Позолоченные сны.

      Аль-Хайтам перебирает пальцами очередной сборник легенд. В библиотеке Академии на удивление оживленно. Мужчина хмурится, когда попытка сосредоточиться обрывается разговором слева.       — Знаешь про скорый фестиваль?       — Да! Жаль, что не смогу поучаствовать из-за практики…       Лето — пора сдачи итоговых проектов, время экзаменов. Через месяц секретарю придется приступить к приему заявок на поступление и часть из них — отклонить. Со стороны Академии очень неразумно проводить летний праздник искусств в один период с поступлением абитуриентов, и Аль-Хайтам натянуто вздыхает, ведь терпение его давно плещется за краем. Работы предстоит слишком много для секретаря, который стремится проводить как можно меньше времени в кабинете. И к ежегодной головной боли добавилась теперь еще одна, древняя и недовольная. Мужчина нигде не может избавиться от назойливого образа Дешрета: ни во сне, ни дома, ни в Академии. Он слышит мерзкий шепот отовсюду и на каждый предмет в округе находит аналог в голове — древнее воспоминание, наблюдателем которого приходится быть. Все для Аль-Ахмара раньше было лучше. Секретарь на это качает головой и отстукивает костяшкой ритм. Не думает — напряжен.       В обители божества Мудрости Дешрет, конечно, не разговаривает — это благодать. Аль-Хайтам бессмысленно достает из кармана часы и кладет обратно, не запоминая положение стрелок. В книге перед ним Набу Маликата, создание небес, фея, танцует по страницам книги, описывающей некий союз троих и бога пустыни. Аль-Хайтам проецирует ее образ перед собой в попытке проанализировать факты:       Царь Дешрет, пробудившийся в нем, находит владычицу грез и мечтаний в личности Кавеха. В голове всплывает вся биография соседа, с которой мужчина знаком — с этой самой библиотеки — очень хорошо: на два года старше, без отца, учился на Кшахреваре, закончил с отличием, мать покинула Сумеру, встрял в долги из-за Алькасар-сарая. Аль-Хайтам хмурится сильнее и заключает: ничего божественного в жизни Кавеха нет.       Однако Кавех сам по себе для Алого Короля — божество, избравшее мужской облик. Секретарь закидывает ногу на ногу, добавляя к выдуманной проекции доски улик еще один осколок — себя самого.       «Ты не сосуд, а мое продолжение, новая ветвь» — все-таки звучит голос между ушей. Вкрадчивый, он для Аль-Хайтама предстает фигурой за спинкой стула и опирается смуглой рукой на стол. И как только фантазии на это хватает? Облик Царя размытый и для секретаря не представляет особой важности, но глаза цепляются все равно: высокий, крупный пустынник. Темная кожа, светлые волосы в косах, алые глаза. Фигура Дешрета полупрозрачна и иной раз ее краев не видно между столами: словно выцветает.       Царь Дешрет на него не смотрит. Увлекшись выдуманными образами на проекции Аль-Хайтама, он обходит их с разных сторон, как ребенок в кондитерской лавке: восхищенный, избирательный, а купить не может — за душой ни гроша. Ни единой возможности насладится реальностью.       «Боги могут перерождаться» — между Набу Маликатой, Кавехом и секретарем Аль-Ахмар становится темной тенью. — «Я был сыном неба, сошедшим на землю. После ее смерти, устремив взор на небеса, я раздумывал, вернулась ли она туда, пока не понял, что жизнь, за которую она пожертвовала собой, продолжится в новом русле»       Аль-Хайтам, погруженный в рассказ, перебегает глазами по невидимым связям — лезвиям — и складывает новое суждение: переродился не только Царь Дешрет, но и его возлюбленная фея. Тот как раз тянется к фигурке Набу Маликаты, как будто Аль-Хайтам не видит его правой руки. Проказливый, как школьник, но держится так, чтобы секретарь почувствовал себя лишним. Проведя