Мы ждем перемен

Я рассматривала свои руки: костяшки сбиты, какие-то царапины, кровь, запекшаяся неровной корочкой. Некрасиво как. У Ромки это выглядит лучше. — Громова! — я подняла голову и тут же смущенно встала. Лилия Павловна укоризненно уставилась на меня, будто пыталась проникнуть в мои мысли. — Если ты на уроках в облаках витаешь, на занятия вообще можешь не приходить. — Простите, Лилия Павловна, я отвлеклась. — К доске! Какое из стихотворений учила? — «Мне нравится, что вы больны не мной…» Цветаевой, — ответила я, встав перед нею. Получив разрешение, я начала читать. Чуть сбившись, я посмотрела на парту Ромы и Бяши. Они оба практически одновременно улыбнулись одобряющее. Я воспрянула духом и продолжила. Но если обычно выходило хорошо, то сегодня что-то не клеилось, как-то не хватало выражения. Хотя, как оказалось, для пятерки все же было достаточно. Прошло два дня после этого происшествия с Семеном. Не знаю, что ребята тогда сказали маме, но она только сочувствующе цокала и целовала меня в сине-фиолетовую щеку. Синяков Семен мне наставил знатных, тело до сих пор побаливало. Но ему было хуже. Утро следующего дня началось с того, что в школу заявилась бабушка Семена, сказав, что на него напали, он теперь в больнице со сломанной ногой лежит. Она грустно обвела взглядом класс и, увидев мои синяки, поспешно отвела взгляд. Нападавших не нашли. Сам пострадавший нем, как рыба. Но я догадывалась, кто это сделал, увидев равнодушно-жестокие выражения лиц моих друзей. Семена было не жаль. Потому что мне тоже плохо, а мой бедный сломанный плеер не вернуть. Я даже не помню, где он. После того вечера я не смогла его найти, хотя помнила, как поднимала и рассматривала трещины в пластике. — Я же говорил тебе, что свинья еще поплатится, — тихо сказал мне Ромка на перемене, сев на место Антона, который вместе с Полиной ушел в библиотеку. — Да мне пофиг на него, если честно, — я чуть усмехнулась. — Я все еще херово выгляжу, да? Синяки медленно проходят. — Нормально, ты все равно красивая, — ответил Ромка, легонько тронув меня за нос и улыбнувшись. — Согласен, на, — Бяша развернулся к нам, положив голову на Антоновы учебники, как на подушку, и улыбнулся. — Оленька вообще самая красивая, на. Все эти дни они жили у меня. Только сегодня я попросилась переночевать все-таки одна, потому что при них не получалось прорыдаться вдоволь. К тому же, я хотела поговорить с мамой. О плеере и папе. Почему-то эта драка с Семеном меня очень подкосила. Я не могла просто посмеяться и забыть, как делали в драках ребята. Нужно было это прожить и пережить. И для этого нужно было побыть одной. Когда я объясняла это Бяше и Ромке, они не совсем поняли, почему это нужно делать именно в одиночку. Они, состроив практически одинаковые недовольные лица, принялись объяснять, что, когда тебе плохо, нужно быть рядом с близкими тебе людьми, так будет легче. Но переупрямить меня не удалось, поэтому они сдались. — Но домой мы тебя все равно проводим, — с раздражением в голосе тогда заявил Ромка бескомпромиссно. — И не спорь. — И ты звони, на, если что, — добавил Бяша с улыбкой.

* * *

В том, что Оле так крепко досталось, Ромка больше всего винил себя. Потому что видел, как Семен ее разглядывает, пытаясь невзначай тронуть на перемене, и знал, что у него на уме. Рома не раз угрожал бывшему товарищу, а тот клялся, что ничего не сделает, просил не бить, но все равно повел себя не по понятиям. Если бы не Бяша, который также яростно тогда лупил Семена, и не Оля, с пустым взглядом собирающая в рюкзак свои вещи, Рома бы убил его. Не задумываясь. И похуй на тюрьму. Никто не имеет права делать больно его любимой девушке. Рома всеми силами пытался исправить произошедшее. Это Рома, оставив Бяшу присмотреть за Олей, тяжело и долго разговаривал с тетей Аней, объясняя произошедшее. Это у Ромы тряслись руки, когда он говорил о драке, пока Олина мама обрабатывала его раны. Это Рома извинялся на коленях и сдерживал эмоции, когда она поблагодарила его за помощь и пообещала не лезть в их подростковые дела. Это все сделал Рома, только он никогда не расскажет об этом Оле. И другим не даст это сделать. Пока Оля спала в объятиях его лучшего друга, Рома снова разбил кулаки о стоявшие на краю поселка бетонные плиты. Туда никто не ходил так поздно, поэтому никто не мог видеть его слезы. Рома благодарил Бога за то, что люди не могут читать мысли других, потому что в душе у него был ад. И сейчас, когда Оля, его Оля, просила оставить ее одну, Рома не мог с этим смириться. Для него быть одному — самое страшное наказание. Рома практически всегда один, некому помочь, не на кого положиться. Рома привык бороться со всем сам, но втайне даже от самого себя мечтал, чтобы все было иначе. Хорошо, что у него всегда был Бяша. И что теперь есть Оля. Они принимают его таким, какой он есть. Они рядом, когда ему так хреново, что выть хочется. Но пугать их кровавыми руками он все равно не хочет. Рома сильный, он справится. И даже если Оля выберет не его, Рома принял решение, что будет рядом. Он будет страдать больше, если уйдет. Пока бьется сердце, пока есть силы бороться, он будет рядом с самыми близкими ему людьми.

