Убивая Темного Лорда

Он был в ярости, вернувшись в поместье Малфоев, вихрем промчался сквозь мрачные длинные коридоры, не встречая никого на своем пути — все Пожиратели, которым была дорога их жизнь, попрятались по углам и молились не попасться под горячую руку своего Лорда. Даже Беллатриса благоразумно отступила в тень и замолкла, вероятно, чувствуя стыд и вину за то, что так позорно сбежала с поля боя. Волдеморт с ужасом ощущал, как в нем поднимает голову давно погребенный осколок души Тома Реддла. Том Реддл, именно он, а не Волдеморт, был в смятении, ужасе и отчаянии, впервые, своими глазами увидев Доротею спустя мучительно долгие сорок шесть лет. Именно эти крупицы чего-то давно позабытого, погребённого под черными, словно сажа, лоскутами нового титула, потянулись к этому простому имени, к этим глазам, смотрящим так враждебно и чуждо, к упрямой волшебнице, безрассудно нападающей на врага вдвое сильнее ее самой. Том Реддл страстно желал, чтобы эти глаза смотрели не враждебно, а преданно, чтобы палочка была направлена не на него — а на его врагов, чтобы Доротея Реддл стояла подле него, а не против. Долгие годы он думал о том, почему не рассказал раньше, почему молчал, почему не привел ее в свой круг и не сделал Пожирательницей, самой верной и преданной, которая была бы с ним не из-за страха, а из тех чувств, что люди называют любовью. И вот сейчас он пожинал плоды своего долгого молчания — ее взрастили против него, насытили ложью и обманом, ведь Дамблдору даже не хватило чести рассказать, что Том Реддл и Лорд Волдеморт — это один и тот же человек. Но Том Реддл, даже будучи Лордом Волдеморотом, оставался собственником: Доротея Реддл когда-то принадлежала ему, а значит — будет принадлежать и Лорду Волдеморту…

***

Несколько недель прошли с того самого дня, когда я узнала правду. Несколько длинных, мучительно тяжелых и серых недель, которые я коротала блужданием по ночным коридорам замка и его окрестностям. Но встреча с Дамблдором, которого я не хотела видеть, считая виновным, соучастником этого обмана, была неизбежна: я ощущала, что по-прежнему нахожусь под его присмотром. Хотя наивно было полагать, что где-то в Хогвартсе найдётся место, недоступное его всевидящему оку. Ночью в коридорах Хогвартса было пустынно, я любила эту пустоту и тишину, наслаждалась холодом ветра, гуляющего среди вековых каменных изваяний, смотрела на блеклый белый свет, просачивающийся сквозь витражи и резные арки. Дышала полной грудью и чувствовала, что боль почти отступает, выпускает из тисков сердце. Шаги гулким эхом отражались от тяжелых сводов и в тишине казались громкими. Завернув за угол, я остановилась: возле арочного проема, ведущего во внутренний двор, стоял Альбус Дамблдор собственной персоной. Его бело-серебристая мантия причудливо играла в холодном ночном свете. У меня не было сомнений — Дамблдор поджидал меня. Когда я подошла достаточно близко, он повернулся ко мне: — Дора, нам необходимо поговорить. Я остановилась. Спину словно свела судорога, сделав ее идеально прямой. Внутри на тлеющих углях души разгорался гнев. — Только сейчас, профессор? — я старалась, чтобы мой голос звучал спокойно и непринуждённо. Нельзя, нельзя было ему показывать свои истинные чувства. Свои руки предусмотрительно завела за спину, сцепив их в замок, чтобы волшебник не видел, как я впиваюсь ими в кожу ладоней. Дамблдор сник и опустил голову, как пристыженный мальчишка. На мгновение в моем сердце промелькнуло что-то, отдаленно, напоминающее сочувствие, промелькнуло — и погасло. У Дамблдора не нашлось ко мне сочувствия, чтобы рассказать все изначально, так почему же я должна испытывать сострадание? — Я испугался, — разведя руками, ответил волшебник. Его слова прозвучали на удивление искренне. Собравшись было высказаться, я попридержала колкости на кончике языка и замерла, в робкой надежде услышать правду, что редко окрашивала уста нынешнего директора Хогвартса. — Когда я увидел тебя впервые после твоего перемещения, я не мог поверить, что это действительно ты… Живая и невредимая, пропадавшая в неизвестности долгие десятки лет. Признаться честно, у меня даже закрадывались опасения, что ты вовсе не Дора, вернее, не та Дора, которую я когда-то знал… — Вы предполагали, что я…? — так и не оформившиеся до конца опасения тревожно повисли в