Позолоченные сны.

      Реальность похожа на сон, а сон очень походит на кошмар. Точнее, наоборот. Сон напоминает реальность, а она, в свою очередь, и есть кошмар. Аль-Хайтам не может выбраться из круговорота: сначала он мечется по кровати, сжимая простынь бледными пальцами, а после пробуждается в бреду и не успевает даже прийти в себя, как сонливость придавливает снова. Сердцебиение убаюкивает его, а свежий воздух из окна остужает лоб подобно бдящей у колыбели матери. Когда-то он был очень болезненным младенцем, лоб которого эта женщина, прообраз родительницы, остужала собственным дыханием. Перед смертью она даже успела трехмесячного малыша приучить засыпать с помощью маленького трюка. Она гладила его хрупкую переносицу пальцем, напевая какую-то песенку. Аль-Хайтам ничего из этого не помнит, конечно, но во сне отчетливо видит женщину и плачущего ребенка — изящная ученая со свертком серебряных волос, — и догадывается обо всем сам.       Руки женщины обволакивают ребенка подобно простыне, которая прилипла к Аль-Хайтаму. Он, как и в большинстве снов, не различает человеческих лиц. Перед его глазами предстает лишь эта эфемерная картина, в центре которой почти религиозный сюжет. Только плачущий младенец на руках матери отнюдь не спасение для человечества, не тот, кто способен принести жертву ради хоть кого-то.       Разве люди достойны спасения? Разве они имеют значение?       Нет.       Женщина не сдается и убаюкивает беспокойного ребенка, у которого от хвори болит все тело. Аль-Хайтам почему-то ощущает это на себе, и пытается сказать, чтобы матерь не сжимала его так сильно. Он хочет, чтобы она его отпустила, но сам забрать себя из чужих рук не может. В пространстве их хорошенькой квартиры как человек он не существует. Может, от этого ребенок и плачет? Вдруг он чувствует присутствие того, кого быть здесь не может? Или же у него заложен нос? Болит голова? У Аль-Хайтама она точно раскалывается от непрекращающегося крика.       До сих пор секретаря не посещала мысль, что все это он уже видел. В архиве у бабушки, среди редких альбомов, он видел фотографию своей матери с младенцем. Родители завели памятную вещь в надежде собирать частички жизни сына. Отец тогда только-только приобрел фотокамеру, по словам бабушки, и бесконечно щелкал все вокруг. Ни один его шаг не проходил без звука выезжающей фотографии. Бабушка рассказывала, что он был жутким барахольщиком и вместе с книгами коллекционировал другие глупости.       Для бабушки было глупостью все, что напоминало о родителях.       Аль-Хайтам, конечно, не перенял от нее этого мнения. В конце концов, именно стараниями отца он удовлетворил свое любопытство о том, какая у него могла быть семья. Благодаря отцу Аль-Хайтам не пожалел, что остался один. И хотя «глупостью» все еще оставалась их общая с матерью опасная экспедиция, секретарь находит смысл и в ней. Он не знает всех мотивов отца и матери, но точно знает:       Без бабушки он бы не стал, тем, кем является сейчас, но с «глупыми» родителями он бы точно пошел по другому пути.       Может быть, он бы даже увлекся фотографией, учился бы в обычной школе, поступил бы в даршан Кшахревара по стопам бабушки или вовсе бы отправился в Фонтейн в погоне за новыми разработками в сфере искусства.       Может быть, он бы больше коммуницировал с людьми, познакомился бы с Сайно, Тигнари и Кавехом намного раньше или никогда бы не знал их вовсе, заполнив голову другими людьми.       Может быть, он бы никогда не услышал голос Царя Дешрета в своей голове.       Может быть, он бы не начал умирать из-за этого.       Может быть.       