рукой от девушки к Кавеху, секретарь кивает и задерживает пальцы на образе соседа. Внешнего облика Пушпаватики он не знает, но Аль-Ахмар обрисовывает детали сам: светлые длинные волосы, глаза между сиренью и пурпуром, бледная кожа, средний рост, узкие бедра и тонкая талия. На фоне своего бога она — цветок-сахарок в песчаной буре. Мужчина отмахивается от мысли, что с Кавехом они противоположны тоже. Принимает во внимание суждение только о том, что властительница цветов чересчур похожа на соседа. Что-то екает внутри, но секретарь хмурится — не ему оценивать тело архитектора и сравнивать с женщиной из легенд.       Не ему хотелось бы видеть миловидные черты Маликаты в лице соседа. Кавех с проекции улыбается.       «Для меня загадка тоже, почему именно этот мальчишка» — голос поддакивает сомнениям Аль-Хайтама, но совсем по-другому — с благоговением, в бреду. Царь Дешрет подхватывает руками несуществующие осколки личностей и расстраивается, что те проходят насквозь. Он пытается вновь и вновь, как будто шанс коснуться Кавеха или Пушпаватики действительно есть. В разочарованном лице Аль-Ахмара тоска, отзывающаяся болью в груди. Секретарь не понимает тошноты, подступающей к горлу: привкус прошлого, которое прожил и не отпустил.       Он давно не ребенок и не верит в песни о вечной любви, расписанные на страницах, но в учет берет. Галочка стоит напротив утверждения «люди влюбляются до беспамятства» — и не более. Истина же недосягаема, поэтому у него перед собой ответственность — критически подойти и к этой проблеме тоже. Она заключается в том, что эмоциональный фон Аль-Ахмара в секретаре не укладывается. Потирая переносицу, он понимает, что попросту не испытывал таких же чувств ни к кому, а неопробованное исследовать сложнее.       Аль-Хайтам не проживал дни в чувствах, песнопениях и душевных стенаниях, тем более — в безумии. Вдруг на ум приходит идея: если подвергнуть себя этому, галлюцинации пройдут? Клин вышибается клином. Как ученый, он обязан попробовать, но впервые решится на что-то, даже из любопытства, мужчина не может. Без совета и наставления — бабушка гладит макушку где-то в воспоминаниях — не получается. От Дешрета, конечно, он ничего не услышит путного. Не о чем им болтать: тот ведь теряется при виде Кавеха, как несчастный задира, а при появлении Архонта Мудрости исчезает, прячется голосом в голове носителя.       И это поведение грозы всей Пустыни? Секретарь вздыхает.       — Доброго дня, Аль-Хайтам, — она появляется из ниоткуда, маленькой фигуркой ступая по плитке библиотеки. Секретарь следит за легким шагом богини. В приветствии кивает, довольный расчетами: она явилась в положенное время между приемами у мудрецов. Хотя на периферии потом догадывается, что это не он выловил малую властительницу, а она снизошла к человеческой просьбе.       — Благодарю за ваше время, — Аль-Хайтам под внимательным взглядом не тушуется: его сканируют. Стандартная процедура в стране, где всем правят исподтишка и за знания. — Вы уже поняли, что мне нужна ваша помощь.       Малая властительница Кусанали кивает, и по ее лицу секретарю не ясно, удивлена она или тактично выражает обеспокоенность. Аль-Хайтаму жалости не нужно, но по поводу проникновения в хаос собственных мыслей он испытывает легкий стыд — нормальное чувство, когда в твоей голове зловредный бог.       «Я отказываюсь» — вторит Дешрет маленьким ребенком. Лечение еще не назначено, а он уже распаляется от вида доктора. Нахида вежливо делает вид, что ничего не слышит. И хотя детская внешность присуща здесь только ей, из присутствующих она всех взрослее. Аль-Ахмар на это замечание скручивает секретарю лопатки.       — Когда началось помутнение рассудка? — высокий голосок профессиональному тону не подходит, но Аль-Хайтам уважает подход сумерского Архонта. — Я чувствую разрушающую энергию, но ее источник — не запретное знание или заражение, это что-то посерьезнее.       — После вашего освобождения, — и одергивает себя, чтобы не звучать обвинителем: — Предполагаю, что незадолго до отключения терминала Акаши.       С губ почти срывается: «когда соседа не было в городе». Взгляд Аль-Хайтама перебегает с малой властительницы Кусанали на книжные полки. Выдуманные проекции давно исчезли, но образ Кавеха перед глазами стоит все равно и напоминает о ссоре. Нашел ли этот дурак истину через слухи о произошедшем в Сумеру или поверил секретарю на слово? Последнее почти невозможно представить, как и то, что архитектор признается, где был во время отъезда.       Малая властительница молчит, вероятно, ожидая, когда Царь Дешрет подаст голос, но тот догадливо не открывает рот.       — Не волнуйся, — зачем-то успокаивает, — разрешить эту проблему получится. Расскажи мне подробнее о проявлении болезни. Предполагаю, что это важно проговорить вслух во избежание путаницы мыслей.       Аль-Хайтам совершенно не переживает. Или притворяется, что не переживает. Только сейчас заметно, как сильно бьет мелкая дрожь. Архонт с неизменно одухотворенным лицом следит за метаморфозами секретаря как за диковинной птицей. Любопытство — удел обладателей дендро, и Нахида не исключение. Секретарю она напоминает жадного до знаний ребенка, что увидал раненного сокола. Это не первое ее столкновение с ментальными неполадками людей, но по сцепленным за спиной руками он догадывается — не без помощи Дешрета — о волнении богини.       «В вашем мире что-то фундаментально изменилось» — слушает секретарь с хмурым видом. — «И даже она может лишь догадываться об этом. Небо тут не при чем, иначе бы последствия коснулись не только ее региона».       Нахида даже не скрывает своей элементальной силы: зеленые глаза светятся, проникают в голову мужчины и хватают каждое слово Алого Короля.       «Рукхадевата, я уверен, ответственна за облик нынешнего Архонта» — и будто бы смеется, старый черт. Имя секретарю не знакомо, как и никому в нынешнем мире, но у малой властительницы Кусанали закрадываются подозрения. Может ли запретное знание распространятся мурашками по коже, легким ознобом? Аль-Хайтам не знает, но через секунду богиня берет себя в руки и даже улыбается, жестом призывая говорить.       — В начале нарушился только сон, сейчас — питание тоже. При усилении мозговой активности меня мучают физические боли: живот, лопатки, голова, шея, — Аль-Хайтам делиться подобным не привык, но под взглядом девочки решает продолжить. — Сны стали полностью осознанными, но в них у меня нет контроля над происходящим. Есть риск, что прогрессивное течение болезни приведет к этому и в реальности. Ночами я вижу картины, соответствующие описаниям из легенд, и сюжет сосредоточен вокруг Царя Дешрета и Набу Маликаты. Записей о второй немного даже в Архиве, потому доказать состоятельность каждого видения я пока не могу.       — Да, история Аль-Ахмара во многом утеряна, — Кусанали констатирует факт, но интонация увлеченная. — Будет некорректно положиться на подобный источник знаний, но по сравнению с тем, что имеем, его не стоит списывать со счетов. Я могу судить, что все началось со снов. Ученые из Спандамата уже поднимали вопрос о цикличном течении энергии и ее резонанса не только в пространстве, но и во времени. Здесь применимы даже законы физики: энергия не пропадает в никуда и не возникает из ниоткуда, изменяя лишь форму своего существования. Доказательств этой теории мало, но на практике это выглядит так: все ментальное содержание прошлого воплощения, окончившего жизнь, обрело новое тело, новую жизнь. Сознание сублимирует знания… — запинается, — Царя Дешрета через сны. По крайней мере, сначала. Сейчас же импульсов стало больше, как я могу судить, и они не контролируемы.       — Психосоматика, — секретарь обо всем догадывался, но терпеливо и со знанием дела внимает речи.       — Верно, — малая властительница кивает. — По этой теории твое тело не должно помнить о прошлой жизни и потому негативно отзывается на каждое воздействие психики. Считай, что твой разум все еще находится в переходном состоянии между прошлым и настоящим — для физической оболочки это опасно.       — Есть ли способ вернуть все в прежнее состояние? — Аль-Хайтам стоически принимает даже эту истину, как однажды принял и незастанную смерть родителей. По ощущениям второе далось в разы проще.       — Для этого надо понять, почему начался переход и расщепление личности, — Нахиду на библиотечном стуле едва ли видно, и Дешрет с этого смеется. Губы секретаря — сжатый кулак, чтобы не выдать вслух его гоготание. — Определенно был триггер, побудивший внутреннее противоречие. У меня есть смелая идея, что накопленный стресс, а не внешнее воздействие или заражение, — катализатор для пробуждения Алого Короля.       «Или того, что от него осталось — вот что она сказать хотела» — плюется голос если не в Нахиду лично, то во все ее воплощения. Малая властительница в ответ хмурится, но не реагирует, и Аль-Хайтам, как наблюдатель древней перепалки, предпочитает держаться особняком:       — Я прослежу, когда импульсы наиболее активны, — и вспоминается утренняя сцена на кухне: рубиновые глаза перед собой, вкус чужого запястья на языке, удивление Кавеха напополам со смущением. После всплывает и сон, и сцена более ранняя, когда в гостях Нилу вещает о планах архитектора заняться танцами. Все из этого вырезано в подсознании, потому что подкреплено болью или… удовольствием.       Глаза Нахиды вдруг мерцают зеленым — прозрение, догадка, и Дешрет что-то шепчет за пределами слышимости, их подкрепляя.       Они, что, переговариваются?       — Часто, только испытав боль, мы вынуждены вглядеться в свою лень, невежество, грубость и высокомерие, — вдруг малая властительница заговорила иначе: словно цитирует кого-то или саму себя. Аль-Хайтам совершенно не улавливает мысли впервые за время общения с Архонтом — да с кем-либо вообще. — Но не стоит об этом сожалеть. Твой врожденный дефект не заурядность, а оставленный без внимания конфликт. Попробуй обратить внимание не только на себя, но и на простых людей. В сотрудничестве с… человеком проще отыскать решение.       И добавляет, уподобившись богу контрактов, свою часть сделки:       — Я изготовлю средство, которое смягчит симптомы и ускорит процесс… — подбирать слова мастерице метафор почему-то становится трудно, —… лечения. Твой разум вернется в прежнее состояние точно, но существует риск возникновения побочных действий.       Меньше всего Аль-Хайтаму хочется испытывать на себе экспериментальные средства, но еще меньше — оставлять все как есть. Честно говоря, он измотан вероятностями, коих в жизни стало больше. Секретарь положенным образом раскладывает информацию по полочкам: за отсутствием конкретных действий последует ухудшение состояния и гибель, за употреблением лекарств Архонта — неконтролируемый результат. Резюмируя, Аль-Хайтам приходит к выводу, что выбор у него только один — решительно действовать вопреки желанию не делать ничего и тем более в команде с кем-то.       