воздухе. — Что ты могла быть воплощением Волдеморта для усыпления нашей бдительности или его шпионом, невесть как получившим такой… Примечательный облик. — История с Барти Краучем-младшим… — Именно, Дора. Я не доверял тебе. Надеюсь, что в твоем сердце найдется понимание и милосердие для меня, ведь мои опасения имели причины… Я промолчала. Дамблдор был прав, доверять мне у него не было причин. Мы даже в мои школьные годы никогда не были близки, а сейчас, в свете открывшихся событий, я боялась представить, какая у меня репутация в глазах знающих обо всем людей. Иной раз я сама себе не верила. — … Но я продолжил наблюдать за тобой и понял, что ты действительно не причастна к событиям, происходящим вокруг Гарри и до его рождения. Ты была в неведении. Дамблдор умолк, переплел пальцы вместе и посмотрел на меня. Очки-половинки печально мерцали в лунном свете. Маг словно что-то собирался сказать мне, но долгое время не решался, медлил и робость эта была отнюдь не показушной. — Дора, я знаю, что не имею права у тебя ничего просить после всего, что случилось. Однако, я все же рискну и ни в коем случае не буду принуждать тебя сразу держать ответ. Ты можешь решить так, как сочтешь нужным. — Я слушаю вас, профессор. — Ты, вероятно, знаешь из газетных подшивок, что еще в семидесятые годы был создан Орден Феникса — группа смелых, отчаянных и невероятно сильных духом людей, который не побоялись бросить вызов Волдеморту и вступить с ним и его приспешниками в бой, рискуя жизнями своих друзей и любимых, и собственными. — Дамблдор глубоко вздохнул и едва заметно улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям. — Многое с тех пор поменялось, многие не вернулись с битв, однако Орден по-прежнему живет и продолжает давать отпор силам тьмы. И я хочу просить тебя присоединиться к нам. Твой опыт как аврора был бы нам очень нужен. Однако я прошу не спешить тебя с ответом — тебе придется столкнуться лицом к лицу с Волдемортом еще не раз и, возможно, эти битвы окажутся куда тяжелее, чем ты думаешь. Я знаю, какого это — сражаться против того, кого любишь. Вопреки предостережениям и увещеваниям Дамблдора я думала не долго. Я терзалась чувством вины и ложной надеждой, закрывала глаза на происходящее, не верила. Упрямое сердце было непреклонно, однако когда на кону стоят сотни невинных жизней, можно ли закрывать глаза на смерти и пытки, даже если все это — дело рук твоего любимого человека? Торги с совестью я даже не пыталась начинать, знала, что не приму и не прощу, лгать себе тоже было бессмысленно — Лорд Волдеморт убивал, убивает и будет убивать и не остановится ни перед чем. Хочу ли я становиться молчаливой пособницей творящихся ужасов? Слушать, служить и поклоняться тому, чему противиться все мое естество? Я не любила Волдеморта, я любила Тома Реддла, которым он когда-то был. Волдеморт убил в себе, выжег все, что мне когда-то было дорого. И переродился совершенно другим человеком, с которым меня ничего не связывало. — Я хочу вступить в Орден Феникса. — Дора… — Дамблдор, вероятно, хотел убедить меня не торопиться. Охваченная трепетом эмоций, я перебила его: — Я понимаю, что дочери Темного Лорда сама судьба как будто бы велит встать на тот же путь и продолжить дело уже с супругом, идти рука об руку, сеять хаос, зло, жестокость и насаждать свои убеждения. Но я так не хочу. И не могу. Я хочу жить в царстве совести, а не в царстве обмана и ложных идей о чистоте крови. Я — чистокровная волшебница, но что мне это дало? Годы в приюте, насмешки со стороны одногруппников и попытка скрыть свое темное наследие, я была одинаково чужой и в мире маглов, и в мире магов. Я все время шла за кем-то: сначала за абстрактным вымышленным отцом, потом за Томом. Пора бы уже принимать свои решения и идти по этому пути самостоятельно. И чтобы мои слова не звучали голословно, я готова подтвердить свое решение под сывороткой правды и принести магическую клятву. — Спасибо тебе за твою искренность, Дора. Ты действительно очень мудрая волшебница, воплощение света, рожденного от тьмы. В магической клятве нет необходимости. Но сыворотку правды, возможно, придется выпить перед магами Ордена, ведь нам так или иначе придется рассказать им правду, хотя бы часть…