Но затвор камеры щелкает, заглушая даже крики младенца, даже слова бабушки, даже голос Дешрета, и Аль-Хайтам понимает, что такова судьба. Никакие «бы» ее не исправят. Кто-то запечатлел его именно таким: плачущим младенцем с красными щеками на руках уставшей матери, которая не оставляет надежд успокоить дитя. У нее на лице самая искренняя улыбка, не смотря на то, что глаза бесконечно уставшие и укутаны в синяки бессонницы. У нее ласковые руки, хотя и не самые умелые (до сих пор сжимает очень сильно), и взгляд ее изумрудных глаз пробирает Аль-Хайтама до мурашек.       Она вдруг смотрит не на ребенка, а прямо на него — в камеру — и ничего не говорит. Ее рот изящно приоткрыт в удивлении, и на вздохе он слышит имя отца, обращенное к нему. Из собственных уст вдруг вырывается полушутливый ответ:       — На память, — и его руки, ставшие материальными, сами нажимают на кнопку.       Женщина что-то возражает.       — Не говори глупостей, ты всегда красива.       Кто-то запечатлел Аль-Хайтама именно таким: вмиг успокоившимся от мужского голоса младенцем на руках у смеющейся женщины.       Аль-Хайтам понимает, что «кто-то» — это его отец.       А точнее — он сам.       Но затвор камеры щелкает снова, уже без участия его или отца, и с этим звуком комната обращается в механическую ловушку, хлопнув замками. Вокруг сплошные прутья, шурупы из металла и песок. Золотистый, не тронутый временем песок. Он заполнил всю комнату и с каждым вздохом его в комнате становится больше, а кислорода — меньше. Вместо младенца женщина с изумрудными глазами теперь обнимает самого Аль-Хайтама, вцепившись в его тело руками.       Его мать всегда имела такую сильную хватку?       Сейчас она сжимает его намного крепче, чем в детстве.       Кажется, так цепляются на жизнь те, в ком осталась надежда.       Или это просто ее привычка?       Привычка не сдаваться.       Аль-Хайтам во сне чувствует себя, наверное, лучше умирающей матери: его губы не бледные, кожа не высушена так же сильно, речь не сбитая, обнадеживающая. Мужчина понимает, что снова занял место своего отца в трагичном сюжете, и теперь с горечью на душе узнает, что мать, оказывается, была не здорова. Еще до поездки. Что-то с легкими, из-за чего она не переносит запыленные пространства.       И ловушки, заполняемые песком, тоже.       Они действительно глупцы, бабушка.       Полные идиоты.       Голова Аль-Хайтама закрывает ее тело от неумолимых потоков песка, а рот шепчет что-то ободряющее. Кажется, он даже шутит, чем вызывает фырканье женщины в кулак. За ним следует пронзительный кашель. Воздух заканчивается быстрее, и мужчина замолкает. Аль-Хайтам чувствует, что тот даже дышит реже, но не вынужденно, а по собственному решению.       Он хочет, чтобы матери досталось больше. Та пытается сказать что-то, но заходится приступом снова.       Аль-Хайтам гладит ее по плечам, согнувшись дугой, так как песок достиг уже их торса и неумолимо сыпется на головы, руки, заполняет собой и пространство, и время. А они, как оказалось, сумели забраться очень высоко. К самому потолку. Аль-Хайтам хочет осмотреться, взглянуть под ноги, но глаза не отрываются от макушки матери. Отец следит за каждым движением ее плеч, отмечает любой проблеск жизни и не позволяет себе упустить любимую из виду. Фотографирует глазами.       Потому что она подозрительно притихла после их очередного короткого обмена репликами.       — Помнишь, что скоро его первый день рождения?       — Да, а мы еще не выбрали подарок.       — Как думаешь... он действительно связан... с проклятьем?       — Не знаю.       Между передышками они с самым будничным тоном обсуждают «глупости»: будущие праздники, возможные исследования, еще не прочитанные книги — все, что они больше не смогут прожить, узнать или проанализировать.       