Wicked Game

      Сейчас, думая об этом, Суджин понимала, что должна была ожидать чего-то подобного. Мама заявилась в её комнату примерно на полтора часа раньше завтрака, положив на кровать косметичку и чёрное платье чуть ниже колена. Белый воротник был идеально выглажен, на ткани ни единой складочки, и Со сразу же почувствовала себя неуютно. Мама готовила для неё вещи примерно до четырнадцати, пока Суджин, не собрав все силы в кулак, не заявила, что сама в состоянии выбрать, как одеваться. Мать пыталась спорить, но отец встал на её сторону.       – Я хотела надеть рубашку.       – Правила хорошего тона говорят, что женщина всегда должна быть в платье.       – А правила хорошего тона меняли с Викторианской Эпохи?       – Ну, тогда девушки были приличнее и слушали своих матерей.       «А ещё умирали в двадцать пять», – подумала Суджин, наблюдая, как тщательно мама проверяет ткань. – «Кажется, я понимаю, почему».       – Я спущусь в том, в чём хочу.       – Тогда лучше не спускайся вообще. Ты знаешь, какое положение мы занимаем в Монро. Люди уважают твоего отца, он планирует снова баллотироваться в правительство штата в этом году, и мы должны соответствовать. Ты знаешь, за что он выступает, его политику и всё равно хочешь вести себя так?       – Значит, если мой отец консерватор и политик, я не могу появляться на завтраке в рубашке и брюках? Он ведь выступает не за возвращение в девятнадцатый век.       – Он выступает за традиции и правильное воспитание, и ты совсем ему не помогаешь.       – Мама…       Суджин почувствовала, как злость заполнила грудь, и набрала больше воздуха, чтобы расслабиться. Мама всегда переживала о репутации. Ещё в школе она не выпускала её из дома, не убедившись, что на одежде нет ни единой складки, а волосы в идеальном порядке. Каждый вечер ей читали лекции о том, как вести себя при людях и дома, разговаривать и держать осанку, улыбаться и отвечать на уроках.       Сперва Суджин слушала внимательно, запоминала, а затем просто… устала. У неё не осталось сил, чтобы безмолвно подчиняться. Захотелось бунта. Она представляла, как, послав всё к чёрту, сбегает и едет в Нью-Йорк, стучится в дверь комнаты Ынби и целует её. И они были бы счастливы.       Конечно, это никогда не заходило дальше фантазий перед сном, но именно они дали ей силы, чтобы, закончив учёбу, сбежать из Мичигана, найти работу в другом штате, поцеловать Шухуа. Раньше Суджин думала, что чувства к Ынби изменили её.       Нет…       Дело было в усталости, в злобе от осознания собственной беспомощности. Она больше не хотела быть дочерью директора школы, правильной девочкой, на которую все равнялись. Она хотела быть собой, – танцевать, пока не заболит тело, целовать красивых девушек, есть сладости, не думая, как долго мама будет ворчать о важности здорового питания. Это звучало как мечта.       – Мне двадцать три года, я работаю учителем, арендую дом и сама оплачиваю свои потребности. Я сама хочу решать, что мне надеть на завтрак. Я хочу спуститься просто в пижаме и не понимаю, для чего должна носить рубашки или это платье.       – Ты не хочешь выглядеть хорошо для себя?       – Я думаю, что выгляжу достаточно хорошо в пижаме.       Мама хмыкнула, глядя на неё фирменным «взглядом директора». Он будто бы говорил: «Ты никто, ты ничего не понимаешь и никогда не будешь понимать. Я старше, умнее и лучше тебя». Злость вернулась с новой силой, но Суджин снова сдержалась. Не сейчас, – ни когда её отец лежит в больнице под капельницей.       – Значит, вот, что я получаю за то, что столько лет заботилась о тебе? Грубость?       – Ты пытаешься мной манипулировать.       – Нет.       – Да, – Суджин скрестила руки на груди. – Мне уже не четырнадцать, я знаю, как можно использовать чувство вины.       – О, так ты всё-таки чувствуешь себя виноватой?       – Я не понимаю, за что. Почему ты всегда ведёшь себя так, будто я в чём-то виновата перед тобой?       – У тебя есть обязанности, Суджин, обязательства передо мной и твоим отцом, и ты должна их исполнять.       – Я… – Суджин бессильно сжала руки в кулаки, стараясь успокоить бушующий океан за клеткой рёбер. – Я спущусь в том, в чём хочу.       Мама выглядела так, будто собиралась начать очередную лекцию о послушании, но Суджин равнодушно вернулась к чтению книги. Ей нужно было подготовить очередную серию конспектов для Шухуа, провести несколько дополнительных занятий, репетицию собеседования для колледжа. Когда они говорили с директором, тот был удивлён, но сказал, что у Е неплохие шансы для поступления в Остин. Конечно, колледжи первой линии были явно не для неё, но она могла выбрать из ещё более тридцати учебных заведений, подходящих по тематике.       Со гордилась ею. Она помнила те дни, когда они только встретились. Тогда Шухуа казалась больше призраком, чем человеком, – бледная кожа, узкие, тонкие плечи и тощие руки и ноги. Под глазами фиолетовыми пятнами лежали мешки. Она не смотрела в глаза, не пыталась отвечать и только изредка перебрасывалась парой фраз с Юци. Сейчас она первой тянула руку, сдавала тесты на высшие баллы и действительно старалась. Сердце Суджин билось чаще, когда она понимала, какой путь Шу смогла пройти.       Спустившись к завтраку, она ожидала ссоры, но за столом напротив мамы сидел высокий блондин лет тридцати. Голубые глаза с интересом разглядывали пространство. Увидев Суджин, он улыбнулся и встал, чтобы отодвинуть для неё стул, и запах его одеколона, – что-то мускусное, тяжёлое, сложное, – наполнил лёгкие. На лацкане его серого пиджака красовался значок частной школы, в которой Со когда-то училась, – сова в круге с латинской надписью «Labor omnia vincit», – «Труд побеждает всё».       – Вот о ней я так много говорила, – кивнула мама, когда Суджин присела. – Извини, она сейчас не в лучшем виде.       – Разве? – Усмехнулся парень. – Если она так прекрасна в «не в лучшем виде», так как она выглядит в лучшем? Не уверен, что мои глаза способны такое выдержать.       – Суджин, это Брайн, он недавно устроился в школу. Очень перспективный молодой человек.       – Приятно познакомиться, – выдавила из себя Со. Конечно, вот для чего мама хотела, чтобы она выглядела хорошо. Платье, манипуляции, новый набор для макияжа. Парень. Как и всегда. – Я поеду к отцу.       – Он ещё спит. Давай, позавтракай с нами.       – Я могу подвезти вас, – Суджин признавала, что улыбка Брайна выглядела мило, но не более того.       – Спасибо.       Спустя полчаса Со признала, что для парня он был вполне хорош. Брайн увлекался астрономией и обратился к миссис Со за советом, как уговорить директора открыть в школе астрономический кружок. Сейчас он занимался закупкой оборудования и ремонтом в старом актовом зале. Ему хотелось построить в ней подобие обсерватории.       – Миссис Со рассказывала, что вы увлекаетесь танцами.       – Это в прошлом… – попыталась возразить мама, но Суджин перебила её.       – Да.       – Всегда восхищался такими людьми. Я танцую как медведь, и люди, которые владеют своим телом настолько, чтобы это выглядело красиво, заставляют меня немного завидовать.       – Этому можно научиться, если найти хорошего танцора.       – О, нет, я пробовал, но все говорят, что я безнадёжен. Впрочем, это не значит, что я не хорош в чём-то другом. Не думаю, что многие танцоры могут найти на небе Большого Пса.       Они разговаривали ещё несколько минут. Брайн рассказывал об учёбе в Бостоне и работе в обсерватории. Он даже стажировался в Хьюстоне, хотя описания современных пусковых залов, кабинетов инженеров и тренировочных комнат больше бы впечатлили её отца, чем Суджин.

