Убивая Темного Лорда

Хогвартс, 1996 год Почти год прошел с того момента, когда жизнь магов перевернулась с ног на голову. Когда мир сменился террором — еще неявным, не очень заметным, но уже ощутимым предвестником грядущей бури. Многие маги и сами не понимали, не верили или просто не хотели верить тому, что Темный Лорд воскрес и что спокойному времени пришел конец. Единственным живым свидетелем, который видел воочию воскрешение Волдеморта был Гарри, и за свою правду он был награждён клеймом лжеца. Но Дамблдор верил Поттеру, верили и его друзья, и те немногие люди, в число которых входила и я. Я помнила Гарри в тот вечер, видела его, как и Аластора Грюма, который оказался вовсе не тем, за кого себя выдавал и лишь подтвердил самые худшие из опасений. За целый год, по версии многих, не произошло ничего, что явно указало бы на возвращение Лорда Волдеморта. Однако единичные пропажи магов, странные явления — все это было неспроста. Тучи сгущались и становились все темнее с каждым днем, и чем мрачнее они были — тем ближе надвигалась чудовищная истина. Лорд Волдеморт воскрес. Что я ощущала? Смятение, тревогу, а еще твердую решимость во что бы то ни стало быть на стороне тех, кто захочет дать отпор Темному Лорду. Я не знала, с чем нам предстоит столкнуться. На своем веку я застала лишь одного темного волшебника и мне повезло, что я не столкнулась с ним лично в битве из которой не вышла бы победительницей. Но я видела последствия этой войны и не хотела, чтобы она повторилась вновь. И именно поэтому, когда Гарри, в смятении и ужасе, бесконечно повторяя имя своего крестного отца, попросил меня о помощи, я сразу же согласилась, не успев подумать о том, насколько это была рискованная миссия, которая обернулась западнёй…

***

Отдел тайн встретил нас гробовой тишиной. Стройные ряды полок утопали в вязком мраке огромного бесконечно длинного помещения. Стеклянные водянисто-серые шары с пророчествами взирали на нас со своих мест. Острое чувство того, что за тобой наблюдают, неприятно зудящее между лопаток и азбукой Морзе выстукивающее внутри черепной коробки, лишь усиливалось с каждым пройденным шагом. — Держите палочки наготове. Не думаю, что мы здесь долго пробудем одни. — шепнула я ребятам. — Аврорская чуйка? — так же шепотом переспросил Невилл. Голос его полушутливый, легкомысленно-легкий звенел от плохо скрываемого напряжения… — Можно и так сказать, — хмыкнула я. Гарри ловко лавировал между стеллажами, равнодушным взглядом скользя по пыльным шарам чужих пророчеств, пока вдруг не остановился возле развилки двух путей, протягивая руку в темноту и безошибочно хватая то, что по праву принадлежало ему. Он покатал в руке пыльное пасмурное небо, заключённое в стеклянную оболочку пророчества и замер. Вокруг по-прежнему была безмолвная, напряжённо осторожная тишина, нарушаемая лишь звуками нашего неровно-нервного дыхания. Но я могла поклясться, что Гарри слышал, что шепчет ему пророчество. Тьма вдруг всполошилась и встрепенулась, перестав быть безучастной. Она стала осязаемой и чужеродной, волнами накатывала к носкам обуви и отступала в глубину. Я напряжённо всматривалась в один из длинных, уходящих в никуда, коридоров, когда из него выплыла фигура в маске. Кажется, ее заметила не только я, потому что на периферии моего зрения замелькали светлячки дрожащих люмосов, направленных в ту же сторону. — Где Сириус? — бесстрашно рявкнул Гарри в темноту. — Тебе пора бы научиться отличать сны от яви. Ты видел лишь то, что было угодно Тёмному Лорду. «Сириуса здесь нет. Это западня.» — легко читалось между строк. Незнакомец плавным жестом сбросил маску, перестав быть незнакомцем: это был Люциус Малфой, сын Абраксаса. Спутать ни с кем другим Малфоев было невозможно: та же серебристо-белая платина волос плескалась по отворотам угольно-чёрного кожаного