется такому ответу. То, что Поля с характером, он уже давно уяснил. Да они обе с Софой гордые! От того и бзик этот никак не разрешится. — Просто поддержать хотел, не стартуй. — Я сама себе поддержка, — «Дура, дура!» мысленно ругала себя девчонка, но остановиться не могла. Понимала ведь, что накипело, что пар выпустить нужно, а Санька, попавшийся под руку, только масла в огонь подливал, — пойду я… — Да погоди ты, — не для того он бежал, чтоб наслушаться всякого, а потом попросту столбом стоять, взглядом провожая уходящую Павленко, — у тебя какие планы на выходные? — Решил меня выгулять, как собачку? — Ну, на собаку ты не похожа. Можем рвануть все вместе на дискотеку, у нас в школе, — Поля помнит объявление, висящее в холле. Об этом событии разве что глухонемой только не шушукался, девчонки на перемене все уши прожужжали и языки чесали о том, кто в чём и с кем пойдёт, — там и остальные ребята будут. Обещать заранее не хотелось, а посылать уже и настроя не было. Пыл начал понемногу угасать. — Ладно, — Санька улыбается, — я подумаю…***
Ночь — странное время суток. Улицы города становятся пустынными, а душу накрывает такая тоска, что хоть волком вой. Гриша не воет — просто сидит на лавочке во дворе, не желая идти домой. Полю он проводил, незаметно пройдясь следом за девчонкой, после того, как узрел племянника командирского, одиноко стоящего у подъезда. Пацан ему разъяснил, что сейчас лучше не надоедать человеку, а Гриша никогда не жаловался на смекалку. Честно выполнил просьбу Алика, и теперь, завернув в соседний от Первомайской двор, растрачивал минуты на печальные мысли. Кто б знал, сколько их было у него в голове за последние полгода… Во дворе, помимо него, ни души, зато в домах окна светятся жёлтым. У одних — посиделки в кругу семьи, у других — романтичный вечер на двоих. А у него — самобичевание. Чёрное и непроглядное, как это небо над головой сейчас: не видно ни одной звезды, и луны тоже не видно. Эта любовь не дожила до утра… И до зимы она, не дожила…И намотав немалый километраж,
Она ушла искать — другой рай…
Нет, сегодня Гриша старался на славу. У Алика с Софой свадьба была, а он, присутствовавший среди немногочисленных приглашённых, в последнюю очередь хотел портить людям праздник своей кислой миной. Радовался искренне, от души, несмотря на кошку, скребущую острые когти. Нет, раны не кровоточили, но, едва покрывшиеся коркой, они не могли зарубцеваться бесследно. Воспоминания давили на него, как и мысли: а что, если бы… Если бы выслушал. Если бы понял. Если бы разобрался. Если бы простил. Если бы в больницу не попал. Если бы на тот вокзал прибежал к ней — не во сне, а по-настоящему. Может, всё было бы по-другому? Может, сейчас он был бы счастлив? Гриша ведь о счастье когда-то и не мечтал. Примерно, с Афгана, в котором узнал, что вся семья в пожаре сгорела, и из родни только сестра осталась. В Казахстане. Гриша ведь, проснувшись в палате, первые пару минут даже сообразить не мог, почему рядом Оли нет. Всё казалось, что они помирились. Это уж потом его доктора просветили, как он несколько дней в бреду на койке провалялся, и сон его — всего лишь мороком был. Иллюзией.— Привет, — поздоровался и улыбнулся. Долго наматывать круги воспоминаний не пришлось, перед ней стоял тот, с кем она вчера перебросилась парочкой «ласковых и благодарных» возле собственного двора. А затем, с чисто невозмутимым видом, пока она не начала возмущаться опять, протянул ей ладонь, в которой красовался несчастный пропуск. Её пропуск, — Не ты обронила вчера вечером? — А ты специально пришёл именно сегодня? — Подумал, что если приду прямо сейчас, ну, то есть, вчера, ты точно примешь меня за маньяка. — Можно подумать, сейчас ты на него не похож, — но пропуск всё-таки забрала. — Ну, раз я внушаю страх, может, провожу тебя сегодня? Чтоб уж точно никто не сунулся. — Нет, не получится, — возражает. И даже вид не делает, что ей жаль, — Я с незнакомцами не хожу. Старая добрая привычка.
