Волчонок

      Рейх проснулся с ощущением, что мир лежал на нём всем своим многотонный весом. Спина затекла и ужасно ныла от неудобства жёсткого спального места. В голове чугуном перекатывалась боль, в горле скреблась жажда. Нужно было встать, но совершенно не хотелось. Уткнувшись лицом в пахнущую мылом подушку, немец лежал, закрыв глаза. Ночью его укрыли (Иван, скорее всего), только колючее одеяло больше бесило, чем грело. Казалось, если достаточно долго спать, можно и не просыпаться вовсе. Один вечный умиротворяющий покой бессознания.       — Эй, соня, вставай!       Помяни черта. Его мягко, но настойчиво потрепали за плечо. Интересно, а если не реагировать, то отстанет? Даст ему спокойно гнить на этом предмете пыток?       — Я вижу, что ты не спишь, — Иван усмехнулся, потрепав его волосы.       Рейх грубо его шлёпнул по ладони, отползая к боковине. Открыв глаза, подумал, что в сумраке комната поприятнее выглядела. Сейчас, в свете дня, ажуром расчёркнутого тюлем, из склепа спальня превратилась в замшелый угол нищего дворянина. В свете ещё обнаружились два портрета на стене. С одного смотрела очень статная женщина с мудрым взглядом на бескровном лице, со второго — суровый мужчина, будто рождённый льдом и метелью. По чертам лица Рейх понял, что это родители Ивана и Алексея. Вот только с последним ничего общего. Приёмный, что ли? Это бы оправдывало, как в таком утончённом рассаднике роз затерялся репейник.       — Давай, вставай, — Иван положил рядом с ним стопку одежды. — Умывайся, приводи себя в порядок, будем завтракать.       Немец скептично приподнял за края рубашку, которая была больше него в два раза.       — Извини, — СССР потёр шею, виновато улыбаясь. — Ничего твоего размера в доме не нашёл, хоть мои шмотки со студенчества. Попробую тебе попозже одежду по размеру раздобыть.       Оставив Рейха, Иван ушёл на кухню. Тот же, вздохнув, не нашёл в себе силы хоть как-то сопротивляться. От его одежды уже пахло, да и помялась она за время долгой поездки. Разогнувшись, он обречённо покачал головой: рубашка сползла до колен.       Завтракать Рейху понравилось больше. Яичница порадовала не только желудок, но и вкусовые рецепторы. Ещё очень радовало отсутствие противного ворчуна.       — Лёша на работу ушёл, — Иван обтёр с тарелки желток тонким куском хлеба. — Он главный мастер на заводе! Так что не переживай, дома он редко бывает. Но тебе бы поладить с ним. Он не такой плохой, каким кажется! Просто… Просто.       Рейх изогнул бровь: интересно, что кроется за этим «просто». Одно ясно: таким вредным он был всегда. Тяжело с таким «братцем». Немцу очень повезло: у папы он один был.       И больше никого.       — Сейчас доешь, гулять пойдём, — Иван повернул голову к окну, счастливо щурясь. — Погода — сказка! Может, взбодришься.       Конечно. Солнечные лучи прогреют его боль, да. Боль же, как кусок льда — тает.       На улице было тепло и шумно. Чирикали стаи воробьёв в кустах, дети на площадке резвились, взрослые занимались своими будничными делами. Словно и не было войны.       Рейх помнил, как его родной город крошился. Как выли сирены, гремело оружие. Они не заслужили этого. Советы повёл его в парк, рассказывая о городе. Немец его не слушал. Ему было всё равно.       — А вон там, — Советы радостно указал на какое-то неприметное низкое здание, — танцы по пятницам устраивают. Как-нибудь Зину сюда приведу обязательно! Всех местных девчонок перетанцует! Лихая она у меня, зажигалочка. Ростик не в неё, тихий малый. Но маленький просто, вырастет…       Как же ему плевать. И на «Зинку», и на «Ростика». Чего он пытается добиться? Сопереживания? Радости за чужую счастливую жизнь? Нет, спасибо.       Этот мир ему чужой.       — Как же тут хорошо! — Иван обвёл руками открытую местность. — Глянь только!       