воротника. Поступь сына Абраксаса была скользящей, обманчиво мягкой и легкой. Он заговорил с Гарри, и его голос лился словно медовая патока: увещевал, предлагал и лгал, лгал, лгал. Их с Гарри разговор, взаимный обмен (не)любезностями был прерван высоким истеричным женским хохотом, вышедшей из-за спины Малфоя ведьмы. Она была истинной Блэк, хоть и носила фамилию Лестрейндж, и все же в ней неуловимо проскальзывали черты ее тети Вальбурги, которую я хорошо когда-то знала: тонкий стан, белое лицо с резкими, словно высеченными из мрамора, чертами в обрамлении смолянисто-черных кудрей. Очерченные безумием горящие угли глаз лениво-надменно прошлись по нашей компании и на секунду задержались на мне. Я твердо встретила ее взгляд. Ведьма едва заметно дернула чёрной бровью в насмешливо-презрительной манере и наигранно капризно выпятила нижнюю губу, отводя взгляд в другую сторону. Пока внимание школьников было сосредоточено только на двоих, я краем глаза заметила, что нас взяли в кольцо: безликие фигуры в масках выползали из тьмы как инферналы, отрезая пути к отступлению. Я покатала палочку меж вспотевших пальцев. Азарт шальными искрами тока пробежался по венам. Я растянула губы в ухмылке: как прекрасно это давно забытое чувство, когда ходишь словно по острию кинжала, того и гляди, сорвёшься в пропасть. Несмотря на то, что мой последний бой закончился поражением и фактически моей смертью, ударившее в голову предвкушение отменной дуэли и возможности размяться, не пряча собственную силу, было не вытравить клещами благоразумия и осторожности — качествам, отродясь мне несвойственным. Никто не успел заметить у кого первым дрогнула палочка, но сотворенное заклятие положило начало этой битве. Биться в узких проходах зала с пророчествами — дело неблагородное, неблагодарное и гиблое. Мысль эта пришла нам в голову одновременно и мы рванули к спасительной двери. Позади нас со звонким оглушительным грохотом градом падали пророчества, устилая темный пол серебристым льдом стекла. Проклятия, отнюдь не безобидные, свистели в миллиметрах от наших голов. Лёгкие уже горели от долгого бега, вдыхая холодный пыльный воздух, а чертова дверь, казалось, не приближалась ни на метр. Следующее заклятие, пущенное кем-то из Пожирателей, жаляще искрометно обожгло щеку и врезалось в один из стеллажей, отрезая прямой путь к двери. Мы петляли темными коридорами, уворачиваясь от ярких вспышек проклятий и посылая свои в ответ, пока в одно мгновение перед нами не возникла дверь, а за ней — пустота каменного пространства. Большой полутемный зал, центр которого венчала таинственная арка, вселяющая ощущение чего-то потустороннего и зловещего. Но никто не обратил на нее внимания. Бой продолжался. Непонятно, как долго могла продлиться схватка и кто остался бы в живых, пока в один короткий миг каменный зал не озарили десяток ярких вспышек. И в хлопках аппараций показались маги из Ордена Феникса. Перевес ощутимо сдвинулся в нашу сторону…

***

Я сбиваю Сириуса с ног и вместе с ним падаю на каменистые уступы возле арки. Красный луч заклятия просвистел в миллиметрах от моего лица и утонул в дымовой завесе арки. Пелена, точно потревоженная гладь спокойного озера, всколыхнулась, пошла рябью, но через секунды сгустки разгладились. Я слышала отдаленные звуки сражений, вспыхивающих то там, то здесь, мерцающие лучи заклятий и крики: своих или чужих — не важно, кричали от боли все одинаково. На языке ощущался теплый привкус металла, а в груди эхом отдавался пулеметно-быстрый стук сердца. Слабый полувздох, полустон Сириуса выводит меня из оцепенения. Я скатываюсь с Блэка, благородно принявшего удар падения на свою спину, и участливо интересуюсь: — Колдовать можешь? — Могу. Я расслабленно выдыхаю. В битве ты можешь остаться без руки, без ног, быть ослеплённым или оглушенным, и