Грише ведь она сразу понравилась. С первой встречи как-то в душу запала. За словом в карман не лезла и при этом вся такая серьёзная. Терентьев таких раньше не встречал, разве что Софа. Но она всегда воспринималась им как подруга, а тут… зацепило.— Это я-то змея? — Оля оборачивается, усмехаясь, и смотрит на него, уже поравнявшегося с ней. Но ни во взгляде, ни в тоне голоса нет ни капли спокойствия. Полная противоположность, — Ты змей ещё не видел, родной! Но раз испугала — ползи десятой дорогой, пускай тебе царевна-лягушка повстречается там! — В твоём случае это был комплимент. — А я, дурёха, не оценила, что поделать! — Ну я б не сказал, что ты глупая, — Гриша чуток голову вбок склоняет и на лице его улыбка понемногу рассыпается. — Ты мне уже и так поэму наговорил, спектакль затянулся! Чего ты улыбаешься, смешно? — Ты сама смешная. — Обхохочешься… — Оля оборачивается, собираясь уйти. Чего он от неё добивается? Нет, конечно, он не урод, иначе бы пропуск не вернул, от Пети отвязаться бы не помог, но что дальше-то? — Откуда ты такой взялся вообще на мою голову? Из психушки сбежал, что ли? — Нет, из афганцев. Может, дашь свой номер? — А борща тебе тут по-быстрому не сварганить?
Воспоминание вызывает в нём слабую улыбку. Да, Гриша тогда лихо голову ломал, откуда она такая закрытая и самостоятельная взялась. Пытался прокручивать сценарии, как жил бы, не встреться они на Первомайской в тот январский прошлогодний вечер — и всё равно не мог представить. А, может, обманывал себя. Мог. Просто картинка, возникающая в воображении, не нравилась. Ну, собственно, он с этой «картинкой» уже полгода как живёт. А всё остальное в памяти сохранилось, отложилось, отпечаталось.— А мы-то с матерью думаем, где ты задержалась, ночь на дворе, — Андрей Фёдорович смотрит сурово, почти что с опаской, так, что Гриша под его взором чувствует себя нашкодившим пионером, — А оно вот как. Познакомишь со своим провожатым? — Это Гриша. Гриш, а это мой папа, познакомься. Андрей Фёдорович. К моменту этих слов они уже лестницу преодолевают, ровно на пятом останавливаясь. — Очень приятно, Гриша, — Терентьев руку протягивает, взаимности ожидая. — Подполковник Соколов. — Пап… Мужчина всё-таки пожал руку Грише под пристальным взором дочери. — С радостью бы поболтал ещё, и узнал бы о вас, но, боюсь, время позднее, вам ведь ещё домой добираться. — В другой раз, — согласился Гриша, чувствуя, что как-то его не восприняли дружелюбно. — Иди, я сейчас приду, — Оле не хочется уходить, не объяснившись. Глупо как-то получилось, это знакомство было совсем не к месту. Андрей Фёдорович уходит, оставив их наедине и, едва за отцом прикрывается дверь, Соколова оборачивается, глядя в глаза Терентьева. — Прости, он… не совсем, что ли, правильно себя повёл… — Да ладно тебе, — Гриша улыбается, добродушно так, и Олина неловкость с чувством неудобства растворяется, — Он же твой отец, волнуется, как тут не понять? С такой дочкой-красавицей любой голову потеряет. — Я думала, он уже десятый сон смотрит… Гриш, ты точно не в обиде? — Перестань, не говори ерунды, — Гриша прямой, он, если вдруг что, и вправду сказал бы, как есть. От этого становится легче и на губах Оли тоже зажигается улыбка. — Я пойду. — Давай, маме привет, — мимолётная фраза вызывает короткий смешок. — Думаю, папа передаст. — До скорого. — Пока…
Гриша тоже не сдержался. Потерял голову. А потом — ну прям как в том анекдоте! Вот только не смешно было ни черта…— Оль, а ты, что, ещё ничего ему не рассказала о нас? — Оля задыхается, в горле прорастает жуткий ком. Ощущение, как при астме, вот только в одну секунду она замерла и пошевелиться теперь не может, — Ладно, слушай, я — Игорь. Её муж, — глаза наполняются слезами и ненавистью, — Оказывается, пока меня не было в городе, она с тобой развлекалась? — Гриш… — Оля понимает, что дело нужно брать в свои руки, но не успевает, — Это не… — Понятно, — Терентьев вздыхает, разворачиваясь. Оля за ним срывается. — Гриш! — она остановить его пытается, догнать, но тщетно.