***

Штаб-квартира Ордена Феникса, как бы иронично это ни звучало, находилась в доме семьи Блэк, последним мужским представителем которого был Сириус — волшебник, спасенный мной в Отделе тайн. Дом был ветхим, сырым и… Нелюбимым. Это чувствовалось в каждой изысканной, но холодной и пустой детали интерьера. И даже мрачные оттенки этого места давили не так сильно, как пронизывающий эти коридоры душевный холод. К мрачным волшебным особнякам я уже давно привыкла. И у Блэков однажды тоже была. Хорошо помнила Вальбургу — это была статная, очень высокая черноглазая волшебница, на курс или два старше меня. Изначально она меня попросту не замечала, считая свое внимание ко мне ниже своего достоинства, однако с ростом популярности Тома, росла, как ни странно, и моя — сказывалась привычка Реддла держать меня рядом. И вот тогда-то и началась наша взаимная неприязнь. Было ли это желанием Вальбурги привлечь внимание Тома или просто досадить мне — «безродной выскочке» — для меня так и осталось загадкой. В какой-то момент Тому это все надоело: и моя молчаливая снисходительность и терпение, и агрессивные нападки теряющие границы Вальбурги Блэк, и одним днем я застала его тихо беседующим в коридоре с ведьмой, после этого разговора она ни разу не посмотрела на меня. А после школы если нам и случалось пересекаться на светских вечерах, она со мной почти не разговаривала. А сейчас портрет почившей хозяйки поместья, неприкрытый изумрудной занавесью, взирал на меня с неподдельным удивлением, отразившемся на старческом лице. Мне пришлось повторить себе, что передо мной — не человек, а лишь его копия. Однако эмоции ее были столь живы, что я вновь поразилась этой диковинной магии. — Ты?! — проскрежетала волшебница. — Я. — Но как… Ты ничуть не изменилась, не постарела ни на день. — Тайные ритуалы Темной магии позволяют мне сохранить красоту и молодость, — с мрачной иронией ответила я. — Темный Лорд будет рад твоему возвращению. — Убьет на радостях. Вальбурга холодно рассмеялась. — Ничего ты не понимаешь, Доротея Гриндевальд. Он выжег эту землю ради тебя, а ты коротаешь свои дни в обществе бандитов, отродий и грязнокровок, вместо того, чтобы служить своему супругу — достойнейшему из всех магов. Ты не на той стороне. Не успела я ничего ответить, как занавесь задернулась прямо перед моим лицом, заставляя портрет умолкнуть. Я обернулась. Позади меня стоял непривычно серьезный Сириус Блэк. — Поделитесь своей занимательной историей со мной, мисс Гриндевальд? — Миссис, — со вздохом поправила я, — миссис Реддл. Как раз собиралась сделать это сегодня. Пожалуй, сказки моей семьи будут пострашнее твоих, Сириус. Пойдем в гостиную, кажется, Дамблдор и другие уже собрались. Обнажить душу перед собравшимися малознакомыми мне людьми было непросто. Я не привыкла так много говорить, особенно о личном, но видя взгляды — сочувствующие, подбадривающие и даже непонимающие, я продолжала говорить. В первую очередь, наверное, для себя, чтобы, наконец, облегчить тот груз мыслей, что я держала в себе долгое время. Когда я закончила свою исповедь в зале повисла тишина. Я не ждала никакой реакции и уже собиралась уйти, как вдруг, оттолкнувшись плечом от стены, в центр вышел Сириус Блэк. — Я верю ей. Я на своей шкуре ощутил, каково это — идти против семьи. Когда тебя не понимают, не принимают и ты не слышишь их в ответ. Когда ты узнаешь самые грязные тайны своей семьи, когда ее фамилия говорит громче тебя, даже если ты имеешь другое мнение, когда тебе пытаются навязать свою волю — я это знаю. Я сочувствую, Дора, тебе через многое пришлось пройти. Но я рад, что ты вступила в Орден. Ты сделала правильный выбор. Я послала вымученную благодарную улыбку Блэку. — Я тоже тебя поддерживаю. — неожиданно сказал Гарри, доселе сверливший меня цепким и враждебным взглядом отчего-то кажущихся такими знакомыми глаз. — Я знаю, каково это — быть неразрывно связанным с Волдемортом, быть оклеветанным обществом, оправдываться в том, чего не совершал… Я верю тебе, Дора. Ты спасла жизнь моему крестному. Я выдохнула. Вслед за Гарри и Сириусом слова поддержки сказали многие, что принесло мне ощущение облегчения, словно камень с сердца, наконец, упал. Меня приняли. Возможно не сразу начнут мне по-настоящему доверять, но главное, что мне теперь было за что и за кого бороться, и дом единомышленников, куда всегда можно вернуться. К этому ощущению я тянулась с детства и рада была его обрести.