* * *

Когда я переступила порог дома, оставив друзей за дверью, я будто в неведении разделась и поставила чайник. Только после того, как я закончила с цветами и уроками, эмоции хлынули через край. Я лежала на холодном полу, совершенно не контролируя свое тело и поток слез, разрешив себе это, чтобы стало лучше. Сердце колотилось, голову будто обухом огрели, ногти царапали половицы. И все равно это было лучше той тошнотворной тоски и боли, что была до. Я вспоминала, как папа пришел веселый с работы. От него приятно пахло шампанским и дешевыми сигаретами. Он весело, как маленький, танцевал в коридоре с мамой, нежно прижимая ее к себе, даже не сняв кожанку, громко оповещая, что он — самый счастливый мужчина на свете. Ведь у него есть такие прекрасные великолепные мы, жена и дочь. Уже не помню, что это был за день. Как не помню тот день, когда его убили. Или тот, когда нам сообщили о том, что папа больше никогда не вернется домой. Но вроде бы, это было почти рядом… — Моя дорогая девочка, Оленька, — торжественно усадив меня на табуретку, начал он. Я помню, как кусала ногти в нетерпении, что же папуля хочет сказать. — Ты — самое дорогое, что у меня есть. И я знаю, как тебе нравится слушать музыку, даже за Сектор Газа ругать не буду! — папа весело засмеялся. Мамин смех колокольчиком дополнил его. — Так вот, доча, папа на работе очень важную вещь сделал и заработал много денег. — Ну, пап, говори уже! — прыгая на стуле от нетерпения, попросила я. Папины смешливые морщинки у глаз стали еще глубже. Он был по-настоящему счастлив, бесповоротно веря в лучшее. — У меня для самой лучшей девочки есть подарок! Чтобы часть меня всегда была с тобой! — с этими словами он протянул мне коробочку с изображенном на нем плеером. Коробка была подписана «Sony». Я запищала от удовольствия, прижав ее к себе. — Я специально эту фирму выбрал. Помнишь, мы как-то с тобой и мамулей нашей фильм смотрели, «Брат» называется. Ты тогда спать еще не пошла, канючила страшно, как маленькая! — Ничего я не канючила! — А вот и да! — папа легонько щелкнул меня по носу. — Тебе там плеер понравился. Такой я не нашел, конечно, но это почти то же самое! И кассеты легко достать. Я тебя научу, как на магнитофоне перезаписывать себе музыку. Хочешь? — Шутишь?! Конечно, очень хочу, — я бросилась папе на шею, и он, охнув, закружил меня. Сейчас я понимаю, что ему, должно быть, было тяжело поднимать меня, ведь я была уже взрослая. — Все сделаем тогда, — папа поставил меня на табуретку, я была чуть ниже его, но все равно дотянулась чмокнуть. Щетина царапнула кожу, но я лишь посмеялась. — Анютка, иди сюда, мои вы дорогие… — мы прижались друг к другу, и это было счастье. Захлебываясь слезами, я еле поднялась. Меня тошнило. Еле как успев до ванной, я провела полчаса у унитаза, пытаясь успокоиться. Это счастливые воспоминания. И я не забуду их никогда. Но боже, как же тяжело. И как мерзко, что эта гребаная свинья забрала у меня мою самую дорогую вещь. И как больно, что какие-то мрази забрали жизнь у моего дорогого отца…

