Позолоченные сны.

      Аль-Хайтам под градом воды — душ включен на полную, холодный — не может заглушить в голове голос. Сны сделали их ближе, но методы коммуникации Дешрета удивительно эгоистичные, словно грехи прожитой жизни ничему не научили.       «Этот эгоизм — пережиток из твоей головы» — утробный ответ не заставляет ждать. Вторит, мол, это все ты, Аль-Хайтам, и эгоизм — тоже твой. Тело секретаря облеплено зеленым светом плитки в ванной. Жгуты мышц напряжены чересчур под мыльной пеной — хочет эту самую плитку размазать в труху. Прошлая жизнь на редкость назойливая, и секретарь отметил закономерность: чем сильнее отвергать ее, тем тяжелее жить впоследствии. Но принять тот факт, что он — вместилище для воспоминаний предыдущего воплощения, для Аль-Хайтама приравнивается к гибели и рассудка, и тела. Не сделает он этого, даже если разузнает первопричины расщепления личности.       — Так покиньте мою обитель, повелитель, — скалится сам себе. Тень в его сознании иронично изгибается, словно действительно приподнимает бровь.       «Гонишь в шею всех, кого не победить?» — и зубы у прошлой жизни острые, как у гончей. Старый выродок, разжевав гримасу на лице Аль-Хайтама, продолжает:       «Ни от меня, ни от мальчишки ты никуда не денешься».       Секретарь закатывает глаза — действительно, куда уж ему убегать из своего же дома. Своего же тела. Секретарь ищет точку отсчета странной метаморфозы, пока ополаскивает волосы в растительном шампуне. Аль-Хайтам отвлеченно думает о том, что посоветовал его Тигнари, а Кавех подхватил наводку. В любом случае, за бытовым наполнением секретарь не следит давно, оставив этот долг соседу.       Мысли о шампуне наводят на воспоминание: ссора в Доме Даэны. От Кавеха пахло по-другому. Пустыней. Причина: необоснованный отъезд, когда все в Сумеру нуждались в нем. События, связанные с освобождением Малой Властительницы Кусанали. Отключение терминалов Акаши. Перехват контрабандных капсул знаний. Точно.       Поток воды резонирует с потоком мыслей. Инсценировка одержимости Запретным знанием причастна к наваждению? Аль-Хайтам же не контактировал с ним напрямую.       «Мальчишка мнется за дверью» — вырывает из потока. Секретарь выключает воду, обматывая торс полотенцем.       — Я иду, — и шарканье тапок за пределами ванной испуганно прекращается, удаляясь. Аль-Хайтам вздыхает, а его прошлое воплощение в зеркале лишь пожимает плечами, отсылая на события утра. Разбудивший секретаря ранее сосед мялся у двери подобным образом. И хотя постучался деликатно, не получив ответа, вошел в комнату без проса. Дешрет, удивленный таким проникновением не менее Аль-Хайтама, лишь многозначительно хмыкнул чужими губами: секретарь объяснить свои странные звуки во сне никак не смог. Два рубиновый глаза смотрели на него недоверчиво, и мужчина понял, что Кавех все услышал и тактично ждет пояснений.       — Книжками себе всю голову забил, раз стонешь имя богини в суе, — но понял в корне неправильно, ведь Кавех тактом не обладает. Сосед еще в ночной одежде, лохматый. Ароматы кофе и пудинга доносятся через приоткрытую дверь. Он осмелился проникнуть, но не войти в пространство комнаты полностью, оттого и жмется между косяком и коридором, прикрываемый дверью. Боится, что ли? — Я как обычно приготовил завтрак. Раз уж ты не спишь, то приходи на горячее.       Прошелестев это, блондин скрылся в коридоре. Утром едят вместе они очень редко, и Аль-Хайтам менять график по чужой указке не стал: сначала душ, после — завтрак.       «Обидится» — непроницательный Король сегодня на удивление разговорчив. Неужели дело в событиях прошедшей ночи? Мужчина в подобном ключе продолжать размышления не хочет.       — Не вижу причин для этого, — натягивая водолазку, бросает секретарь. Есть ли вероятность того, что его терминал Акаши был поврежден до перенастройки? Мысли о Запретном знании не покидают голову Аль-Хайтама даже когда он садится за стол. Еду повторно грели.       — Явился наконец, — Кавех не поднимает глаз, но прожигает бирьяни на полупустой тарелке. Аль-Хайтам почти физически задавливает чужеродное «я же говорил», пронизывая кусок мяса вилкой. Он чувствует дежавю. Кажется, Алый Король перебирает папки в его голове, выуживая оттуда недавнее замечание соседа: «я могу по пальцам пересчитать вечеринки, на которых ты появился!». Прошлое воплощение осуждающе цокает, и Аль-Хайтам иронично вскидывает брови: сам себя он за поступки никогда еще не ругал.       — Вкусно, — констатирует, пробежав по соседу взглядом. Факт Кавех принимает за комплимент, отводя глаза в сторону. Аль-Хайтаму правда не важно налаживание отношений ни между ними, ни с Дешретом, но на душе теплеет. В личной пустыне Хадрамавет после ночи спокойнее.       — Естественно, — Кавех оттаивает, чтобы доесть свою порцию и разлить прохладный чай из графина. Лето в Сумеру невыносимо душное. — Если бы ты вставал не к обеду, то понял бы это раньше.       — Я не обязан потакать твоей идее о заботе, — говорит ровно, но рис застревает в горле. Секретарь запивает помеху, но в мышцах шеи все равно пульсирует предостережение. Его уже заколебали импульсы тела, которое настроено соглашаться с каждой выходкой соседа и боготворить каждое его слово. Но, возможно, в этой новой механике кроется решение?       — Тебе, конечно, виднее! — восклицает блондин, впервые подняв глаза. Аль-Хайтаму взгляд выбивает из легких воздух: слишком серьезный, слишком — не запретно — красный и живой. — Забочусь я или нет, разве тебя это должно волновать? Прекрати называть любое мое действие ошибкой.       «Если продолжишь, она подорвется с места и уйдет, не рассказав тебе истинных мыслей» — с Алым Королем все в новинку: перепутанное местоимение, потухший голос, и продуктивное, боже, участие. Аль-Хайтам замолкает, жуя овощи, и ждёт, пока напряжение за столом спадёт. Связана ли галлюцинация и недавний контакт с коллективным разумом? Секретарь перебирает изученные знания, сопоставляя с чередой совершённых при аресте Сираджа действий, и приходит к выводу: никоим образом в его продуманном плане ошибки быть не могло. Его сознание повреждено не было в ходе задания. По крайней мере, так кажется, но утробный голос вещает снова:       «Прислушайся» — и Аль-Хайтам нехотя следует слову. Алый Король внутри категорически настроен на коммуникацию с Кавехом, и секретарь решает рассмотреть этот феномен позже. Сущность Повелительницы цветов он добавляет к уликам следом.       — … поэтому я решил помочь Нилу организовать праздник, — заключает Кавех, подводя чёрту завтрака, и Аль-Хайтам понимает, что упустил из виду важную часть диалога. В какой момент он понял, что сущность Алого Короля с ним разговаривает? С периода, когда в Сумеру вернулись сны, пожалуй. Взаимодействие через незримые материи изучено Аль-Хайтамом не достаточно, чтобы утверждать точно. Однако кошмары — факт, последствия — истина. — Ты меня вообще слушаешь?       — Это благотворительная акция? — выкручивается вопросом на вопрос. Проследить логику Кавеха не труднее, чем договориться с собой. — На планируемом Академией летнем фестивале не хватает артистов.       Аль-Хайтам ведёт документацию мероприятия: принимает заявки, регулирует отчёты по финансированию, согласовывает список гостей с правовыми органами. Перечень его обязанностей не распространяется на взаимодействие с другими людьми, но с Кавехом приходится жертвовать принципами.       — Значит, ты все-таки умеешь слушать, — едва ли Аль-Хайтаму этого хочется. Кавех шумит тарелками, безоговорочно складывая посуду свою и соседа в раковину. Секретаря смешит контраст недовольного лица и услужливого поведения: Кавех действительно заложник своего характера. Всё в нём без изменений парадоксально и на рефлексах: делает лишнюю работу, даже если не нравится. — Последний проект выдался весьма успешным, поэтому я могу поучаствовать.       Ну, конечно. Организационный взнос творческие объединения вносят заблаговременно, — за месяц до фестиваля — и Академия распределяет его на технические нужды и благотворительность. Кавех — не член театра Зубраила, поэтому за свой альтруизм из кармана платит.       — В кое-то веки великий архитектор знает себе цену, — не сдерживается, оглушаемый нарастающим шёпотом в голове. Определённо, Кровавый Царь не жалует такого обращения с Кавехом. Секретарь обращается к разуму с вопросом: что такого ты в нём нашёл? Причём тут Набу Маликата? Имя почившей богини он глубоко высек в памяти из груды архивных книг — весь кабинет дома в хаосе. Дешрет выразительно не отвечает.       — Твой сарказм совершенно неуместен! Мне не в тягость помочь театру, — Кавех отворачивается, чтобы помыть посуду. Точно не чтобы спрятать травмы. — Тем более, знаешь, новая деятельность идёт человеку на пользу. Я… — решает, доверится или нет, — …провожу исследование театра как синтеза искусств. Представь, архитектура формирует пространство для зрителя, и, в свою очередь, театр — катализатор для новых тенденций, которые может воплощать инженерия. Хотя такой человек, как ты, не сможет осознать ценность культурных мероприятий.       Аль-Хайтам всё прекрасно осознаёт.       — Любые научные поиски — это прекрасно, — закидывает ногу на ногу и скрещивает руки на груди. — Посмотрим, одобрят ли твою заявку на исследование.       На обернувшегося Кавеха грех не усмехнуться. Улыбается действующий секретарь незаметно, но дьявольски, и считывает каждое забавное движение лица — сосед негодует. Это никогда не надоедает, хотя, изменись блондин, Аль-Хайтам бы заинтересовался сильнее. А пока — смиряется с шумом чужого голоса.       После — резко кривит лицо с хриплым звуком.       — Что, даже тебя уже тошнит от собственной желчи? — блондин берет высокие ноты, в противовес которым смотрит обеспокоенно. Подходит ближе, наклоняется, и секретаря обдает запахом свежих роз. Они приносят в утро смуту. Сущность прошлой жизни в Аль-Хайтаме, сковавшая все тело, изгибается навстречу. Этого мало, чтобы согнуть пополам, но секретарь сдавленно выдыхает боль живота во вздохе. — Тебе новая деятельность тоже на пользу пойдет, а то от своих книг совсем поплохел. На одержимого похож.       Не то, чтобы Аль-Хайтам выбирал зачитываться «Пастушком и волшебной палочкой» или серией «Плывущего свитка песен». Или более запретной литературой из архива Дома Даэны. Он не выбирал, но приходится, чтобы определить причины заражения или — вариант, конечно, все еще безумный — перерождения.       В текстах о Пушпаватике упоминается «прелюдия к новой жизни», но это же… так абстрактно. Единственное существенное доказательство — голос на подкорке сознания, который подозрительно молчит и в тиски сжимает. Аль-Хайтам чувствует удушение и смотрит на соседа настолько близко, что в глазах себя видно. Секретаря не волнует расстояние сейчас, и боится только того, что собственная радужка начнет светится алым.       Кроваво-красным. Цветом, как у Кавеха. Виски болезненно пульсируют. Во рту — пески Гюрабада. Аль-Хайтам в чужих глазах почему-то утопает.       — Это все, ради чего ты хотел меня видеть за завтраком? — выдавливает из себя. Голос в голове выжидающе молчит, но на ребра давит, за кишки тянет.       — Я заметил, что ты уже недели три в таком состоянии, — архитектор игнорирует едкий взгляд соседа. Аль-Хайтам не удивляется, но застывает от прикосновения ко лбу. Пальцы Кавеха на удивление холодные. — Заболел?       Секретарь ответить не может. Дыхание спирает от речи, пронзающей каждым словом:       «Она хочет казаться отрешенной, потому что не разбирается в чужих эмоциях, но её действия показательнее любого слова» — древний язык складывается у Аль-Хайтама в размеренное предложение. Заговорил все-таки.       «Этот — такой же» — и собственная рука сжимает запястье соседа намертво. Алый Король тянется к нему губами, пока Аль-Хайтам болезненно сопротивляется, замерев на месте. Импульсы тела заводят его туда, откуда выхода, кажется, нет. Дешрет преисполнен нежностью, которая пробегает по мышцам судорогой. Он теплого чувства не разделяет, сильнее прирастая к стулу.       — Нет, — и руки чужой отпустить не может. На лице Кавеха тревога за себя. В кои-то веки. Он весь внимание.       «Сопротивление не имеет смысла» — Алый Король тянет на себя сознание. У Аль-Хайтама перед глазами темные вспышки на грани бессознательного, и лицо в двусмысленном полуобороте у чужого запястья. Кавех молчит, условно вздрогнув от дыхания соседа. Выглядит так, словно понимает больше. Аль-Хайтам взгляд не отрывает. Не может.       «Да… Вот так» — почти произносит вслух. — «Она — владычица мечтаний. Она — сама мечта. Она даровала грёзы изгнанникам, безумцам и глупцам, и в своих мечтаниях они вкусили чистую радость»       «И я вкусил всех больше»       Губы смыкаются на коже. Обводят бугорок локтевой кости. В голове Аль-Хайтама более нет вопроса о том, когда и как это началось. Теперь его сознание заполнено цветочным дурманом и маревом из эмоций: сон ложится на реальность. А нутром хочется — от желания палит душу — лечь сверху. Усадить на колени и в то же время преклониться самому. Секретарь, задавленный внутри, стучится в приоткрытую дверь, и сильнее отрицает. Ему такого не нужно. Ему Кавеха не нужно.       Ему на соседа плевать. Жалко. Не более. Но благими намерениями вымощена дорога в ад. Личная преисподняя — прошлая жизнь, постучавшаяся в двери. Аромат от Кавеха — истинно сумерский — наводит на воспоминание опять: ссора в Доме Даэны. Тривиальное начало.       От Кавеха пахло по-другому. Пустыней. Причина: необоснованный отъезд, когда все в Сумеру нуждались в нем. Все в Сумеру нуждались.       «Я нуждался» — вырывает из нутра Дешрет, а сам молчит.       Молчат все в комнате. Лишь Аль-Хайтам тяжело дышит, подрываясь с места. Отпускает Кавеха. Последнее действие — с задержкой. Огромное сожаление напополам с отвращением. Хмурится как от ожога, хотя не его руку сжимали до посинения. Шаг отрывистый. Тяжелый. Секретарь уходит в комнату.       За хлопнувшей дверью начинает собираться. Ссора в Доме Даэны — вроде обычный обмен желчью — незакрытый гештальт. Прорванная дамба. Чистилище. Аль-Хайтама из него выбросили обратно на дно. Вытолкнули. Но отчего так важна именно эта перепалка? Секретарь понять не может. Из дома он уходит. Молча. Чеканным шагом.       «Не знать бы боли разлуки никогда» — фраза Дешрета пошлая, неуместная, попросту глупая. Аль-Хайтам, как ученый Харавата, может доказать ее синтаксическую и лексическую несостоятельность по пути к Академии. Алый Король оставляет на языке привкус хмеля и чувства, которое секретарь не распознает.       В этот раз не танец, а пение, увлекает разум. Секретарю нужны наводки от Архонта, ведь Кусанали — Буэр? Нахида? — сама есть мудрость. Ведь чем-то связана с протестами Дешрета в голове — на каждый шаг тот склоняет голову ниже.       Ведь, кажется, зовут ее не так.