Все, что они пропустят.       Болтают просто без умолку.       Но мама все же замолкает первой, хотя песок ей только по грудь. Она так и не объяснила про проклятье.       Отец же держится до конца. Он сжимает губы, язык, лишь бы вытянуть шею сильнее и не тратить последний вдох, но кончик носа уже у самого потолка, и море песка неумолимо заглатывает его следом.       Они, любители дискуссий, напротив, умирают в тишине, как глупцы, которым больше нечего сказать.       Разве люди достойны спасения? Разве они имеют значение?       Все-таки да.       Тогда почему вместо сына распяли его родителей?       И что за тайна стоит за этим, о которой не знает даже бабушка?       Аль-Хайтам мечется по кровати, и из груди его вырываются нечеловеческие звуки, которые перебивает собственный хрип. У него ни одного шанса проснуться и избавиться от тишины. Впервые она — не спасение, не утешение и не помощник. Сейчас тишина, олицетворяя смерть, особняком молчит, отказывается от Аль-Хайтама, которого приютила однажды. И потому он кричит, лишь нарушить молчание и получить хоть какие-то ответы.       Он сам не знает, конечно, что кричит, но делает это так отчаянно, что сосед непременно стучится в двери.       Он сам не просыпается, даже когда тот вбегает в комнату с возгласом:       — Аль-Хайтам, что случилось?       Он сам не знает.       Но голос Кавеха, как неведомая сила, как услышанное сквозь шум провидение, успокаивает спящего секретаря. Архитектор удерживает его на месте и невнятно говорит о том, что все будет хорошо.       Кавех шепчет ему те самые «глупости» в попытках усыпить.       Потому что разбудить секретаря не получается.       Аль-Хайтам крепко застрял в чужой хватке, и сквозь сон думает, что у матери далеко не такие цепкие руки. Это — не она. Мужчина беспокойно ерзает под внимательным взглядом архитектора, который теперь не оставляет соседа. В сознании перемешивается его голос, словно утопленный под водой, и страх остаться зажатым, плачущим младенцем в чужих пальцах.       Отпусти.       Аль-Хайтам боится остаться обездвиженным песками тоже.       Выпусти.       Но сильнее ему не хочется потерять ощущение наполненности в собственных руках: ни палец отца, зажатый младенческой ладонью, ни тело умирающей в объятиях матери.       Не уходи.       Аль-Хайтам боится потерять что-то навсегда, но сильнее — не предотвратить потерю.       Ощущение собственного бессилия в конце концов разъедает его душу.       И поэтому он хватается за руки соседа, которые пытаются укрыть его беспокойное тело, как за последний якорь. Как за отцовский палец. Как за тело матери. Как за несуществующий трос, который бы спас их обоих. Аль-Хайтам перестает крутиться по кровати неприкаянным духом, проваливаясь в новый сон, и не знает, что Кавех сторожит его кровать на стуле рядом. Окно распахнуто им заранее, чтобы больше свежего воздуха циркулировало в комнате. Аль-Хайтам не знает и того, что Кавех не может сомкнуть глаз до тех пор, пока очередной сиплый вздох из груди секретаря не превратится в ровное дыхание.       И зачем-то архитектор держит за ладонь, бледную и напряженную, постоянно. Аль-Хайтам не знает и того, что Кавех попросту не может выбраться из захвата.       Ведь это его ладонь сжимает секретарь, не наоборот. И покинуть комнату у Кавеха шансов мало.       Как и желания сделать это.       