Рейх не понимал, чему так радуется Союз. Вокруг грязь, небо словно пылью измазанное дымом из заводских труб. Люди здесь такие же пыльные и серые. Даже зелень парковых деревьев не разбавляла унылый вид. Может, дома тоже не южное солнце, спускающее лучи через ветви пальм, но… Там дом.       Он обязан туда вернуться. Истерев ноги в кровь, изголодав и обессилев, но должен. Неважно, каким путём, здесь и дня больше не останется.       Передохнул и хватит.       Советы вёл его дальше, приведя в центр города. Показал Рязанский Кремль, отвёл в какую-то пирожковую. Пахло там жирно и сдобно, желудок в узел свернулся от тошноты. Люди вокруг в своей крестьянской одежде нет-нет да бросали заинтересованные взгляды на него. Пялились бесстыдно, как на зверька на поводке.       Рейху хотелось выцарапать глаза каждому, только бы перестали. Когда уже закончится этот чёртов день?       — В Москве в школу пойдёшь, — Иван не умолкал ни на секунду. — Образование — это важно! Один класс, тем более. А там институт, карьеру построишь! Станешь уважаемым человеком в обществе.       — Я был уважаемым, — рыкнул Рейх. — Дома. В Берлине. Пока ты не пришёл с армией и не уничтожил мой дом.       Советы замер. Звеня, проскользил трамвай. Мир вокруг двигался со своей пешей размеренностью, а в глазах того словно взорвалась авиационная бомба.       Он умеет впадать в ярость?       — Рейх, — Иван крепко схватил его за плечи, доверительно наклоняясь, — твоя страна напала на мой дом. На моих людей. Ты это понимаешь?       — Понимаю, — немец прямо взглянул в его глаза, зло кривя губу. — Так нужно было.       Союз обречённо помотал головой:       — Так нельзя.       — Скажешь, — его губы изогнулись в презрительную улыбку, — твоя страна так не делала? Для блага своих людей? Для сытой жизни, для того, чтобы показать, кто главнее в мире? Скажешь нет? Соврёшь мне прямо в глаза?       — Рейх, это же…       — То же самое, — он тряхнул плечами, отстраняясь. — Моя страна умирала в нищете. Мою страну душили, как слепого котёнка. Мой отец умирал, потому что отдал всю амфору. До последней капли. И я не жалею, что поступал так же. Если считаешь, что я по твоим дурацким историям о вашей жизни осознаю всё и стану благодарным и верным, — его голос понизился до угрожающего шёпота, — нет.       Советы грустно вздохнул, тихо улыбнувшись:       — Я верю, что да. В своё время.       Рейх закатил глаза: неисправимый. Нет значит нет. Твёрдое и безоговорочное. Он никогда не будет благодарен за свою новую жизнь. Всё, за что мог бы сказать чистое «спасибо», — это за возможность.       Возможность вернуться домой и с новой силой продолжить свою борьбу.

***

      Дома Иван оставил его в покое. Закрывшись в спальне, Рейх думал. Ходя по комнате туда-сюда, представлял свои шаги.       Ему нужны были деньги. Хотя бы на билет на поезд. Не в России, но хоть из ближайшей страны, Эстонии или Финляндии — неважно. Там всем всё равно, кто он и куда по Европе в одиночку собрался.       Шум за дверью отвлёк его внимание. Тихонько выглянув, немец застал самый разгар ссоры братьев.       — Ты обещал не пить!       Алексей недовольно махнул рукой на брата. Стоял неровно, больше привалившись к стене. Из кармана тёмно-синего пыльник торчало горлышко бутылки. И выглядел всё таким же недовольным, только ещё злее.       — Как ты перед малым выглядишь сейчас? — Советы обречённо взмахнул руками, уперевшись в бока ладонями. — Посмотри на себя!       — Видел себя прекрасно, — вяло буркнул Алексей. — Отстанешь от меня или нет? Выпил с мужиками, нормальное дело.       — Тебе нельзя!       — Много чего нельзя! — он тыкнул концом трости в грудь брата. — То, это, всю жизнь по указке! Могу я на своей старости уже отдохнуть нормально?!       — Это не отдых! Лёш, у тебя и так здоровье…       — Чьими заслугами?! — Алексей грубо взял того за грудки. — А?! Напомни-ка мне, кому я обязан быть калекой?!       