***

Хогвартс, 1997 год Известие о гибели Дамблдора застало всех врасплох. Оно поразило Хогвартс точно удар — словно колонна, удерживающая на себе тяжелые каменные своды, вдруг рухнула наземь и потолок начал расходится трещинами и рушиться вслед за ней. Снейп, осунувшийся и побледневший, которого обвиняли в убийстве директора Хогвартса, успел передать мне короткое письмо прежде, чем раствориться в сумраке ночи. Он не проронил ни слова, лишь тонкая полоса бескровных губ и холод черных, провалившихся еще больше в глубину, глаз, выдавали его тревогу, усталость и вместе с тем — решительность. Или мне хотелось так думать. Однако я не спешила присоединяться к числу тех, кто обвинял Северуса Снейпа в предательстве и убийстве Альбуса Дамблдора. Письмо, написанное Дамблдором, обратилось в пепел прямо у меня в руках, когда я его прочитала. Там было всего лишь два коротких предложения, но они врезались мне в память раскаленным железом. «Навести своего отца, Дора. Пока не стало слишком поздно» Что он имел ввиду? Навестить, чтобы поговорить, отпустить и попрощаться? Или он предлагал мне склонить его на нашу сторону? Но как? Темный Лорд, грезивший о власти во всем мире, господстве магов, не гнушавшийся пытками и убийствами, никогда не встанет на нашу сторону. Скорее он предпочтет умереть или же, сыграв на своем таланте искусного лжеца, предаст Орден в самый важный момент и перейдет на сторону Волдеморта. Но любопытство тянуло меня на вершины холодных австрийских гор. Мне хотелось еще раз заглянуть в разноцветные глаза своему страху и неприязни, посмотреть, найдется ли там хоть что-то кроме безумного блеска холодной и пустой души? Мне хотелось знать, вспоминал ли он обо мне или и вовсе позабыл, что когда-то у него была дочь? Дав себе всего пару дней на раздумье и предупредив некоторых членов Ордена, я взяла порт-ключ и аппарировала к Гриндевальду. Нурменгард встретил меня сыростью, мраком и запустением. Больше не было цветущих садов с розами, высокого голубого неба и сияющих белоснежных вершин. Осталась только серая непроглядная метель. Я застала хозяина собственной тюрьмы сидящем в кресле у камина и читающим книгу. Гриндевальд постарел и осунулся: белая кожа приобрела сероватый оттенок и дряблость, тонкие пальцы стали узловатыми, и вся фигура, некогда статная и высокая, как будто согнулась под грузом прожитых в заточении лет. Интересно, снятся ли ему его жертвы? — Геллерт Гриндевальд, — негромко позвала я его. Мужчина поднял взгляд и вздрогнул, словно увидел привидение. — Дора… Я закусила губу, чтобы не расплакаться. Выросшая сиротой, я всю жизнь мечтала о семье и близких, и наверное в глубине души давно смирилась с тем, что родителей не выбирают и мой отец — Геллерт Гриндевальд. Я не испытывала к нему прежних враждебных чувств, а лишь глубокую жалость и печаль, глядя на этого немощного старика. Он преодолел расстояние в один слитный миг, я и не успела опомниться, как оказалась в его объятиях. Сердце испуганно дрогнуло от неожиданности — если бы он хотел меня убить, я бы поздно спохватилась. Я сделала поспешные выводы о нем. Наивно было с моей стороны думать, что некогда великий Темный Лорд вдруг стал немощен и беспомощен. Я осторожно опустила руки на его спину и прислушалась к своим ощущениям. Для меня прошло много времени с нашей первой и единственной встречи, для него, должно быть, целая вечность. — Я так виноват перед тобой, дочь моя. Прости меня, если в твоем сердце найдется милосердие. Я думал, ты погибла, не находил себе места. Думал, что мне не удалось… Я почувствовала, как глаза начинает жечь. После стольких лет в нем не чувствовалось ни капли прежней спесивости, высокомерия и жестокости. Он выстрадал эти года в заточении, одиночестве и забытии. — Когда ты исчезла, я многое осознал. Я был жесток к тебе, и эта глупая гордость и себялюбие мешали мне увидеть и уберечь то, что по-настоящему ценно. Я, в отличие от Волдеморта, разорвавшего свою душу, способен любить. И я люблю тебя, Доротея. И всегда любил. — Что? — отпрянула я от него. — Разорвавшего свою