Потому что Аль-Хайтам проваливается в новый сон, более беспокойный, но более знакомый и не перестает повторять имя, как мантру:       — Кавех, Кавех, Кавех… — так щелкает затвор камеры, так хрустят в кулаке бедные пальцы. — Кавех, Кавех, Кавех…       Что же Аль-Хайтаму снится теперь? Он и сам различает это плохо, но, к собственному ужасу, слышит утробный голос:       «Мальчишки здесь нет» — и хотя Царь Дешрет говорит правду, во сне Аль-Хайтаму в это верить не хочется. Он здесь не один, это ясно, как день, потому что Кавех всегда дома. А если нет, то всегда возвращается.       Но его нет ни спустя сутки, ни спустя десять, а во сне время неумолимо быстро течет. Как песок в часах, как пот по шее Аль-Хайтама, как вода, почему-то заполняющая гостиную. Нет, весь дом. Весь Сумеру. И как назло, ручка двери не открывается, словно секретаря заперли снаружи. Неужели Кавех решил отомстить и забрал оба ключа? Босые ноги отвратительно хлюпают, пока секретарь носится по дому в поиске экстренных выходов, но все они, на удивление, тоже заперты.       О Архонты, что же это за шутка такая?       Даже окна не поддаются.       И только Дешрет, как единственный бог здесь, способен ответить на возглас мужчины:       «Мальчишка был там, где много воды и Небеса переворачиваются на землю. Его спасли от гибели в пустыне, отправив в прибежище сказок и приключений».       Но это не ответ на то, почему вокруг все тонет и переворачивается с ног на голову. Аль-Хайтама сбивает покатившийся диван, а сам он упирается ступнями в стену, пока есть такая возможность. Потому что через мгновение комната закручивается под гнусный смех Царя Дешрета. Аль-Хайтам, словно в стиральной машинке, крутится вместе с интерьером и ударяется обо все поверхности купленной соседом мебели.       Это все гребанный лабиринт снов Аль-Ахмара. Догадаться нетрудно, когда в водовороте секретарь замечает смеющуюся блондинку в дорогих одеждах.       Пушпаватика.       Набу Маликата.       Мать грёз, властительница забытья.       Царица сада.       Аль-Хайтам, не смотря на толерантность и объективную снисходительность, эту богиню уже презирает. Барахтаясь в воде как фокусник, у которого не получилось выбраться из цепей, секретарь находит себя в стеклянной клетке. Он стучится кулаком об непрошибаемую поверхность, не оставляя попыток выбраться. Весь в мать, которая потратила последние силы на то, чтобы разгадать код от единственного выхода.       Но у аквариума, в котором он — запертая рыба, выхода не было и нет.       Есть только обзор на глазеющую толпу. От нехватки воздуха у мужчины кружится голова. Никто даже не допускает мысли, что что-то могло пойти не по плану.       Никто даже не думает, что Аль-Хайтам умирает.       Особенно Кавех.       Измученные глаза ловят его силуэт в толпе зевак, окруженный компанией из Нилу, Набу Маликаты, Нахиды и Зубраила. Кулаки по стеклу теперь бьют активнее, и кто-то в толпе недовольно замечает:       — Разве это часть шоу? Веди себя подобающе!       Никто иной, как шейх, глава театра, подхватывает:       — Кажется, в этот раз актер не справляется.       Набу Маликата лишь кивает, устремив на стеклянную клетку равнодушный взгляд.       — О нет! — только и добавляет Нилу сквозь зажатый пальцами рот. Кажется, она единственная сочувствует происходящему.       Потому что Кавеху все равно тоже. Он смотрит совершенно в другую сторону, когда у Аль-Хайтама заканчивается воздух и сжимаются легкие, лопаются сосуды. Блондин, ведомый под руку Зубраилом, пожимает плечами. Набу Маликата вторит этому жесту. Нилу пытается их окликнуть, но все в итоге уходят, и она следом — тоже.       В конечном итоге, Аль-Хайтам все равно остается один.       Все равно умирает в выдуманной мозгом клетке.       Погибает, не способный выбраться из сетей Аль-Ахмара.       И сколь далеко это от реальности, он понять не может, потому что сон напоминает реальность, а она, в свою очередь, и есть кошмар.