Интересно. Не так безгрешен славянский святой. Что же он такого сделал? Любезно переломал кости нерадивому братцу?       — Лёш, ты опять…       — Хватит! — Алексей отстранился, бросив, разворачиваясь: — Я к Катюхе. Тошнит от тебя; в собственном доме, как в чужом! Там хоть понимают и ценят.       — Да она тобой пользуется! — Иван схватил его за плечо.       — А я ей, — он оттолкнул брата. — Обоюдно, знаешь такое слово? А? Нет, не знаешь.       Союз пытался его остановить, но хлопок входной двери явно поставил жирную точку в их диалоге. Иван, качая головой и что-то бормоча себе под нос, сел на диван. Рейх оставил его в раздумьях. Поделом. Нечего из себя счастливого дурачка строить.       Немец оглядел комнату. Фарфор вряд ли ценен, как и эти жуткие иконы. Осматриваясь, он бесцельно выдвигал ящики. Бельё, какие-то бумаги. Взгляд зацепился за приподнятый край стопки наволочек.       Коробочка с золотым узором сулила что-то ценное. Под крышкой блеснул орден, напоминавший железный крест, только в центре был наездник с копьём, поражающим какое-то чудовище. Сзади были буквы и цифра «4». Выглядело изделие дорого.       Рейх решительно спрятал его в карман брюк, убрав коробочку обратно. Дело за малым — выскользнуть из дома. Для этого нужно дождаться, когда Иван заснёт. Хорошо, жизнь вознаграждает терпеливых.       За окном тускло мерцал фонарь, комната погрузилась в густой полумрак. Рейх осторожно спустил ноги с ложа, прокравшись к двери: Иван спал на диване, укрывшись простынёй. Судя по тяжело вздымавшемуся боку — спал.       Сейчас или никогда.       Каждый шаг давался с огромным напряжением. Рейх, не мигая, смотрел на спящего, медленно переставляя ноги.       Прокравшись мимо дивана, почти выдохнул.       Сердце замерло. Пружины дивана скрипнули. Немец медленно обернулся. Нет, спит, глаза сомкнуты, рот приоткрыт. Еле выдохнув, он прокрался дальше.       Рейх тревожно смотрел на дверь с поворотным замком. Допотопный механизм мог поднять немало шума.       С замиранием сердца он осторожно толкнул. Дверь тяжело приоткрылась.       Удача была на его стороне в эту ночь.       Осторожно прихватив ботинки, немец выскользнул на площадку.       Только на улице он смог выдохнуть полной грудью. И глубоко вдохнуть свежий ночной воздух.       — Далеко собрался, щенок?       Рейх подскочил, едва не заорав с перепугу. Алексей хмуро глянул на него, медленно затягивая сигарету.       Удача вновь ускользнула.       — Так что? — он грузно поднялся, сплюнув в сторону. — Домой намылился?       — Если так, — Рейх сжал кулаки. — Тебе же лучше, разве нет?       Тот тяжело кивнул. Подошёл к замершему, уперевшись двумя руками в набалдашник. Сверил долгим взглядом сверху вниз.       — Верно, — Алексей ухмыльнулся. — Мне лучше. Но есть нюанс, — он наклонился к злому лицу немца. — Моему брату вошь под жопой не даст успокоиться. Он будет возвращать тебя, ловить. Пока ты не издохнешь, заплутав в каком-нибудь лесу. А лесов у нас много. Густых, диких и коварных. Даже такой волчонок издохнет. С голоду, с морозу, уж сам решай.       Немец ощутил, как грудь тротилом распирает злость. На кой он встал? Разворачивайся и беги. Этот хромоногий точно не догонит. Но что-то в тёмном взгляде приковывало к месту.       — Ты же не идиот, — продолжил монолог калека. — Нет, глаза у тебя очень уж умные. Значит, услышишь, что я тебе скажу. Знаешь, что будет, если уж сойдутся звёзды и ты вернёшься домой? — Рейх мотнул головой. — Ничего. Ты вернёшься туда, где тебе не рады. Где ты никому не нужен. Ни крыши над головой, ни еды. Будешь попрошайкой слоняться по родным улицам, где озлобленные люди сделают тебе больно. Хорошо, если просто убьют. Твоя страна сейчас в такой заднице, разруха после Первой мировой сказочным курортом кажется.       — Я смогу…       — Не сможешь, — Алексей грубо тыкнул его пальцем в лоб. — Думалку включай. У тебя ничего нет, что было — казённое.       