душу? — О, Дамблдор не поведал тебе эту историю… — знакомые хитрые нотки искусного лицедея мелькнули в его голосе. — Дамблдор счел нужным многое не не поведать. — мрачно ответила я. — Твой дражайший супруг разорвал свою душу на семь частей, чтобы создать крестражи. Хотя я предполагаю, что на восемь… У меня есть некоторые подозрения насчет этого мальчика, Гарри Поттера. — Что такое крестражи? — Моя дорогая светлая дочь… Это тот раздел магии, на который не решился бы даже я. Крестражи — это хранилища души, которые являются якорями в мире живых. Том Реддл отчаянно не хотел умирать, а потому разорвал свою душу столько раз, сколько никто до него не пытался. Разрыв души — это убийство, Дора. И каждое убийство должно быть страшнее предыдущего. Я закрыла глаза и медленно выдохнула. Я устала бояться, устала плакать и горевать. Я хотела отделить себя, свои воспоминания, свое прошлое от того, во что превратился Том Реддл. Человек, с которым я росла с детства и думала, что хорошо его знаю. А оказалось, не знала вовсе. — Я не хочу больше ничего об этом слышать. Мне уже достаточно того, что я знаю. — Нет, ты знаешь не все… По крайней мере, обо мне. Гриндевальд, преисполненный старомодной галантности и харизмы, услужливо пододвинул мне второе кресло и подал чай — руками, как самый обычный маггл. Только после чего он сел сам. Разгладил старый сюртук, отряхнул невидимые пылинки с колен и элегантно закинул ногу на ногу. — Как ты знаешь, Доротея… Мы с тобой обладаем даром предвидения. С юности я развивал его и за годы долгих упорных изучений я смог достичь высот. Когда ты родилась, мне было видение, связанное с тобой — и мальчиком, который вырастет в чудовище. Этот Тёмный Лорд будет править не мудростью, а страхом, не силой, а слепой жёсткостью. Он не будет ценить ни любовь, ни верность, он будет добиваться лишь раболепия и беспрекословного подчинения. И я увидел тебя рядом с ним — не равную, не Тёмную Леди, а коленопреклонённую, с растоптанной волей и попранными чувствами. Ведомую лишь страхом. И я понял, что не хочу такой судьбы для своей единственной дочери. Я не мог остановить его, но мог уберечь тебя. Тот амулет, что ты всегда носила… Я обратился к самым лучшим магам в этом деле и они создали хроноворот. Это непредсказуемая, необузданная и малоизученная магия. Но одно я понял точно — ты должна оказаться от этого монстра как можно дальше. Я знал, что он сработает лишь в момент наивысшей опасности и предполагал, что это будет тогда, когда Волдеморт захочет убить тебя, а он рано или поздно сделал бы это… Но не ожидал, что он сработает тогда… В лесу. Я сделала большой глоток обжигающе горячего чая и ничего не сказала. Я ощущала себя марионеткой, без собственной воли, действий и мнения, вся моя жизнь был подчинена играм Гриндевальда, Дамблдора и Волдеморта — сильным мира сего, у которых я, по какой-то случайности, путалась под ногами. Гриндевальд смотрел на меня и, не выдержав моего молчания, все-таки поинтересовался: — Почему ты ничего не скажешь в ответ, Дора? — Каждый руководит моей жизнью, как ему заблагорассудится. Я уже устала удивляться. Хочу мира и покоя, хочу семью и детей, интересную работу и простые, понятные отношения. Живу женскими идеалами прошлого столетия. Но, видимо, не в этой жизни. Когда ты дочь и жена двух Темных Лордов — простые желания становятся непозволительной роскошью. Возможно, мне стоит задуматься о захвате мира? — Что же, если в тебе еще есть желание острить — значит не все пропало, — усмехнулся Гриндевальд. — Как знать, быть может, если бы этого амулета не существовало… Мне удалось бы уберечь мир от Лорда Волдеморта. — Нет, Доротея. Не живи иллюзиями, их разбитые осколки ранят душу больнее всего. Волдеморт не способен любить. И при встрече он не кинется к тебе с распростертыми объятиями, а будет долго и мучительно пытать, чтобы в конце концов убить. — Я знаю. — И все-таки веришь во что-то? — Я верю в то, что нам получится его остановить. Если он когда-то и был моим мужем, то сейчас зло, поглотившее его, не оставило в нем ни следа от