В тот момент, когда он увидел, как она целовалась с тем Игорем, у него всё внутри перевернулось. Земля из-под ног ушла, и впервые в жизни он по-настоящему ощутил вкус предательства. Горького, несправедливого и ранимого. Гриша старался не думать об этом, не вспоминать, но он не мог. Соколова упрямо продолжала сниться ему ночами. Он слышал её голос, чувствовал запах, тепло, а потом просыпался и понимал, что снова находится один. Снова делит холодную постель с удушающим сквозняком. Терентьев не был по жизни дураком, но чувствовал себя им вот уже шесть месяцев. Потому что отпустил её. Потому что позволил ей уехать. Поначалу его терзало это ещё сильнее, он порывался прийти к её родителям, расспросить, найти, поговорить. Сначала не мог, потому что провалялся на больничной койке вплоть до сентября. Ожоги — штука коварная, и заживали они медленно. Реабилитация, процедуры, рекомендации… А потом, выписавшись из больницы, Гриша пришёл к выводу, что не стоит рыпаться. Ведь, если Оля уехала, значит, она приняла такое решение, значит, смогла вообразить себе, как будет там, в Москве, латать пациентов и не надеяться на их встречу.— …я могу понять, что у тебя есть прошлое, что ты была с кем-то до меня, но ведь этот Игорь не первый раз тогда объявился в больнице, да? До этого вы тоже виделись? — Виделись, — призналась Оля. Гриша слабо улыбнулся. — Наверное, ты подумала, что меня посвятить в это заранее будет излишним. — Гриш, я… — на мгновение ему показалось, что Оля заплачет перед ним. Соколова закусила губу, не зная, что говорить, — Я не думала, что всё вот так получится, правда. — Зато теперь можешь подумать о том, что с ним получится. Вы со стороны неплохо смотрелись. — Зачем ты так? — А как надо? — Я думала, ты хотя бы выслушаешь. — Извини, мне некогда, я на дежурстве. Возвращайся домой. — Гриш. — Иди, пока твоя машина не уехала. Пока.