Рейх опустил взгляд. Слишком много правды было в его словах.       Когда отец умер, он оказался на улице. Новая власть взяла его под опеку, давая всё. Только бы амфора, сверкая и искрясь, лилась из жил.       — Так что слушай и внимай, — он выпрямился, хмуро смотря в сторону. — Уж перетерпи пару годиков в дикой и грязной стране-враге. Отучись, получи образование. Там, смотри, и путёвку в родные края выгрызешь.       — Тебе с того какая выгода?       Алексей усмехнулся, коварно произнеся:       — Скучно мне. А ты занятный зверёныш.       Рейх поджал губы, зло сверкнув глазами. Больной маразматик.       — Зыркай сколько душе угодно, знаешь же, что я прав, — он говорил расслабленно. — Не обижу, мне это не выгодно. Но попотеть придётся. Готов ли ты ради того потерпеть? Кто знает. Но знай, моё предложение, как тебе вернуться в родные края и при этом жить — самое разумное. Можешь, конечно, следовать своему плану, я даже намёка Ивану не дам, куда ты ушёл. Но знай, отсюда до ближайшей границы Польши или Румынии несколько недель ходу, если не месяц. Выживешь ли столько без нормальной еды и ночлега? Прикидываешь, сколько городов Советского Союза пройти можно? А там ещё Украина. Народ там знатно от вашей гниды натерпелся; испытаешь удачу, что тебя не признают? А поляки? О, знаешь, они очень злопамятные. А твоё миловидное лицо довольно часто можно было в газетах найти. А так, за пару годков, может, поматереешь и не признает никто.       Немец с горечью принимал его слова. Злость успокаивалась, укладываясь в душе ноющей печалью.       — Вижу, принял, — Алексей вдруг грозно добавил. — А теперь отдавай, что спёр.       — Что? — Рейх встрепенулся.       — Дурачка не строй из себя. Стащил же что-то, чтобы на деньги обменять. Отдавай.       Немец нехотя полез в карман. Достав крест, опустив голову, протянул.       — Вот же недоросль, — Алексей покачал головой, бережно сжав орден. — Он же латунный и гроша ломанного не стоит.       Рейх зло закусил губу. Идиот. Нужно было догадаться, что в этой стране…       Удар по затылку был оглушающим. Искры из глаз посыпались, боль воющим остриём прошлась от головы к спине.       Да как он посмел?!       — Ещё раз что-то стащишь, — Алексей опустил трость, — что-нибудь тебе сломаю. Понял?       Морщась от боли и стараясь не заплакать, Рейх кивнул. Смаргивая слезинки, он поднял взгляд на мерзавца.       Тот прямо смотрел в его лицо, не испытывая и капли сожаления.       Рейх понял, что с этой ночи его жизнь будет похожа на каторгу. Благо хоть не бессрочную.       Они молча поднялись в квартиру. Дверь распахнули, заспанный и перепуганный Иван тут же набросился на них.       — Ты куда малого увёл?! — он вцепился за грудки Алексея.       — Подышать, — холодно ответил тот. — Не спалось ему, а мне одному скучно было.       — С… Скучно? — Советы удивлённо выпрямился.       — Точно, — Алексей обхватил плечо притихшего Рейха, потрепав. — Надо же как-то сближаться с племяшкой.       Рейха передёрнуло. Вот козёл. Врал как дышал. Но видеть растерянное лицо Ивана было приятно. Словно тому на голову надели кастрюлю и хорошо так стукнули молотком сверху.       — А… Ладно, — Союз потёр заспанные глаза и строго добавил: — Больше так не делай! Я уже подумал…       — Тебе меньше думать надо, — Алексей сдвинул тростью его в сторону. — От твоих мыслей слишком много последствий.       Иван открыл и закрыл рот, пытаясь как-то отбить такой словесный выпад. Но, видимо, ещё спал на ходу. Вздохнув, он обратился к немцу:       — В следующий раз, — он погрозил пальцем, — лучше молока тёплого попроси! Я уже думал, что ты опять сбежал.       Правильно думал. Только теперь побег откладывался.       Лёжа на диванчике, Рейх рассуждал, что всё можно перетерпеть. Пускай этот Алексей что угодно думает о нём, но он и не догадывается, что нет ничего в мире более крепкого, чем немецкое упрямство и стойкость.