Тома Реддла. Я достаточно разумна, чтобы принять на веру этот факт и не пытаться его проверить. — Ты пришла, чтобы я помог вам в этом? — проницательно спросил Гриндевальд. — Да. Хотя у меня есть сомнения в твоей верности. Я бы даже сказала — подозреваю тебя в склонности к предательству. Даже не в угоду Волдеморту, а скорее в угоду собственной свободе и личной выгоде. Темный маг задумался. Он смотрел как пляшет огонь в камине и яркие пламенные блики отражались в его разноцветных глазах. Спустя время он заговорил. — Я согласен. Я не поверила его словам. — Неужели? — Я многое осознал за это время… И, быть может, я не во всем согласен с Дамблдором и современной политикой магов, но Волдеморта надо остановить, иначе магов не останется вовсе. Любая магическая кровь ценна, а вековые кровосмешения ради сомнительного понятия «чистоты» ведет лишь к вырождению. Удивительно, что никто из приспешников Темного Лорда так и не открыл ни один учебник по маггловской генетике, законы которой действуют и на нас. Так что я с удовольствием разомнусь в какой-нибудь славной битве и укажу зарвавшемуся мальчишке и его сторонникам их место. — Ты будешь в Ордене. И подчиняться будешь тоже ему. В противном случае я не смогу тебя отпустить. Мне нужны гарантии, что ты не предашь. — Я готов тебе их дать. — Хорошо. — я встала с места, Гриндевальд поднялся вслед за мной. — Это… Порт-ключ, примерно через пять минут, — я взглянула на наручные часы, — в барьере возникнет трещина и мы сможем трансгрессировать. Вернее, ты пойдешь один. На той стороне… Тебя встретят люди из Ордена. — А ты? — Я присоединюсь позже. Сейчас у меня есть дела. — Не ищи встречи с ним. — Я планирую дожить до конца войны. И, возможно, остаться жить после. — я замолчала, вглядываясь в лицо Геллерта Гриндевальда. — И не приведи Мерлин, если ты нас предашь. Я найду тебя и лично убью. Чего бы мне это не стоило, папа. Когда часы пробили отмеренное время, я вручила порт-ключ магу, и через мгновение воздух схлопнулся передо мной. Я в последний раз оглядела гостиную: зажженный камин, раскрытая книга и две чашки, словно хозяин отошел лишь ненадолго, а не покинул это место вовсе. Вздохнув, я поспешила выйти за пределы замка и аппарировать. Поручений от Ордена у меня не было. Это было мое личное дело, которое я хотела сделать для себя. Чтобы окончательно расстаться с прошлым. Я трансгрессировала на край утеса, где под ним шумно билось о скалы море, кричали вдалеке чайки и холодный свежий воздух хлестко бил прямо в лицо. На этом месте осталось только пепелище — выжженное, пустое и покинутое. Я заметила явно магический след разрушения нашего дома. Наш дом… Пусть и недолго, но это место таковым стало для меня. Этот маленький белый домик хранил много теплых и драгоценных воспоминаний. А теперь от него остался лишь голый обугленный скелет. Как знать, если бы я не исчезла тогда, по воле Гриндевальда, возможно, история пошла по другому пути. Я долго ходила среди развалин, в бессмысленной надежде найти что-то, что послужило бы мне маяком из прошлой жизни. Но на то это и пепелище, чтобы быть выжженным дотла — здесь ожидаемо не осталось ничего. Я думала над тем, что чувствовал Том, когда понял, что меня больше нет. Горевал ли он, гневался или радовался, что, наконец, избавился от меня? Уничтожил дом до основания, стер все, что могло хоть как-то напомнить о нашей связи в прошлом — чтобы ни единая живая душа не знала об этом. Я топталась по этому пепелищу как по собственному сердцу. Свинцово-серое небо тяжело давило сверху всей своей небесной твердью. Собирался дождь. — Горевал ли ты, Том? — задала я вопрос в пустоту. — Да. — холодный высокий голос за моей спиной раздался неожиданно близко. Я испуганно обернулась. Передо мной буквально в нескольких шагах стоял Том Реддл — такой, каким я его запомнила. То, что внешность была искусной иллюзией — выдавали лишь глаза. Не синие, как раньше, а бледно-голубые, пустые и мутные, как у покойника. — Здравствуй, Дора. В прошлый раз нам не дали поговорить. Но я знал, что однажды ты придешь сюда.