Гриша сам её прогнал. Просто в тот момент он был не готов к разговору. Мысли путались, кровь кипела и они явно наговорили друг другу лишнего. А что теперь об этом думать? Он — здесь, она — где-то там. И Терентьев даже понятия не имел, одна ли она вообще сейчас. Может, на новом месте Оля прогнала долой старые воспоминания, решив начать жить по-новому? Может, она уже совсем забыла о человеке по имени Григорий Терентьев, а тут он — бац! — и напомнил бы о себе, насыпая им соли на раны. И ты пыталась достучаться до меня порой, Но всё никак не получалось подобрать пароль…Я снова призван быть наедине со звёздами,
Все наши признаки остались не опознаны, Эта мечта разбита чёрствостью хлёсткими розгами,Она небрежно разбросана, по асфальту розами…
Мужчина откинулся на спинку лавки, задрав голову повыше. Смотрел прямо в бездну неба, не различая звёзд за свинцовыми тучами. Чернота с разорванным миром. Сколько Гриша так сидит, размышляя, и сам не знает, но в какой-то момент слышит стремительный бег и видит три приближающиеся фигуры, одна из которых, чуть позади, несётся со стволом, на ходу сигнализируя ему: — Мужик, хватай их, они девку чуть не порешили!***
Сумерки сгущались. Коллеги расходились по домам, исчезая за порогом отделения. Следователь Боков стоял на крыльце, докуривая сигарету и наблюдая за тем, как единственным освещением на улицах оставались фонари, желтоватый свет которых то и дело прерывался тёмными переулками. Временами, покидающие стены ОВД, ему кивали или пожимали руку, мужчина отвечал тем же, не двигаясь с места. Особо сердобольные награждали его любопытно-сочувствующими взглядами — за тот год, что он провёл в трудах на новом месте работы, его персона вызывала интерес у многих. Конечно, ведь на вид, как и по паспорту, Евгению Афанасьевичу Бокову всего тридцать пять. Молод, красив, харизматичен. Такому бы не в службе себя растрачивать, а семью строить! Жизнь впереди — мнение было единогласным, но Женя не позволял лезть к себе в душу, сворачивая подобные темы одним предупредительным взглядом. Как правило, это срабатывало, и повторные вопросы на тему его злодейки-судьбы окружающие учились держать при себе. Может, шушукались между собой — да по-любому было что-то такое. Человеческая натура всегда тянется к загадочному, и каждый подсознательно хочет оказаться тем верным ключом, открывающим чужое доверие. Женя не доверял никому. Нет, не то, чтобы он боялся доверять — он просто не видел в этом смысла. Боков привык быть одиночкой и, хоть сказать об удовольствии нельзя, но так ему было проще. Ведь не зря же в старой песне известного советского фильма поётся про дом, друзей, жену, которых, если нет, ни за что не потерять? Правильно поётся, только у Жени своя история. И небо чёрное, непроглядное и скрывающее россыпь звёзд, было его самым близким другом и врагом. Самый, что ни на есть, жизненный диссонанс. Окружающие видят солнце, просыпаясь по утрам, греются в его лучах, ощущая, как по венам ударяет заряд бодрости и витамина D, а Женя живёт без него. Его солнце когда-то носило имя покойной ныне жены, светилось ярче всех, привлекая взор. Волновало кровь, превращало в неумелого и волнующегося подростка, а следом — в заботливого и любящего мужчину. Боков желал бы прожить с ним до самого последнего дня, но кто-то решил иначе, и небо отобрало у него самого близкого человека, не оставив взамен ничего, кроме узенького участка на кладбище; альбома фотографий; стопки писем, которые Марина писала ещё сержанту Бокову в армию; и в придачу — кучу воспоминаний и неосуществлённых планов. Солнце больше не светит для Жени Бокова. Вот уж восемь лет, как потухло. И последний день, который он помнит досконально — это день похорон. Холодное кладбище, почти что пустынное, и он, во главе толпы у её гроба. И какие-то слова соболезнования, и чьи-то даже слёзы, и леденящий дождь, льющийся за шиворот. Женя стоял, смотрел в яму, не замечая больше ничего и никого вокруг — весь мир перестал иметь значение. А небо, сжалившись на мгновенье, рыдало вместе с ним, но Женя в его сочувствие не верил.Эта любовь не дожила до семьи…