***

      Ынби, как и обещала, заехала в восемь. Мама пыталась возмущаться, ругаться, но Суджин сказала, что сама может решить, с кем и как проводить время.       Машина ехала плавно, играла приятная музыка, и Со смотрела, как отражаются от луж на асфальте свет фонарей. Здесь никогда ничего не менялось. Тут жили консерваторы, – люди, сбежавшие из Детройта поближе к Великим Озёрам в надежде на спокойную старость и тихое место для своих детей. Они сделали город своей большой копией, – стабильным, степенным. Тут не происходило ничего. Даже направление ветра никогда не менялось.       – Смотри, – Ынби кивнула на неоновую вывеску с надписью «Любимое место Монро». – Я думала, они уже закрылись.       – Это самое дешёвое место в городе, – пожала плечами Суджин. – У таких всегда будут клиенты.       – Помню, как мы сбегали из школы, чтобы поесть здесь бургеров. После них весь пиджак был в пятнах жира, но мы всегда возвращались ещё, потому что здесь кормили вкуснее, чем в любом месте в Монро.       – Особенно их сыр.       – Ты помнишь? – Улыбнулась Ынби.       – Конечно. Я ходила сюда раз в неделю, по средам, когда мама задерживалась на работе, и брала бургер, картошку фри с сырным соусом и колу.       – О, так ты всё-таки была бунтаркой, Со Суджин.       – Что могу сказать, – рассмеялась Со, поворачивая к ней голову. – Я панк.       – Панк?       – Да. По мне не видно? У меня Сид Вишес на спине, а на груди «Секс пистолс».       – О, у меня Эми Уайнхаус на бедре.       – Хм, кажется, я знаю, какое тату хочу сделать следующим.       Ынби откинулась на кресло, заливаясь смехом. Суджин наблюдала, как напрягаются мышцы на её шее, и вспоминала, как раньше сходила с ума при одном только взгляде на её ключицы. Сейчас она просто улыбалась. Приятно было общаться с кем-то, кто знал тебя раньше, но не более того. Никакой влюблённости.       – А если серьёзно – у тебя есть татуировки?       – Пять.       – Нет…       – Университет, – Суджин нравилось видеть, как расширяются от удивления её глаза. – У меня был период бунтарства. Думаю, всё ещё не закончился.       – Вау… ты умеешь удивлять, Суджин. Я… я хотела начать этот разговор в ресторане, но… на самом деле я очень благодарна за то, что тогда, в школе, ты нас поддержала. Я… ты помнишь, нас отчисляли, все были против, потому что взрослые говорили, что девушки не могут любить девушек, и я почти… мне хотелось умереть, а потом ты просто встала посреди класса и сказала, что это нормально, и я… наверное, это дало мне надежду. То, как ты посмотрела на меня тогда… это дало мне силы, заставило задуматься, что да, ты права, и я нормальная, и в моих чувствах нет ничего запретного и неправильного. Знаю, что тебе было тяжело решиться.       – Да, но это было правильно.       Она до сих пор не понимала, как тогда нашла в себе силы встать и заступиться за них. Просто Ынби выглядела так, будто вот-вот заплачет, а её сердце оказалось слишком слабым, чтобы молча наблюдать. Тогда она казалась любовью всей жизни. Разве ради таких женщин не хотелось поступать по-рыцарски?       – Я была влюблена в тебя в то время, – шёпотом призналась Суджин.       – Йевон говорила, что ей кажется, будто я тебе нравлюсь, но я… я тогда не замечала никого, кроме неё.       – Да, я помню. Мне было немного завидно. Я думала, что никогда не найду человека, который будет любить меня так же.       – Но… нашла же?       – Да, – улыбка сама собой появилась на губах. – Она смотрит на меня так, будто я повесила звёзды на небо. И я… я просто надеюсь, что люблю её так же сильно, как она меня.       – О, уверена, что любишь. Такие, как ты, отдают всю себя, когда влюблены. Твоя мать не знает, верно?       – Ну, я всё ещё жива и ночую дома, так что…       Ынби усмехнулась.       – Сожалею.       – Ничего. Я ожидала этого. Вообще-то я почти год пыталась решить, не лучше ли будет просто найти хорошего парня и попытаться забыть об этом, но…       – Лучше любить, чем просто быть любимой?       – Никогда не чувствовала себя счастливее, чем сейчас.       – Эй, кем бы ни была твоя девушка, ей очень с тобой повезло. И, если она вдруг будет грубой…       – У меня всё ещё есть твой номер. Спасибо, Ынби.       – И тебе спасибо, Суджин.