Его первый шаг к исцелению означает переступить через себя и выработанную, отточенную систему ценностей, чтобы оставить все в руках… удачи. С губ срывается усмешка: он должен рискнуть всем ради эфемерного результата и абстрактной идеи «избавиться от Царя Дешрета». Что за нелепость? Секретарь недоволен раскладом и тасует слова с ловкостью лингвиста:       Он должен рискнуть, чтобы выжить. Так-то лучше. Все ради себя.       — Хорошо, — кивает, примирившись с планом. — Благодарю вас.       Аль-Хайтам уходит, слившись с некоторыми студентами в толпе. Нахида долго смотрит ему вслед и думает, что никто не сможет обмануть секретаря лучше, чем он сам.       Время близится к четырем вечера, когда мужчина в своих рассуждениях заходит в тупик. Как именно ему «обратить внимание на простых людей»? Сидя на скамейке на главной площади Сумеру — сверху возвышается Улица Сокровищ, а там прямой заворот к их дому, — Аль-Хайтам следит за снующим людом. На доске объявлений, что на пролет выше, яркими пятнами привлекают внимание листовки в честь предстоящего праздника. «Фестиваль Искусств», согласованный с Академией… Люди до сих пор отпускают колкости по этому поводу, и винить их в этом нельзя.       Власть переобувается быстро, а вот общественное мнение куда медлительнее. Оно доносится отовсюду: таверны, школы, лавки с продуктами, окна жилых домов. Даже чужеземцы с кораблей — до чувствительных ушей доносится шум порта, — подхватив местные веяния, удивляются:       — Вот так новость! Танцевать теперь можно? То-то я думаю, откуда ходят слухи о новом театральном факультете!       Аль-Хайтам качает головой — привычка прилипает как и скрещенные руки, согнутое на ноге колено. Секретарь не лезет в структуру Академии больше положенного, ведь не его обязанность судить еще один творческий даршан. Он отвлекается на мысль продуктивнее: про театр. Фестиваль будет проводится на нескольких территориях: Большой Базар, за Бригадой Тридцати, на восточном выезде из Сумеру. Эти точки не отличаются от соревнования даршанов за Диадему, которое проходило несколько месяцев назад. Аль-Хайтам сначала вспоминает количество переработанных часов, которые ему не оплатили, а после — компанию Нилу. В последние полгода она почему-то связана с размеренной жизнью секретаря.       «Он желает научиться танцам» — за долгое время это не голос Дешрета, а просто воспоминание, вызванное самостоятельно. Рыжие волосы танцовщицы всегда горят пламенем, таким закатом, какой сейчас за спиной Аль-Хайтама, а глаза — пониманием. Она отлично считывает людей и их состояния, по этой причине в тот вечер смогла пресечь накативший из-за Дешрета приступ боли и галлюцинаций.       — Я проговорилась, простите, — и невинно улыбается, жестикулируя от архитектора к его соседу. Танец рук отвлекает обоих и, что самое главное, Алого Короля. — Кавех ведь хотел сделать тебе сюрприз и сам рассказать, что на время примкнул к Зубраилу. Аль-Хайтам, тебе обязательно стоит посмотреть, как преобразился театр благодаря ему!       Секретарь отнекивается даже сейчас, зацикливаясь лишь на том, как изменилось лицо Кавеха в тот момент: от похвалы зарделся, начал перебивать, отказываясь. Типичное проявление его характера, очевидное настолько, насколько же и разочаровывающее. Но… пятна румянца его щеках умилительные. Этот эпитет Аль-Хайтам катает на языке, как чужеродный фрукт: не может понять, нравится ему или нет. Дешрет на удивление молчит, позволяя о себе забыть.       Почему же успокоили тогда танцевальные жесты Нилу? От чего вынудили подняться с места сейчас и пойти в театр? Может, секретарь уподобился Аль-Ахмару и на хореографию теперь дышит неровно? Привычка винить прошлую жизнь прилипает так же, как вздохи и качание головой, незаметно.       