И до детей она, не дожила, До волосков не дожила седых…Зато дождём холодным пролилась…
А угольно-чёрное небо было жестоким и мужчина, повстречавшись с его тьмой, не смог остаться прежним. Докурив сигарету, он умелым движением руки отбросил бычок прямо в урну на расстоянии нескольких метров — меткость всегда была его коньком. Оставаться и дальше возле стен отделения не было смысла, и мужчина, не спеша, направился в сторону скверов. Пройти несколько из них займёт минут десять, и он окажется в служебной квартире. Место, где его никто не ждал, и где сам Боков не ждал никого, появляясь в те редкие ночи, свободные от дежурства, чтобы рухнуть в забытьё. Обманчивая иллюзия — даже во сне он не мог найти себе покоя, видя мёртвое солнце. Несмотря на середину марта, на улице уже не было колючего зимнего холода и Боков не стал застёгивать кожанку, бывшую привычным атрибутом его жизни. Одной из немногих вещей, оставшихся из прошлого. Подарок Марины на пятую годовщину их свадьбы выглядел ново, словно только из магазина забрали. Боков носил эту кожанку, пытаясь сохранить её, как зеницу ока, сдувая любую пылинку, потому что во всём его гардеробе не найдётся более любимой и дорогой разбитому сердцу вещицы. На полпути мужчина вспомнил об опустошенном холодильнике, ожидающем его разве что с повесившейся мышью. Надо бы в магазин зайти, купить хотя бы что-то съестное. Палку колбасы, хлеба, может, какого-то замороженного мяса. Женя умел готовить, но уже восемь лет не видел смысла в том, чтобы баловать себя изысками прежних блюд. Стойкий организм, прошедший вместе с ним службу в армии, переваривал всё, вопреки словам докторов о явно последующей благодарности в виде какого-нибудь гастрита. Маринка бы его пожурила за такое. Женя похоронил её восемь лет назад, но так и не разучился жить без неё. Внешне оставалась оболочка, а внутри — мысли. Что бы сказала, что бы сделала. И Боков не был уверен в том, что когда-нибудь это излечится. Миновав второй сквер, Женя снова нырнул в темноту какой-то арки. Примерно в тот самый момент он заметил три силуэта, находившихся метрах в пятидесяти от него. Тусклый желтоватый свет, исходящий от одного из фонарей, освещал их не слишком хорошо и, наверное, Боков бы не обратил на них внимания, погрузившись в свои мысли, если бы округу не озарил пронзительный женский крик: — Отпусти меня! — и от этой фразы голова Жени дёрнулась вверх, а глаза, потупленные в асфальт, переключили внимание на них. Хрупкая, молодая девчонка стояла рядом с двумя парнями, лица которых от света фонаря закрывали капюшоны. Один из них схватил её за локоть, рванув на себя. — Так дела не делаются, или ты чё, думаешь, перед тобой лохи какие-то, которых можно кидануть на раз два? Уговор кто выполнять будет?! — Наш уговор уже закончен, — девчонка пыталась вырваться своими силами, дёргалась, но тщетно. Конечно, куда ей против этих двоих в одиночку? Физический перевес виден невооружённым глазом. Кстати, о вооружённости. Женя заметил блеск холодного лезвия, и в следующий момент женский вскрик. — Ты хорошо подумала? Женя, набрав в лёгкие воздуха, свистнул. Получилось громко и резко, что как раз и задумывалось — внимание троицы переключилось на него, а его рука уже покоилась на кобуре, где лежал ствол. — Отпустили её, — холодный и приказной тон с нотками безразличия. — Чел, ты кто такой? — спросил тот самый, с ножом. — Прохожий, — Женя усмехнулся краешком губ. — Вот и пиздуй куда шёл, — второй тоже подал голос. Ну, прям поочерёдные шавки какие-то, — пока тебе хребет твой не сломали. Ого. Смелый. Как правило, такая смелость быстро растворяется в воздухе. Жене даже интересно стало. — А ты попробуй, — то ли предлагает, то ли поддевает, кивая