***

      Кавех вытирает мокрое от слез и пота лицо соседа, в ужасе наблюдая метаморфозы на его лице: рот, как у рыбы, раскрывается и закрывается, брови то сходятся, то расходятся. Аль-Хайтам весь сейчас динамичная картинка из напряжения и, кажется, боли. И если раньше беспокойные ночи секретаря Кавеха не касались, оставаясь незамеченными синяками под глазами и (почти) неуслышанными звуками из комнаты, то сегодняшняя ночь сумела отличиться.       Сидя у кровати секретаря, Кавех держит поблизости миску с прохладной водой, промывая в ней тряпку, которой протирает секретаря, и давно остывший кофе — для себя.       Оставить Аль-Хайтама не получилось надолго: такими громкими были возгласы имени блондина и хриплые мольбы не уходить, не оставлять и что-то вернуть. Видеть Аль-Хайтама таким архитектору до чертиков жутко, на самом деле.       Видеть человека, олицетворяющего рассудительность и спокойствие, беззащитным — страшно.       Если есть что-то в жизни, способное ввести Аль-Хайтама в такое состояние, то как же жить дальше Кавеху?       Если есть что-то в жизни, с чем Аль-Хайтам не справляется, то Кавех — не сможет и подавно.       И он, облокачиваясь на спинку стула, вдруг ловит себя на мысли, что его сосед — обыкновенный человек. Да, умный. Да, слишком умный.       Но это все еще человек, при том очень не разговорчивый, когда дело касается чего-то личного. Можно сказать, скрытный. И по этой причине Кавех совершенно не знает, как вести себя и как помочь. Эта ситуация длится уже несколько недель, в течение которых архитектор лишь из собственных наблюдений смог понять: что-то не так. Так что, к сожалению, все, что он сейчас может, это слушать и наблюдать, оставаясь рядом, как того просит спящий сосед.       Который еще и очень сильный! Кавех шипит от очередного захвата секретарских пальцев на своей ладони, но не сопротивляется, чтобы Аль-Хайтам хоть немного успокоился. И не шевелится, чтобы не потревожить его как младенца, который наконец притих. Хотя скорее, Кавех просто не хочет по пробуждении объяснять все воспаленному сном мужчине. Аль-Хайтам сегодня особенно странный и разговаривать с ним таким… опасно.       Архитектор в этом убедился вечером ранее, когда Аль-Хайтам почти потребовал от него объяснительную в театре:       — Что ты здесь делаешь? Почему вокруг тебя крутятся люди? — доносится со сцены, на которую Кавех вернулся, заметив соседа.       — Ты, что, все время там стоял? — только и срывается с губ, высушенных тренировками и репетицией. Нилу и Зубраил за спиной пока увлечены чем-то другим, но на голос Аль-Хайтама не повернуть голову может только глухой:       — Я первый задал вопрос.       — Они мне помогают с гримом, с костюмами, с походкой, танцами… — начинает было оправдываться архитектор, но резко перебивает сам себя: — С чего бы мне вообще объяснять это? Я — часть труппы! Логично же, что я буду работать с людьми в театре! А ты даже не удосужился поздороваться! Я даже не знал, что ты собираешься прийти!       Но Аль-Хайтаму, кажется, плевать на доводы и интересует его совсем не этикет:       — Мы уходим.       Кавеху не послышалось сейчас? Мы что?       — Я никуда с тобой не пойду!       И тут в разговор встревает Зубраил, стеной прикрывая своего актера и рукой отделяя его от Аль-Хайтама:       — Рад приветствовать действующего секретаря в своем театре, — но шейх не выражает ни радости, ни других видимых чувств, кроме раздражения. — Прошу, дождитесь конца.       Кавех прикусывает губу, покрытую еще не полным гримом, потому что видит лицо секретаря, и оно всем четко транслирует отказ. Что ему вообще делать в такой ситуации? Сердце после танцев только восстановило ритм, но теперь пугающая аура соседа снова сбивает дыхание. Шейх почти остервенело спорит с Аль-Хайтамом о том, почему Кавеху никак нельзя сейчас покинуть их оживленную компанию, но тот совсем не слушает.       Что, черт возьми, вообще с ним не так? Кавех никогда к себе столько заинтересованности не получал, и только лицезрев противостояние сторон за свою персону, вдруг понял: все собрались тут ругаться из-за него.       Он — причина конфликта.       Он — снова косвенно виновен.       — Прошу прекратите!       Ему пора перестать прятаться за спину других и взять ответственность на себя.       