это не безвыходные ситуации, однако если ты не можешь колдовать — ты почти мертвец. — Ещё со школы знал, что все девчонки кидаются мне на шею. — облизав нижнюю губу, смеётся Сириус и заходится в хриплом сухом кашле. Я растягиваю губы в улыбке и подаю ему руку, помогая подняться. На периферии зрения черная гибкая тень мчится к выходу. Беллатриса сбегает, а я не могу позволить ей уйти. Я кидаюсь вслед за ней. И меня вдруг неожиданно охватывает чувство такой острой обжигающей ненависти, что я, не контролируя себя, посылаю ей в спину Круциатус. Багровая вспышка врезается ей в лопатки и ведьма падает как подстреленная птица. Она кричит, бьётся в агонии, скребёт холодную изумрудную гладь пола, пока из-под ее ногтей не начинает проступать кровь. А я не могу заставить себя остановиться, в душе разливается чувство мрачного торжества и возмездия за все обиды, пусть и не мне причиненные. — Прошу хватит, — скулит она жалобно. А меня словно ударяет обухом по голове. О, Мерлин… Я пытала дочку своей однокурсницы — человека, которого некогда знала лично, девчонку, которая мне самой годится в дочери. Я мучала ее и получала от этого странное, ивзращенное удовольствие. Чем же я тогда лучше своего отца? Так уж ли мы отличаемся, на самом деле? Я получала от пыток наслаждение. И то, что Беллатриса это заслужила вовсе не служит оправданием мне. Я пытала человека. Великий Мерлин. Совсем осатанела. Я обрываю заклятие и Беллатриса поворачивается ко мне. В ее глазах — ужас, неподдельный, искренний и настоящий, он царапает черную эмаль ее глаз, пробегается дрожью по кайме темных ресниц и падает на искусанные до крови губы. Она, словно дикий затравленный зверь, пятится, пытается уползти, едва перебирая ослабевшими конечностями и не сводя дикого, полубезумного взгляда с направленного на нее кончика палочки. — Браво, — шепчет холодный голос над самым ухом, и я резко оборачиваюсь. Тело, движимое инстинктами, вбитыми намертво в подкорку головного мозга ещё со времён аврорского обучения, срабатывает быстрее, чем мозг: моментально выпущенное заклятие Лорд Волдеморт (а это был несомненно он) отмахивается — отводит от себя в сторону, едва заметно дёрнув палочкой. Яркий луч подобно хирургическому ножу вспарывает швы черно-изумрудной плитки министерского пола. Позади заходится в торжествующем лающе-визгливом хохоте Белла. — Ну, здравствуй. — приветствует он меня, словно старого друга. А у меня холодеет сердце. Неужели мы действительно были раньше знакомы? Я пристально смотрю на Темного Лорда, выискивая знакомые черты и одновременно страшусь того, что будет, если мне удастся все же их отыскать. Рядом вдруг вспыхивает ядовитым облаком хлора камин — Белла уходит по-английски, не прощаясь, с лёгким французским лоском. У Лорда Волдеморта осанка королевской кобры. Широкие плечи и обманчиво-мягкие скользящие движения. Струящаяся пепельно-черная мантия укрывает его хищную гибкую фигуру, и оттого, должно быть, так жутко на ее фоне смотрелись бледные жемчужно-белые кисти рук с посеревшими, как у покойника, ногтями. Его лицо — змееподобное, лишённое резких углов очертания, со смазанной едва различимой печатью личности. Прозрачно-аквамариновые, цвета выцветшего голубого льна глаза, в льдисто-морозный обод заключённые, смотрели на меня с недоверчивым прищуром. Ощущение было отвратительно: меня с кем-то безжалостно сравнивали, как сравнивают фальшивку — с подлинником. Волдеморт коснулся краешком языка своих очерченных безумием тонких бескровных губ. — Не узнаешь? — внезапно любопытствует он. А я вслушиваюсь в этот голос, высокий, холодный, лишенный эмоционального окраса: раздражительности, злости или хотя бы мрачного торжества, и в этих пресных звуках мне чудится знакомая интонация — та же плавная растянутость гласных и мягкие рычащие нотки. Я мотаю головой, мысли, словно