на перепуганное девичье лицо, — или ты только против дамы беззащитной не ссыкло? — Ну всё, дядя, — первый сплюнул на землю, отпустив незнакомку. Та вскрикнула, потому что её тут же перехватил второй, крепко сцепив пальцы на локтях, — твоя конечная. Замах — и лезвие пронеслось совсем рядом. Благо, у Жени реакция отменная была, вкупе с богатым прошлым. Перехватив руку, он выбил нож и тот звякнул, ударившись о землю; следующий удар пришёлся ровно по курсу, в челюсть. Боков не пытался себя обманывать надеждой, что эти двое будут действовать честно. Один-на-один было явно не в их правилах, они предпочитали давить вместе. Поэтому в следующую секунду второй подоспел сзади, схватив его за руки, пока первый, оклемавшись от удара и вскочив на ноги, врезал ему под дых. Женя изо всех сил напряг пресс, но всё-таки это не помогло избавиться от чувства боли. Рывок — и Боков перекинул через себя второго. Чем больше шкаф, тем громче он падает, и этот шкаф упал с отборнейшим трёхэтажным. У Жени была всего лишь секунда, чтобы достать из кобуры ствол. — А вам такая игрушка, умники? — он посмотрел на лежащего на земле противника, — Чё, несладко, когда ответить могут? — Ствол на землю, иначе я прирежу её нахрен! — новый женский вскрик. Женя, переведя взгляд, делает несколько шагов подальше от лежащего. Мало ли, вырвет, зараза, — Я не шучу, у тебя три секунды, дядя! В женских глазах мелькнули страх и мольба. — Ты чё, больной? — Ствол на землю! Женя губы поджимает, взглядом с девчонкой пересекается. Испуганная, бедняга. Тёмные длинные волосы волнами спускаются по плечам, а карие глаза в упор смотрели только на него. — Ну? — Тихо, — Боков понимает, что сейчас любое резкое движение — его или её — это всё равно, что смертный приговор для девчонки. Поэтому он надеется, что она не будет рыпаться в тот момент, пока он опускает руку вниз, садясь на корточки. При этом, однако, не прерывая зрительного контакта с нападающим, — девчонку отпусти. В тот момент, когда ствол касается земли, пацан толкает её прямо на него. И Женя, подхватив незнакомку, спасает её от падения. — Цела? — Цела, я… Дальше, впрочем, не слушает. Ствол в руку хватает и со всех ног припускает следом за теми, кто уже дал дёру с места происшествий, на ходу бросив, чтобы с места не сходила, ждала. Нет, конечно, Женя мог бы плюнуть, отпустить их, если бы не этот нож. Мало ли, к кому ещё эти отморозки сунутся, а если завтра всё повторится, пока он будет на дежурстве, и девчонка окажется в опасности? Ведь, судя по их разговору, они знакомы. А сволочи, убегающие от него, петляют в гаражи. Оттуда — в какие-то дворы. — Стоять, мать вашу, милиция! — Ох ё! — видимо, поняли ребята, что нажили себе проблему. Да только поздно. Боков же изначально их предупреждал, по хорошему хотел договориться? Хотел. Они его послали? Ну так вот теперь пусть не обижаются. На лавочке, у подъезда, к которому рванули двое, сидит какой-то мужик. И следователь, оценив обстановку, орёт ему, что есть мочи. Повезло, что внезапный свидетель оказался не из пугливых, иначе они скрылись бы в подъезде, а Жене потом либо все квартиры обходить (что, на ночь глядя, с усталостью не лучшая идея), либо остаться ни с чем. А уж очень сильно в нём жгло это чувство справедливости — пройти мимо чужой беды он никогда не умел. Может, поэтому отчасти и выбрал свою профессию. — Ментов вызывать надо, — констатирует незнакомец, держа одного из преступников в захвате. Женя уже вцепился во второго, вовремя оказавшись рядом. — Щас вызовем, — до отдела недалеко, и если связаться с ними сейчас, то подоспеют быстро. Боков наручники достаёт, пристёгивая их к поручню, — ну чё, ребят, добегались вы! А тебе, мужик, благодарность, выручил! На лице Гриши проскальзывает тень улыбки. Наверное, если он сделал сегодня хорошее дело, то день прожит не зря. И мир уже кажется не таким разорванным при встречном благодарном взгляде.