* * *

— Игорь, иди ешь, уже все остыло! — тетя Света, мама Бяши, звала его уже в пятый раз. И все безрезультатно. Сын засел за письменным столом, обклеенным наклейками и вырезками из журналов, сразу после школы и что-то без перерыва делал. Он даже попить или в туалет не отходил. Только изредка вставал, чтобы размяться, потому что от долгого нахождения в одной позе невыносимо сводило мыщцы. Наконец-то Игорь пришел на кухню. Сел за стол, покрытый старой скатертью с пятнами, и быстро, как в армии, смел большую тарелку супа. Тетя Света налила добавки, но и ее он съел быстро и ушел, попросив его не беспокоить, мол, занят. — Нет уж, молодой человек, — тетя Света зашла за Бяшей в комнату и встала прямо позади него. — Ты уже несколько часов сидишь, чем ты тут занимаешься? — Ма, ну блин, — начал оправдываться сын. — Это надо починить, на, — Бяша кивнул на разобранный по винтикам плеер его Оленьки. — Откуда у тебя такая дорогая вещь? И почему она в таком виде?! — тут же накинулась на него тетя Света. — Это не мне, на, это Оленьке, то есть Оле, — чуть смутившись, ответил Бяша. Тетя Света, хотя порой уходила в запой, была не плохим человеком. И пусть она совсем не хотела этого ребенка, сердце у нее было не черствое. Как могла, в силу своей тяжелой судьбы, она давала, что может. И ее сын это ценил, как не ценил бы, наверное, никто другой. В самые глубокие моменты запоя тетя Света ненавидела себя за то, что не может стать для Игоря лучшей мамой, и клялась исправиться. Только вот для этого нужна сильная воля, которой у нее не было. Поэтому все возвращалось на круги своя. Хотя после последнего трехдневного беспрерывного глушения водки она держалась. — Оленька, это твоя девочка? — тетя Света даже умилилась. Ее мальчик уже совсем вырос, девушку себе завел. — Я ее знаю? — Нет, но ты с ее мамой работаешь, на. С теть Аней. Они не так давно переехали, на, — пояснил Бяша. — Ааа, Анютка, — мама заулыбалась. Они сразу поладили и частенько подмешивали себе коньячку в чай на вечерних сменах. — Она говорила про дочку свою, хорошая она у нее. Папку только их жалко, дорогу не тем перешел. — Да, она хорошая, на, очень, — Бяша отложил пластиковый корпус и повернулся к маме. Она ласково растрепала его челку и привычно поцеловала в макушку. — Ну дружите, а как плеер-то разбили? Ромка небось? — мама наклонилась к столу, рассматривая степень урона, нанесенного бедному плееру. Папа Игоря, ушедший от них еще в Бяшино младенчество, немного учил ее ремонту техники, поэтому у них дома всегда все работало. — Да нет, это сви… Семен, он к ней приставал и плеер разбил, на, — ответил Бяша, разглядывая, как мама мастерски оценивает каждую разобранную деталь. — Вот тут перепаять нужно, ты правильно нашел, Игорек, — похвалила его мама, вертя в руках плату и внимательно рассматривая ее. — А вот пластик можно смолой заклеить, я тебе на заводе украду немножко. Только там аккуратно надо, я помогу. — Ма, ты лучшая, на! — Бяша обнял ее за пояс, ткнувшись носом в живот, как в детстве. — Ох, Игорек мой, Игорек, такой ты уже взрослый стал, — тетя Света закрыла глаза, чтобы справиться с чувствами. — Ложись уже, ты устал. Напаяешь плохо, все испортишь. Завтра доделаешь. — Ма, а это, можешь денег дать, на? Я хотел Оленьке подарок сделать, — попросил Бяша, вставая из-за стола. Он вырос на голову выше мамы и ужасно походил на отца. — Семен почти все кассеты ее убил, на! Я с дядь Геной договорился, на, он даст переписать свои. — Дам, — сегодня впервые тетя Света с улыбкой посмотрела на сына как на взрослого. — Нам премии выдали на той неделе, благодаря Анютке, кстати. Так что, дам немного. — Спасибо, на! — беззубо улыбнулся Бяша. У мамы промелькнула мысль о том, почему Анюткиной дочке он понравился. Ведь он совсем не красавец. И тетя Света подумала, что Оленька (Вот же Игорек романтик, так нежно девочку свою называть) не за внешность полюбила ее сына, а за характер. — Спокойной ночи, ма! — Спокойной, Игорек, спокойной, — мама ушла к себе, а Бяша снова сел за стол. К плееру он уже не притрагивался, он просто радовался тому, что они поговорили с мамой. Одним из самых больших страхов для него стало то, что маме не понравится Оля или что-то вроде того. Теперь и его не было. А плеер он починит. Мама смолу притащит, будет как новенький. И все будет хорошо. Оленька, наверное, будет прыгать от радости! С этими мыслями Бяша лег в кровать, напевая «Твой звонок», с недавних пор ставший его любимой песней: Тёмный лес ужасен ночью, Но к тебе дойду я точно. Знай, мне наплевать на всё. Я пройду через туманы, Твой язык затянет раны, Больше мне не надо ничего…