Секретарь все-таки направляется по Улице Сокровищ к кузнице, а оттуда — в темнеющий спуск на Большой базар. По легендам двери туда распахиваются сами, но даже в одиннадцать лет мужчина в это не верил. Он этих дверей боялся из-за неприступности и собственной слабости, решив выкорчевать посредственность тела уже подростком. Теперь перед ним открыто все, к чему потянется рука. Повезло Сумеру, что нет амбиций у действующего секретаря.       — Снова фальшь! — доносится слева, со сцены. — Курош, когда ты научишься чувствовать ритм? Играешь совершенно не в такт! Для чего мы занимаемся по восемь часов?! А ты, Бория, не лучше!       Шейх Зубраил, изнуренный глава театра, обходит в гневе еще несколько имен, пока Аль-Хайтам гладит заскучавшую собаку — Свуф сонно гавкает — и располагается у противоположной стены с доской объявлений. На сцене — пристыженная труппа и несколько носильщиков, попавших под горячую руку. Аль-Хайтаму безразлична причина, по которой их ругают. Глазами он ищет единственный силуэт и найти не может.       «Поднимись повыше» — от неожиданности по затылку бьет мигрень. Секретарь вспоминает, что тело-то умирает. Эта мысль задерживается в голове, когда он украдкой поднимается по круглому завороту к краю сцены. В тени его не видно, зато на обозрении весь состав: едва ли дюжина человек. Значит, номер предстоит сложный и не один. Из мыслей вырывает возглас:       — Кавех! — к Зубраилу подбегает белая фигурка, — Твой выход в этой части, когда группа сделает несколько кругов. Начинаем с предпоследнего акта!       После взмаха руки шейха труппа расходится на выученные позиции, а носильщики рассасываются в тени, прихватив с собой стулья — замена будущим декорациям. О сюжете масштабного выступления, задуманного Зубраилом, секретарь догадывается смутно, в основном с подсказок Дешрета:       «Это про непримиримость ее души. Перед самой кончиной»       Несколько раз люди, подобно насекомым, действительно кружатся по краю, взад и вперед, как единый рой. Алый Король накладывает картинку, где джины и пари увлечены подобным танцем, и все ради того, чтобы ободрить Пушпаватику, свою небесную матерь, в минуты проклятия.       Секретарь ожидает выхода Нилу и ее плавных, чувственных жестов, но на сцене из груды тел вырастает Кавех — бледный, одухотворенный и в легких тряпках, повязанных поверх тонких штанов. Временный костюм не умаляет неожиданной грации. Руки изгибаются, ведя дуги — как крылья — вверх, и на одном движении сосед с колен вскакивает выше головы, закручиваясь на месте с вытянутым носком. Он весь из себя потерянный луч света в потемневшем царстве. Душа, несправедливо оскорбленная. Пальцами Кавех ощупывает в объятиях собственную спину — там, где обычно у рубашки вырез — и в стенании дрожит волнами.       Он — фея.       Он не находит крылья.       Кавех в напряжении гнется дугой. Сердце секретаря екает.       А может, просто тахикардия? Он все-таки не здоров, хотя от вида соседа распаляется. Лихорадка?       Кавех в прыжках — неидеальная диагональ — обходит лотос на полу сцены, по кругу. Под его оголенными ступнями раздаются шлепки в такт музыки, звучащей по бокам базара. Откуда-то благоухает падисарами и лилиями, как если бы под ногами блондина они распускались. Музыка заискивающе стонет минорными нотами, и даже Аль-Хайтам на мгновение увлекается настроением: грустит вместе с выдуманными джинами, париями и Дешретом о том, что Кавех никак не найдет утерянного.       Верните мальчику крылья.       Подарите счастье.       Давайте же, боже, пожалуйста.       Он умоляет.       Архитектор среди выдуманных лабиринтов на пустой сцене найти покой не может. Одним выпадом он знаменует гнев, другой — отчаяние, третьей — депрессию, четвертой — принятие. Пятый жест обрывается к неудовольствию Аль-Хайтама падением. Внутри екает еще раз, уже на пару с Аль-Ахмаром, и оба выдыхают общими губами: падение запланировано в шоу.       