Снова.       Пока не стало хуже.       Потому что его дебильный сосед сейчас не в себе: об этом свидетельствуют темные вены на шее, несвойственная ему эмоциональность и пугающий взгляд. Ох, этот взгляд. За всю жизнь он ни разу такого цвета глаз не видел. Даже в отражении.       Кроваво-красный. Взгляд правителя, ради которого он танцует в постановке шейха.       Алый. Это цвет похож на собственный, но сочнее в стократ.       Рубиновый. В нем плещутся убийства, потери, деспотизм и агония.       А еще, кажется, ревность.       Это взгляд, готовый разорвать всех вокруг и Зубраила — в частности, если они не сделают так, как носитель желает.       Бред какой-то!       Кавех плохо читает ауры людей или распознает двойное дно в их поведении, но с Аль-Хайтамом все по-другому и в новинку. От него сейчас исходит странная готовность применить физическую силу, хотя сам же клялся, что сначала думает, а потом делает. Что дедукцией решать дела — проще.       Что всегда знает меру и действует трезво.       Но что-то в нем изменилось, и давно.       С момента, когда Кавех вернулся из Миража Велуриям.       И изменилось не только в стране, но и в Аль-Хайтаме тоже.       Однако все это, господи, невозможно.       Дело в том, что этот человек никогда не менялся. Он всегда был себе верен. Он всегда был подобен уравновешенным весам, занявшим положение золотой середины. Аль-Хайтам — это кто-то про собственную Систему.       У такого вся жизнь в порядке.       Под контролем.       Но только не сейчас, когда его глаза имеют цвет спелой вишни, а слова начисто лишены здравого смысла.       Кавех же не тупой, он отчетливо помнит, что у Аль-Хайтама глаза, вообще-то, изумрудные, а за дипломатию и ораторство — одни пятерки.       Это просто не его Аль-Хайтам.       — Успокойся, — собственный голос звучит слишком сухо для человека, который в полной растерянности и ужасе. Еще и нога болит до сих пор. — Я сейчас соберусь.       Эти слова мужчину все-таки успокаивают и делают его взгляд более осознанным, но домой они добираются совершенно молча, и так же расходятся по комнатам. Только Аль-Хайтам зачем-то хлопает дверью, словно они поссорились. Кавеху же сказать нечего, он, ничего не понимающий, ложится спать, пока нога по-прежнему ноет, вырывая его из сна.       Помогают ей в этом, как уже понятно, и жуткие звуки из комнаты не менее жуткого соседа.       — Тш-ш, успокойся, — повторяет теперь Кавех, прикованный к чужой кровати до самого утра. Так и не сомкнувший глаз, он не может перестать думать и сопоставляет между собой странности, присущие Аль-Хайтаму в последнее время:       Плохо ест. Ужасно спит. Зачитывается сомнительной литературой. Иногда говорит сам с собой, повторяя имена богов. Пропадает где-то целыми днями даже в выходной — хотя это, пожалуй, не новость.       Самое странное — то, как Аль-Хайтам иногда прикасается к нему (хватает после завтрака за руку) и смотрит. Ох, этот взгляд Кавех забыть не способен. Он всегда один и тот же: как будто сквозь него, но в то же время — с определенной целью впивающийся в существо.       Аль-Хайтам стал очень двойственным.       А противоречивые действия делают его почти двуличным.       Словно секретарь отказался от самого себя.       И часть себя потерял.       Возможно ли это вообще?        Из мыслей Кавеха выбивает стук в дверь. Он, уставший и сонный, подтягивается и добирается до двери, пока Аль-Хайтам не буйствует. Рука, затекшая и покрасневшая, болит от хватки секретаря. Черт бы побрал его мускулы!       И черт подери того, кто стучит в двери и убегает в пять утра. Кавех щурится от рассветного неба и неоновых огней леса Мотийимы, которые в еще темном небе видны отчетливо. Кроны деревьев заметно кренит от ветра, который до Сумеру не добрался со всей своей мощью. Кавех вдыхает пока еще прохладное дуновение и понимает, что смертельно устал.       Фестиваль.       Исследование.       Сосед.       Нога.       И срочный проект, заказанный вопреки «отпуску» Кавеха.       Со всем этим ему еще предстоит разобраться.       Он качает головой и смотрит под ноги. В тапочек упирается стеклянная бутылочка с зеленой жидкостью. К ней прикреплена записка:       «Лекарство. Принимать строго после пробуждения и перед сном».       Ну и что это все должно означать?