неугомонные пикси, гулко бьются внутри пустой черепной коробки. — А должна? — рявкаю я в ответ. Палочка в руках нагревается, а пальцы, держащие ее, непозволительно-заметно, очевидно-укорительно дрожат. Вступать в схватку с Темным Лордом, убившим сотни волшебников и маглов, не признающим и отвергающим все законы милосердия, снисхождения или хотя бы честного боя и пленения — идея плохая, бессмысленная и безрассудная. Но с каких это пор аналитический ум, просчитывающий последствия на несколько шахматных ходов вперед — мой конёк? Я нападаю на Волдеморта, не преследуя благородных целей отомстить за смерть невинно убиенных, страдавших или страдающих от его деспотизма, не из желания покончить с его тиранией и ужасом, который он навевает на волшебников. Нет, в этом момент, в чем я постыдно каюсь, меня преследуют куда более эгоистичные помыслы и цели. Я нападаю на него лишь потому, что его интонации, не голос даже, так, некоторые звуки, на грани восприятия слухом, напомнили мне о том, кто уже давно лежит в холодной земле, заснувший вечным сном. И я хочу заставить его замолчать. Потому что чем больше он говорит — тем больше внутри меня растут сомнения и домыслы, которые упрямое мятежное сердце изо всех сил старается отвергнуть. Первое заклятие срывается с моей палочки, едва я успеваю поднять руку. Я атакую стремительно, быстро, не давая возможности опомниться врагу. Потому что закон этот, негласный, но писанный кровью один на все времена — секундное промедление и твоя атака очень быстро превратится в оборону. А в случае с Волдемортом мое отступление закончится смертью — щитов от смертельного заклинания не существовало, как и темнолордовского великодушия. Волдеморт, кажется, и вовсе не старается атаковать. Он позерствует: медленно кружит вокруг меня, лениво отряхивается от моих заклятий, как от грязи, и так же, без особого энтузиазма, без желания покалечить или убить, простенькие, издевательские экспелиармусы в ответ. Даже предположить такой абсурд было смешно, нелепо и очень глупо. Темные Лорды убьют тебя в любом случае, уж больно они на это падки, такая у них слабость — никто ведь не идеален, черт побери. Тогда чего он ждёт? — Не стоило приходить сюда сегодня, Том. Авроры уже в пути. Голос Дамблдора за моей спиной шелестит сухим листом. — Один аврор уже здесь. — парирует Темный Лорд и кивает в мою сторону. Палочка в моих руках вздрагивает и ее кончик медленно опускается вниз, как плавно отставленный от горла нож. Мысли в голове превратились в желеобразную вязкую массу: думать стало невозможно. Мне же показалось, да? Слуховые галлюцинации, всякое бывает. Однако я терпеть не могла это чувство безоружности, слабовольности и колебания нервов, словно музыкальных струн, будто по клавишам пианино пробежались игривыми пальцами, сорвав самый высокий аккорд. Незаконченность, недосказанность, недоверие, неверие повисли в воздухе, помноженные дважды на отчаянное желание знать правду, и трижды — на ее очевидное отрицание. Желание вступать с ним в бой схлопнулось и с тихим треском апарации испарилось, словно его и не было. Я знала, что главный бой ещё будет впереди, а на этот у меня сейчас не хватит сил ни магических, ни душенвных. Я смотрела на Темного Лорда и не узнавала. Или не хотела узнавать. Каков вечный сон, а? — ехидно шепчет внутренний голос. За моей спиной послышались слабые хлопки апарации. А вот и подоспевшие авроры. Волдеморт бросил насмешливый взгляд куда-то за мое плечо, а его губы искривились в жёсткой жестокой ухмылке, которую трудно было назвать таковой, скорее уж самый настоящий оскал. — Ещё увидимся, Дора, — бросает он мне вежливым прощанием и надеждой на скорую встречу, прозвучавшими в этой безмолвной жуткой тишине как самая страшная угроза. Я кидаю на Дамблдора дикий, невменяемый взгляд и апарирую в Хогсмид.