Кавех отрывисто бьется рукой об пол, попадая в такт клавишам.       Кавеху больно.       Кавех почти сдался, прибитый к земле.       Последние штрихи сольного выступления заканчиваются циклично, повторяя начало: мужчина с колен вытягивается с небывалой ловкостью, вынуждая Аль-Хайтама следить за каждой показавшейся мышцей, и прячется в круговороте человеческого роя. Так неприкаянную душу, восставшую последний раз, засасывает отчаяние. Акт заканчивается, напоминая секретарю о том, что пора бы начать дышать. Облокотившись на покрытую зеленью Древо, он поверить не может, что сосед действительно станцевал.       На секунду думает, что ничего о нем не знает вовсе.       — Справился! — Зубраил одобрительно хлопает по спине и чуть ли не по голове гладит. — У тебя отличные данные! — и обнимает архитектора — танцора теперь — очень крепко. Аль-Хайтам зачем-то следит за каждым движением руки шейха.       — Я оступился на прыжках, простите, — новоиспеченный артист от чужой теплоты встает на иголки и странно переминается. — Левая нога подводит.       — Я осмотрю ее позже, если не возражаешь, а сейчас отдохни. Нилу! Где Нилу? Вы завершаете выступление вместе! — шейх мажет по спине Кавеха и его волосам, словно рыжая девочка прячется где-то в складках блондина.       — Была здесь недавно! — кричит Фархард откуда-то справа, и возражения, неуверенность Кавеха тают в общей суматохе. Людей в театре Зубраила вечером больше, чем посетителей Большого базара за весь день, и среди возни архитектор — одинокая статуя, разгоряченная и неловкая. Это идет в контраст с его чувственным выступлением. Касания шейха на Кавехе Аль-Хайтам видит отчетливо: словно краской пометили. Голова кружится от пульсирующей мысли:       «Бродяги, дельцы, нищие и богатые, мужчины и женщины — все к ее величию тянулись руками. Она себя отдавала без остатка, но живые — это ненасытные звери, разрывающие мое счастье на куски»       Кто-то помогает Кавеху поправить волосы, другой стучит по спине одобрительно, третья подсказывает, как улыбаться и держать лицо для зрителей — все они предстают грязной массой, окружившей искусство.       «Она, себя не жалея, одаривала всех дарами своей души»       Вот Зубраил вернулся, уже с Нилу, и с ловкостью дирижера очерчивает поле для их общего с Кавехом акта. Секретаря по-прежнему никто не видит: ни его сжатых в замок рук, ни впившихся в кожу ногтей, ни хмурого взгляда.       Ни алых глаз.       Шейх маленьким свертком из сценария ведет вдоль позвоночника Кавеха, и тот выпрямляется по указке. Нилу аккуратно расставляет руки партнера, поддевая подбородок. Кажется, архитектору плохо дается уверенная стойка. Зубраил говорит, что не хватает сноровки, но ничего, Кавех под его руководством подтянется. Звучит шутка про то, чтобы архитектор оставался на полную ставку.       «И на всех глядела отстраненно, не зная, что душа ее растает от постоянного одобрения — я это выучил»       Кавех почти ласково благодарит учителя, и, боги, улыбается так, что никакая проекция не повторит.       «Но именно Я ее приручил»       Он спускается со сцены — с другого пролета — и весело отвечает на возглас со стороны. Светлые волосы, как маяк, приковывают к себе остервенелый взгляд. Аль-Хайтам может и умирает, может и проживает не свою эмоцию, может и отрицает насаженный гнев, но с гадкой мыслью все-таки согласен:       — Ты принадлежишь мне.       И Кавех на тихий шепот оборачивается сквозь толпу: чувствует беду. Две пары красных глаз встречаются в необъяснимой схватке. Аль-Хайтама в тени он все-таки заметил.